«Не проси взаимности»

Может, это было глупо. А может — единственным разумным выходом. Натаниэль решил вести свою игру. Если от этого брака невозможно избавиться, если его уже поставили перед фактом и заперли в золотой клетке, — он сделает так, чтобы эта клетка стала безопасной. Подконтрольной. Его. Он больше не собирался быть тихим, удобным омегой, которого можно таскать по врачам, обсуждать за спиной и решать за него, будет ли он рожать и для кого. Если его хотят использовать — он позволит. Но по своим правилам. Из комнаты Натаниэль не выходил до самого утра. Когда он спустился к завтраку — событие почти невозможное, — дом будто на мгновение замер. Он выглядел так, словно сошёл с глянцевой обложки: чёрные брюки сидели безупречно, туфли были начищены до зеркального блеска, алая рубашка подчёркивала цвет его кожи. Пуговицы застёгнуты не до конца — ключицы оставались открыты, вызывающе хрупкие. Волосы, как всегда, непослушные, чуть растрёпанные — и именно это делало его ещё опаснее. Сердце Ичиро болезненно дёрнулось. Он не мог оторвать взгляд. Слишком красивый. Слишком близкий. Слишком его. Кенго, напротив, скривился, словно увидел что-то мерзкое. — Доброе утро, — спокойно произнёс Натаниэль, садясь напротив Ичиро. — Натаниэль… всё хорошо? — осторожно спросил тот. Его всё ещё грызла вина, и он боялся даже заговорить о вчерашнем. Натаниэль поднял взгляд и мягко улыбнулся. — Да. А что могло бы быть не так? Папа просто заботился о здоровье нашего будущего ребёнка. Всего лишь отвёз меня к врачу. Здоровье малыша ведь на первом месте. Он говорил легко. Слишком легко. Кенго перекосило. — Ты паразит. Не смей так говорить! — Отец, — голос Ичиро стал холодным, — прошу вас. В последний раз. Не смейте оскорблять моего мужа. Я не хочу, чтобы он нервничал. Это может плохо сказаться на зачатии. Мы ведь не хотим, чтобы ребёнок родился нездоровым. Кенго стиснул зубы, резко поднялся из-за стола и ушёл, хлопнув дверью. Тишина повисла тяжёлая, вязкая. — Для двоих стол великоват, — Натаниэль отвёл взгляд, будто смутившись. — Может, позавтракаем в саду? Если ты не против. — Я… не против, — выдохнул Ичиро. Его взгляд снова скользнул по открытым ключицам. — Клод. Дворецкий появился мгновенно. — Подайте завтрак в сад. Для двоих. — Как прикажете. Через пятнадцать минут. — Клод, — Натаниэль чуть наклонил голову, — а на кухне есть что-нибудь сладкое? — Сильвия пекла вишнёвый пирог. — Какая прелесть, спасибо. Натаниэль поднялся и без колебаний подошёл к Ичиро, взял его за руку. — Пойдём. У тебя сонные глаза. Не выспался? Ичиро сглотнул. Он хотел притянуть его к себе. Слишком сильно. — Всё хорошо, — солгал он. Он шёл за омегой, чувствуя тепло его ладони. Запах Натаниэля — сладкий, мягкий, с едва уловимой горечью — спутывал мысли. Что-то было не так, но Ичиро боялся спросить. Боялся, что тот снова отстранится. В беседке Ичиро сел на диван, пытаясь унять бешеное сердце. Натаниэль сел к Ичиро на колени так естественно, будто делал это уже сотни раз. Его вес был почти невесомым, но от этого прикосновения альфу прошибло сильнее, чем от удара. Тёплые бёдра прижались ближе, ткань рубашки Натаниэля слегка натянулась, открывая больше кожи, чем позволяла приличия. Ичиро напрягся всем телом, стиснул челюсть, заставляя себя не схватить. — Ичиро… — тихо, почти шёпотом. Он почувствовал, как запах омеги стал гуще. Сладкий, мягкий, с лёгкой нотой тревоги — не зов, не просьба, а осторожное приближение. Натаниэль осознанно позволял своему феромону коснуться альфы, но держал грань. Палец омеги лёг на его губы — тёплый, живой. Ичиро замер. — Просто послушай… Прости, что считал тебя бездушным тараном. Мне было тяжело подпускать тебя ближе, поэтому я отвечал холодом. Спасибо, что защищаешь меня. Если бы не ты, в мою голову давно бы прилетела пуля. Когда Натаниэль говорил, его дыхание касалось кожи Ичиро, скользило по щеке, по шее. Альфа ощущал каждую мелочь: как у омеги слегка дрожат пальцы, как напряжено тело, как он контролирует себя, хотя мог бы просто прижаться сильнее. — …я хочу дать шанс нашему браку… Я не говорю, что люблю… но я постараюсь быть достойным омегой. Мужем, которым ты сможешь гордиться. И начну с сегодняшнего дня. Ичиро больше не выдержал. Медленно, словно боялся спугнуть, он положил ладонь на талию Натаниэля. Не сжимая — просто удерживая, давая понять: я здесь. Пальцы другой руки осторожно поднялись выше, скользнули по шее, задержались на ключицах. Кожа там была тёплая, слишком уязвимая. Натаниэль едва заметно вдохнул. Не отстранился. — Я рад, что дождался, — тихо сказал он. — Я не хотел принуждать. Но мне тяжело сдерживаться, когда ты так близко. Он наклонился первым, давая омеге возможность отступить. Натаниэль не отступил. Поцелуй вышел медленным, осторожным. Ичиро коснулся губами его губ — не врываясь, не требуя, словно пробуя вкус. Тёплый, чуть сладкий, настоящий. Натаниэль ответил неловко, с запозданием, неуверенно, но искренне. Его губы дрогнули, он слегка приоткрыл рот, позволяя Ичиро углубить поцелуй — ровно настолько, насколько позволял сам. Ичиро почувствовал, как у него темнеет в глазах. Феромоны вспыхнули — густые, альфьи, тяжёлые, но он тут же сжал пальцы на талии омеги, останавливая себя. Через минуту он резко отстранился, уткнувшись лбом в грудь Натаниэля. Дышал глубоко, шумно, будто только что вынырнул из воды. Руки всё ещё обнимали — крепко, но без давления. — Прости… — выдохнул он. — Я… Натаниэль осторожно положил ладонь ему на затылок. Не как приказ. Как разрешение быть рядом. — Помоги мне… — тихо сказал он, почти смущённо. — Мне нужно подучиться целоваться. Ичиро усмехнулся — коротко, хрипло. — Твоя неумелость… — он чуть сильнее прижал его к себе, — она сводит с ума. И впервые между ними было тепло, а не долг или страх. После завтрака и вишнёвого пирога Натаниэль выглядел непривычно довольным — расслабленным, почти домашним. Он сидел, лениво помешивая чай, и улыбался так, как улыбаются коты после долгого сна: мягко, сытно, но с хитринкой в глазах. — Ичиро, — произнёс он будто между делом, — можно я после библиотеки заеду к отцу? Хочу забрать кое-какие вещи. Они… важны для меня. Ичиро вскинул взгляд. Внутри неприятно кольнуло, но он не стал спорить — слишком дорожил этим редким спокойствием между ними. — Конечно можно, — ответил он после короткой паузы. — Только возвращайся поскорее. Натаниэль поднялся, наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами его щеки. Этот жест был настолько будничным и в то же время интимным, что Ичиро замер, не сразу осознав, что омега уже ушёл. Два часа в библиотеке пролетели незаметно. Натаниэль был собран, сосредоточен, словно всё происходящее — лишь подготовка. Когда он подъехал к дому отца, взгляд сразу зацепился за знакомую машину Тецудзи. Металлический блеск под солнцем неприятно резанул по глазам, но Натаниэль лишь равнодушно пожал плечами. Ну конечно. Как же без гостей. Дом встретил его всё той же гнетущей неподвижностью. Ничего не изменилось — ни мебель, ни запах, ни ощущение, что здесь всегда ждут не его, а удобную версию его самого. Он прошёл дальше и, не скрывая улыбки, произнёс: — Приветствую. Соскучились? Я вот — нет. Натан медленно оторвался от документов, взгляд его был тяжёлым, оценивающим. — Ты, смотрю, по дороге манеры растерял. — Да нет, — Натаниэль усмехнулся. — Их просто никогда и не было. Гены — штука непредсказуемая, ты даже не представляешь. В комнате повисло напряжение. — Прекрати немедленно, — резко оборвал его Натан. — Посиди тихо. Гости скоро уйдут. И только теперь Натаниэль заметил третьего. Рико Морияма. Он сидел прямо, почти демонстративно выпрямив спину, с тем самым выражением лица, которое кричало о превосходстве и презрении одновременно. Взгляд Рико скользнул по Натаниэлю — быстрый, холодный, оценивающий. Впервые он видел мужа Ичиро. Того самого рыжего омегу, о котором Кевин упоминал слишком часто и слишком живо. Каждый раз это раздражало Рико до скрипа в зубах. Он отвёл взгляд с брезгливым видом… и всё же отметил: омега был привлекательным. Не красивее его самого — разумеется, нет. Но достаточно, чтобы зацепить. Натаниэль это почувствовал. И именно в этот момент Натаниэль улыбнулся. Не той мягкой улыбкой, которую видел Ичиро. И не той больной, что доставалась Эндрю. Эта улыбка была расчётливой. Внутри уже выстраивался новый план — холодный, опасный и до безумия точный. Натаниэль был в предвкушении. И на этот раз он собирался играть первым.