На краю страницы

Дома она бросила мокрую куртку на пол, не разувшись, и зажгла свет. Блокнот лежал в руках, как священный предмет — или как доказательство преступления. Он читал. Он писал. Он… знал. Сонха опустилась на колени у низенького столика, включила настольную лампу — ту самую, с тёплым жёлтым светом, что стояла у неё в детской. Руки всё ещё дрожали, когда она осторожно раскрыла блокнот на последней странице. «Я тоже помню такое лето…» Каждое слово — будто написано не карандашом, а голосом. Тихим, уставшим, но искренним. Не «как красиво!», не «как грустно!» — а «я тоже». Просто — я тоже. Она перечитывала строки снова и снова, пока дождь за окном не стал фоном, а комната — тише. Потом встала, заварила боричха — горький, как всегда, — и вернулась к столу. Чай остывал. А в голове рождалась новая мысль. Если кто-то может понять лето, может, он поймёт и осень? Ту самую — когда тебе восемнадцать, мир требует решений, а ты стоишь на перроне без билета, не зная, в какой вагон сесть. Она взяла ручку. Надавила чуть сильнее, чем обычно — будто проверяя: «да, я всё ещё могу писать. Да, мои слова ещё живы.» *** «… именно в этом и есть мой путь.» Сонха отложила ручку. За окном дождь прекратился. На улице запел сверчок — редкий гость в ноябре. Она посмотрела на блокнот, где рядом с её строками жили чужие, но такие родные, карандашные черты. Впервые за долгое время ей не было страшно быть услышанной. Наоборот — ей захотелось сказать ещё.