«Не проси взаимности»

А тем временем дома у Нила было не лучше. Он едва переступил порог гостиной, как на него уставились так, будто увидели призрака. — Натаниэль, — строго произнёс Натан. — Я, кажется, ясно сказал, что опаздывать нельзя. От этого имени у омеги всё внутри сжалось болезненным узлом. Здесь он был не Нилом. Здесь он был тем, кем его растили. Натаниэль Веснински. В школе — фальшивка, временное убежище. Дома — клетка. — Простите… пробки на дорогах, — выдавил он, не поднимая взгляда. Натан смотрел на него оценивающе, холодно, как на вещь. А рядом сидел Кенго Морияма — и разглядывал Натаниэля с ленивым, хищным интересом, будто прикидывал, сколько тот стоит. — Приведи себя в порядок, — отчеканил Натан. — Потом спустишься. У нас будет разговор. Не просьба. Приказ. Натаниэль лишь кивнул и поднялся на второй этаж быстрее, чем следовало. Его мутило. Он и так знал, о чём пойдёт речь. Мысли в голове были грязные, тягучие, липкие — от них хотелось выть. Когда он вернулся, его было не узнать. Деловой костюм сидел идеально. Волосы аккуратно уложены. Ни одной лишней складки, ни одного выбившегося локона. Как будто он собирался не в гостиную собственного дома, а на приём в высший свет. Натаниэль сел подальше от Мориямы — но и не слишком близко к отцу. В этой компании ему было физически тяжело дышать. Запах альф давил. Подчинял. Омега в нём сжимался, скулился, требуя подчинения. — Думаю, ты уже догадался, — спокойно сказал Натан. — Но поясню. Он сложил руки на коленях. — Завтра твой последний день в школе. Через неделю ты переедешь в дом своего будущего мужа. Это не обсуждается. — Уговор был до выпуска, — холодно ответил Натаниэль. — У меня ещё четыре месяца обучения. Я не согласен. Это вы нарушаете договор. Про брак с Ичиро он знал с семи лет. Кенго и Натан договорились задолго до того, как он вообще начал что-то понимать. Каким-то чудом Натаниэлю удалось выбить себе эти годы — школу под чужим именем, без брака, без прикосновений. Он цеплялся за них, как за последний глоток воздуха. Про университет он даже не мечтал. Его жизнь была расписана ещё до рождения. — Ты маленький щенок и не смеешь перечить, — рявкнул Кенго, и его альфийский голос ударил по нервам. — Всё решено. Натаниэль усмехнулся. Медленно. Зло. — Будь ты проклят, старик. Клянусь, я отправлю тебя на тот свет раньше, чем тебе отмерено. — Натаниэль! — попытался остановить его Натан. Поздно. Натаниэль показал им оба средних пальца и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью. Сегодня он не хотел ничего. Ни есть. Ни говорить. Ни жить. Утром он, как обычно, собрался в школу. Выйдя на улицу, он столкнулся с отцом. Инстинктивно вздрогнул, опустил взгляд и хотел пройти мимо. — Натаниэль… — голос Натана был тише, почти виноватый. — Если бы я мог, я бы не допустил ни этого брака, ни всего остального. — Не нужно, — резко ответил Натаниэль. — Ты такой же, как и он. Он поднял глаза. — Все вы, альфы, одинаковые. И ушёл. В школе его ждал ад. Шёпоты. Смешки. Взгляды. — Это он? — Тот самый? — Уродец, который влюбился в Эндрю? — Говорят, он за деньги… — Любит, когда его бьют… Слова резали сильнее ножей. Омега внутри него съёживался, чувствовал чужое внимание, чужую жадность. Некоторые альфы смотрели уже не с насмешкой — с интересом. Оценивали. Примеряли. Его тошнило. Он отчаянно хотел оглохнуть. Урок даже не начался, когда Нил сорвался с места. Он вбежал в кладовую. Туда, где было больно. Но хотя бы не было свидетелей. Нил забился в угол, обнял колени. Дышать было тяжело. Хотелось плакать. Хотелось исчезнуть. Дверь скрипнула. Он вжался в стену сильнее, когда увидел Эндрю. Холодный взгляд. Каменное лицо. Запах феромонов — Нил узнал бы его из тысячи. Он давил, ломал, подчинял. — Надо же, — с раздражением произнёс Эндрю. — Врунишка сам пришёл. Соскучился по моим ударам? Нил не ответил. Эндрю схватил его за волосы и дёрнул, заставляя смотреть в глаза. — Ну же, — хрипло рассмеялся Нил. Его улыбка была безумной, а глаза — пустыми. — Давай. Ударь. Забей до смерти. Я буду благодарен. Эндрю замер. — Ты стал скучный, — холодно бросил он и отшвырнул Нила, как мусор. Нил ударился рукой о холодный бетон. Боль была резкой, пронзающей. — Хочешь сдохнуть — верёвка в помощь. Или мост. Или крыша. Выбор богатый. Эндрю ушёл, оставив его в темноте. Первый. Второй. Третий урок. Нил держался из последних сил. Его трясло от взглядов и слухов. Он чувствовал, как мир сжимается, как альфы вокруг становятся опаснее с каждой минутой. Громкий хлопок вырвал его из мыслей. Эндрю швырнул на парту тетрадь. — Оставь себе, — холодно сказал Нил, даже не взглянув на него. — Она мне больше не нужна. Он заметил: тетрадь была новой. Всё переписано. И это почему-то вызвало усмешку. — Ты смеешься надо мной?! — взорвался Эндрю и ударил его по лицу. Мир поплыл. В ушах зазвенело. — Тебе реально это нравится? — прошипел он. — Тогда от клиентов отбоя не будет. Дешёвая шлюха. — Эндрю… — вмешался Аарон. — Не лезь! Нил медленно поднял взгляд. Холодный. Пустой. Такой, будто внутри уже ничего не осталось — ни страха, ни надежды. Эндрю поймал себя на том, что задержал дыхание. Запах омеги изменился — не сладкий, не зовущий, а резкий, металлический, как кровь на языке. Это злило. Это било под рёбра. — Знаешь… — его голос был тихим, почти спокойным, и от этого становилось страшнее. — Это мой последний день в этой школе. Внутри Эндрю что-то дёрнулось, неприятно, резко. Он сжал пальцы в кулаки, ногти вонзились в кожу, но боль не отвлекала. Он коротко усмехнулся. — И мне правда плевать, что про меня говорят. Пусть шепчутся. Пусть придумывают. Пусть видят во мне грязь — я уже к ней привык. Эндрю почувствовал, как напряглась челюсть. Ему вдруг стало жарко. Слишком жарко. Феромоны сорвались сами — грубые, тяжёлые, злые. Он не хотел этого. Тело не спрашивало. Он сделал паузу, будто собираясь с силами. — Но ты… — Нил посмотрел прямо на Эндрю. — Почему именно ты? Почему тебе так нравится ломать меня? Почему ты причиняешь боль, будто это что-то естественное? У Эндрю дрогнула рука. Он ненавидел это. Ненавидел, что тело реагирует. Что запах Нила режет сильнее любого удара. Он сглотнул. — Любить — это преступление? Или преступление в том, что я омега и посмел выбрать не того? Его губы дрогнули, но слёз не было. — Я терпел всё. Каждый удар. Каждое слово. Каждый взгляд. Потому что думал, что если переживу ещё немного боли, если стану тише, удобнее, если сломаюсь правильно — ты перестанешь ненавидеть. Внутри Эндрю что-то трещало. Он скрипнул зубами. Грудь сдавило, будто кто-то сжал сердце пальцами. Он горько усмехнулся. — Какая же это была жалкая иллюзия. Нил сделал шаг ближе. — Я ненавижу тебя, — сказал он ровно. — Ненавижу за то, что ты стал для меня центром мира, даже не зная об этом. За то, что я ждал твоего взгляда, твоего голоса, даже твоих ударов. Ты выжег во мне всё живое — и даже этого тебе было мало. У Эндрю перехватило дыхание. На мгновение он хотел схватить Нила — не ударить. Остановить. Заставить замолчать. Его голос стал ниже, холоднее. — Я желаю тебе однажды полюбить так же сильно, как я. До боли. До удушья. До желания умереть. И чтобы это было невзаимно. Или чтобы этот человек смотрел на тебя так же пусто, как ты смотришь на меня. Или чтобы он умер. Пусть ты просыпаешься каждое утро с этой пустотой внутри и понимаешь, что заслужил её. Он посмотрел на Эндрю в последний раз. Эндрю чувствовал, как сердце колотится слишком быстро. Горло пересохло. Язык будто не слушался. — Пусть твоя жизнь будет настолько паршивой, что ад покажется домом. У Эндрю потемнело в глазах. Запах омеги ударил волной. Колени напряглись, будто готовясь к броску, но он застыл, как зверь перед выстрелом. – И запомни: не ты позволил мне тебя любить. Это я выбрал. И это была самая большая ошибка в моей жизни. Эндрю не смог сказать ни слова. Он стоял, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и впервые за долгое время чувствовал не ярость — а что-то гораздо хуже. Нил отвернулся. — Прощай. Надеюсь, ты забудешь меня так же легко, как ломал. Он взял рюкзак и вышел. Из класса. Из школы. Он не видел смысла оставаться. — Последний день? — зарычал Эндрю. — Врунишка решил сбежать?! Он ударил по парте — та раскололась с хрустом. — Уродец! Эндрю вылетел из класса, но было поздно. Такси уже увозило Нила. Он стоял, глядя вслед, сжимая кулаки так, что кости пальцев могли хруснуть в любой момент. Он не понимал, почему его так это бесит. И почему внутри вдруг стало пусто.