Часть 5 Формирование команды.
24 февраля 2026 г., 18:23
Учебный год в Академии шиноби подходил к концу; это было дело обыкновенное, даже скучное, и вместе с тем — в этой скуке и обыденности — таилось нечто роковое. Оставался лишь выпускной экзамен, последняя черта, за которой для одних начиналась жизнь, полная славы и опасности, а для других — удел посредственности и забвения. И вот в один из таких предгрозовых вечеров Минато Намикадзе, Четвертый Хокаге, человек, чье имя внушало трепет, сидел в своем кабинете, утопая в бумагах. Он перебирал списки выпускников — длинные, ровные ряды фамилий — и вдруг его взор остановился. Одна из будущих команд оказывалась неполной. Не хватало одного человека. И тогда, в голове его, как нечто неизбежное, созрела мысль о Наруко.
На пустынном полигоне, где вечерний ветер гулял уже по-хозяйски, мелькала одинокая фигура. Это была Наруко. Она пыталась покорить ту самую технику, которая сделала ее отца легендой — Летящего Бога Грома. Она ставила метки, вновь и вновь, в исступлении бросая свое тело сквозь пространство, но скорость, та самая неуловимая божественная скорость, ускользала. Ей казалось, что она слышит смех самой вечности, которая дразнит ее, не пуская за грань. Измученная, разбитая не столько физически, сколько сознанием своего несовершенства, она опустилась прямо на траву. Ветер не дул, а словно бы кутал ее, овевал разгоряченное лицо, и дыхание ее, сперва хриплое и рваное, становилось глубоким, спокойным, почти счастливым. А потом пришла забывчивость — сон, тяжелый и черный, как грех. Очнулась она лишь тогда, когда тени стали длинными, и, ужаснувшись, поспешила домой, чтобы избежать гнева матери, той самой Кушины, чей нрав был подобен огненной стихии.
Дома, когда вся семья собралась за вечерней трапезой — и даже лисица Курама, существо древнее и грозное, присутствовала здесь, как свой, как часть их странного, надрывного, но любящего круга, — Минато нарушил тишину.
— Сегодня, — произнес он, и голос его прозвучал не как приказ, а как начало трудного разговора, — я просматривал именные списки выпускников Академии. — Ну? — Кушина подняла брови, но в ее тоне уже чувствовалась та нервическая живость, которая была ей свойственна. — Много ли новых бойцов готовит нам деревня? — В этом году... выпускников достаточно много, — Минато говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. — Но это, Кушина, не есть повод для одной лишь радости. — И не говори, — вдруг подала голос Курама, и в этом голосе послышалась вековая усталость и мудрость. — Число — ничто. Дух, содержание — вот что важно. А гарантий нам никто не давал. — Курама-сама глаголет истину, — кивнул Минато. — Не все из этих детей станут шиноби. Многие сломаются, многие погибнут, а многие и вовсе не готовы к тому, что их ждет. — Да что там со списком-то? — Кушина всплеснула руками. — Ты нам голову морочишь, Минато! Говори прямо, не томи! — А дело простое, и вместе с тем — щекотливое, — Минато поднял глаза на дочь. — Комплектуют команды по трое. И если считать по ведомости, то одной команде недостает человека. Наруко... без нее — недобор. - Повисла тишина, звенящая, как натянутая струна. Курама, прищурив свои лисьи глаза, изрек: — Значит, час настал. То, к чему мы готовились.
Минато кивнул, соглашаясь с приговором судьбы. Он перевел взгляд на дочь, и в этом взгляде была и отцовская нежность, и строгость Хокаге.
— Нару, — спросил он прямо, — готова ли ты? Готова ли принять бремя кунаичи?
Наруко, чья душа еще была полна вечерней усталости и той сладкой горечи от неудачной тренировки, подняла голову. В ее глазах не было страха, но была та серьезность, которая так редко встречается в юности. — Если это... необходимо, — ответила она, и в голосе ее послышался вызов самой себе. — Если команда без меня не состоится — я пойду. — Не просто необходимо, — поправил отец. — Это судьба. Экзамены грядут, а за ними — распределение. — Тогда я согласна, — тверже сказала Наруко, и вдруг в ней проснулась та самая девчоночья, но сильная страсть. — Только... если я буду в одной команде с Саске. С Саске Учиха.
Кушина хитро улыбнулась, но смолчала. Минато же нахмурился не от недовольства, а от деловой сосредоточенности.
— Команды составляет классный руководитель, — пояснил он. — Ирука-сэнсей. Я не властен напрямую менять его решения, но... если ты так хочешь, если для тебя это важно, я поговорю с ним. Я попрошу. — Хорошо, — Наруко кивнула, но мысль ее уже бежала дальше, терзаемая новым вопросом. — А учитель? Кто станет нашим наставником? Кто поведет нас? — А кого бы ты сама желала видеть рядом с собой в бою и в учении? — спросила мать, и в этом вопросе была не праздная любопытство, а попытка понять глубину дочерней души. - Наруко, не колеблясь, ответила с той прямотой, на которую способны лишь чистые сердца: — Я бы хотела, чтобы нас вела ты, мама. Или Курама-сама. — Ох, Нару! — Кушина засмеялась, но в смехе ее слышалась грусть. — Радость моя, я бы пошла с тобой хоть на край света, хоть в самое пекло! Но годы... годы не те, что прежде. Да и форму я свою давно утратила, не та я уже воительница. Удел мой теперь — дом да забота о вас. — Кушина права, — прогудела Курама, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта. — Мы с ней вдвоем вложили в тебя почти все, что знаем. Мы научили тебя главному. Теперь тебе нужен не учитель, а... спутник. Тот, кто пойдет рядом, но не будет мешать. — Я просто... — Наруко опустила глаза, и в этом жесте вдруг проступила та надрывная, болезненная гордость, которая мучила ее. — Я просто не хочу, чтобы мной командовал кто попало. Не хочу наставника, который будет смотреть на наши тренировки... спустя рукава. Которому все равно, станем мы настоящими шиноби или сгинем в первой же миссии. Я не вынесу равнодушия, отец.
Минато смотрел на дочь, и в душе его боролись два чувства: гордость за ее требовательность и острая жалость к ее метаниям. Он встал, подошел к ней и положил руку на плечо.
— Не терзайся, Нару. Я понимаю твою тревогу, — сказал он тихо, но твердо. — Я что-нибудь придумаю. Клянусь тебе. Ты не получишь равнодушного наставника.
- Минато (внутренний монолог) - "Она сказала. Выговорила это прямо, без утайки, как умеют только чистые сердцем или безумцы. Саске. Она хочет быть в одной команде с Саске, с дочерью Фугаку и Микото.
Господи! (Если только позволительно так взывать нам, шиноби, живущим вне церковных стен). Мысль эта, она вошла в меня еще тогда, шесть лет назад, когда Курама-сама, это древнее, всевидящее существо, открыла мне правду. И с тех пор она живет во мне, как заноза, как червь, который точит сердце по ночам. Моя дочь... моя маленькая Нару... она никогда не полюбит юношу. Она свяжет свою жизнь не с тем, кто продолжил бы наш род, а с девушкой, с такой же, как она сама.
Сначала я не понял. Я метался, я искал причину в себе, в воспитании, в том, что мы, быть может, слишком сильно ее опекали или, напротив, недодали чего-то важного, материнского или отцовского тепла. Я корил себя, я готов был разорваться от этой внутренней пытки. Но Курама-сама, она остановила меня тогда. Она сняла с моей души этот камень личной вины, но взамен положила другой, еще более тяжелый.
— В клане Узумаки, — сказала она своим глубоким, как бездна, голосом, — ценят не столько продолжение рода в грубом смысле, сколько чистоту крови, сохранение линии. То, что ты, Минато, сумей добиться руки Кушины — это твоя заслуга, но и редчайшее исключение. Ты прошел испытание, ты доказал, что достоин нести эту кровь дальше. Но законы крови, они сильнее наших желаний.
И тогда я вспомнил. Вспомнил историю Мито-сама, великой Мито Узумаки, которая стала женой Первого Хокаге, Хаширамы Сенджу. Это был не просто брак по любви, это был союз, договор, скрепленный печатями судеб двух величайших кланов. Мой же союз с Кушиной... я спас ее. Я вырвал ее из рук шиноби из Кумо, рискуя жизнью, и тогда, в тот миг, когда она посмотрела на меня, я увидел не просто благодарность — я увидел доверие. Я завоевал его кровью и потом. И этого оказалось достаточно, чтобы великий клан Узумаки принял меня.
Но с Наруко — иная бездна. Из-за того, что она Узумаки, из-за самой ее крови, за ней начнется охота. Я знаю это, я чувствую это каждой клеткой своего тела, каждой прожилкой своего шинобского чутья. Если в Киригакуре, в этой Кровавой деревне Тумана, прознают, что она владеет не только силой Узумаки, но и Геномом Льда, которому ее обучила сама Цунаде-сама... Боже! Они захотят заполучить ее. Они придут за ней, как шакалы, как псы, учуявшие запах редчайшей дичи. Да, она сильна. Да, Цунаде-сама, наша несравненная принцесса, передала ей свои знания. Но что, если Кири приведет не отряд, не роту, а целую армию? Что, если они окружат деревню, и нашим силам придется выбирать между спасением одного ребенка и защитой всего селения?
И это еще не всё. Есть другой страх, столь же острый. Наруко, моя девочка, она слишком много знает. Она погружена в историю своего клана, в летописи Узумаки, полные боли, крови и былого величия. И я боюсь — до дрожи, до холодного пота боюсь, — что эти знания, эта память предков, говорящая в ней, подтолкнут ее к безумству. Мечи Тумана. Семь легендарных мечей. Она может возомнить, что должна вернуть их, собрать, как реликвии, как искупление за страдания своего народа. Она может нацелиться на них, и тогда... тогда ее уже не остановит никто.
Значит, нужен наставник. Не просто учитель, который покажет, как правильно держать кунай или плести печати. Нужен тот, кто станет ее тенью. Ее ангелом-хранителем, но без крыльев — с мечом наготове. Тот, кто будет обучать ее, делать сильнее, но при этом, скрытно, незримо, оберегать от той охоты, что непременно начнется. Тот, кто поймет всю глубину пропасти, над которой она стоит, и не даст ей сорваться. Где же мне найти такого человека? Или... он уже есть?"
На следующее утро Наруко поднялась рано — в тот час, когда тени еще длинны, а воздух прозрачен и свеж, словно сама природа еще не решила, какой ей быть сегодня: ласковой или суровой. Она собиралась отправиться с отцом в его кабинет, в это святилище власти, где решаются судьбы деревни, и, быть может, сегодня — ее собственная судьба.
Она стояла перед зеркалом.
И вот что странно: в комнате, залитой утренним светом, перед стеклянной гладью стояла не просто девушка, собирающаяся на деловую встречу. Перед зеркалом стояла она сама — Наруко, дочь Минато и Кушины, последняя кровь Узумаки в этом поколении, и вместе с тем — существо, уже несущее на себе печать чего-то большего, чем просто юность.
Длинные волосы ее, алые, как сама кровь, как закатное солнце, как память о погибшем клане, были собраны в два высоких хвоста. Они спадали тяжелыми, густыми прядями до самой талии, и при каждом, даже самом малом движении, они колыхались, словно живые, словно в них текла не просто краска, а сама жизнь. И было в этом колыхании что-то одновременно и от юной девчонки, готовой резвиться на полях, и от хищного зверя, готового к прыжку. Да, хищность — вот слово, которое приходило на ум, когда смотришь на нее.
Глаза же ее — глаза были небесно-голубые, чистые, как у ребенка, но взгляд... Взгляд смотрел прямо, открыто, без той деланной робости, которую так любят напускать на себя иные барышни. В этом взгляде не было сомнения. Или, лучше сказать, сомнение в нем было, но такое, какое бывает у человека, привыкшего встречать любую беду лицом к лицу: не страх перед неизвестностью, а вопрос: "Ну, что там еще? Я готова".
На щеках ее, с обеих сторон, отчетливо, даже резко выделялись три тонкие полоски. Отметины. Знаки. Клеймо той силы, что жила внутри нее, той самой, о которой шептались в деревне, которую одни боялись, другие почитали, но никто не смел обсуждать вслух при ней. И эти отметины, они не портили ее лица — напротив, они придавали ему ту особую, трагическую завершенность, какая бывает у людей, отмеченных судьбой.
И странное дело: глядя на нее, вы бы дали ей не больше пятнадцати, но взгляд... этот взгляд был собран, сосредоточен, как у человека, который уже заглянул в такие бездны, о которых иные старики и не подозревают. Она знала больше, чем следовало бы знать в ее возрасте. Она чувствовала больше, чем можно вынести. И это чувство — оно читалось в каждой черте ее лица, в каждой линии ее молодого, но уже напряженного тела.
Одежда на ней была простая, даже бедная, если судить по понятиям щеголей: облегченная тренировочная форма. Куртка оранжево-синяя, с расстегнутым воротом, открывавшая шею, — не для кокетства, нет, а для свободы, для того, чтобы ничто не мешало дышать, когда сердце колотится в беге. Темные шорты, открывающие сильные, но не грубые ноги, с набедренным креплением, где покоилось снаряжение. Стандартный подсумок шиноби на бедре — вещь обыкновенная, но на ней он сидел как-то иначе, словно бы составлял единое целое с ее телом.
Все в этой одежде было подчинено одному: скорости. Не защите, не красоте, не удобству ради покоя — а именно скорости, мгновению, тому самому движению, которое опережает мысль. Это был костюм человека, чей бой — это танец на грани невозможного, чье оружие — само время, сжатое в точку.
И стойка ее... Боже, как она стояла! Казалось, она отдыхала, стоя на месте, но в каждом мускуле, в каждом суставе чувствовалась та особая, пружинистая готовность, когда человек даже в покое остается на полшага от движения. Она не стояла — она ждала. Она не дышала — она прислушивалась к тому ветру, который был нужен ей для прыжка.
Я смотрел на нее и думал: вот она, моя дочь. Вот это существо, которое я произвел на свет, которое я обязан защитить, и которое, я знал это, уже никогда не будет нуждаться в моей защите так, как нуждаются другие дети. Ибо она уже была готова. Готова исчезнуть в любой миг, оставив после себя только легкое колебание воздуха — и, быть может, боль в тех сердцах, которые ее любят.
— Я готова, отец, — сказала она, обернувшись, и в голосе ее не было вопроса. Была только готовность. Готовность ко всему.
Когда они вышли из дома, утро уже окончательно вступило в свои права, но какое это было утро! Оно не было ни радостным, ни печальным — оно было обыкновенным, будничным утром большого человеческого муравейника, именуемого деревней, хотя деревней это место можно было называть лишь по привычке. Лавки открывались одна за другой, точно просыпаясь от ночного забытья; сонные приказчики выносили товары, где-то уже звякала монета, слышались первые, еще ленивые, голоса торговок, перекидывающихся ничего не значащими фразами о погоде, о ценах, о том, что у соседа опять не заладилось.
И вот тут начиналось то особенное, что всегда сопровождало прогулки с отцом. Жители, завидев Минато, словно бы преображались: лица их принимали выражение почтительной серьезности, головы склонялись, руки тянулись в приветствии. И в каждом этом поклоне было что-то такое... трогательное и вместе с тем тягостное, точно они кланялись не просто человеку, а своей собственной надежде на защиту, на покой, на то, что завтрашний день не принесет беды. Минато отвечал коротким кивком — движением скупым, но не гордым, скорее усталым, как у человека, привыкшего нести бремя, от которого нельзя отказаться.
И вот, когда они уже приближались к той улице, что вела к Академии, взору их предстала фигура, которую Минато узнал бы из тысячи. Умино Ирука — человек, чье лицо, казалось, навсегда сохранило отпечаток той детской доверчивости, которую так легко ранить и так трудно восстановить. Он шел, погруженный в свои мысли, вероятно, перебирая в уме планы сегодняшних занятий, и потому не сразу заметил приближающихся.
— Ирука! — голос Минато прозвучал не громко, но с той особой, привычной властностью, которая заставляет человека вздрогнуть, словно от внезапного толчка. - Ирука обернулся, и на лице его отразилась целая гамма чувств: от испуга до глубочайшего почтения: — Хокаге-сама! — воскликнул он, и голос его дрогнул. — Доброе утро... Простите великодушно, ради бога, что не заметил вас сразу. Я задумался, знаете ли, о занятиях, о детях... Уж не обессудьте. — Полно, полно, Ирука, — ответил Минато с той мягкостью, которая так удивляла в нем — человеке, способном одним движением уничтожить врага. — Все в порядке. Ты в Академию, я полагаю? — Так точно, Хокаге-сама, — Ирука снова склонил голову, и в этом движении было столько искреннего подобострастия, что становилось даже неловко. — А что... у вас ко мне дело, быть может? — Верно, Ирука, верно. Пойдем-ка со мной, — и в голосе Минато вдруг прозвучала та нота, которая не терпела возражений. — Нам нужно поговорить. В кабинете.
И вот они в кабинете. Это помещение всегда производило на Наруко странное впечатление: с одной стороны, здесь все дышало властью, здесь решались судьбы, здесь лежали бумаги, от которых зависела жизнь тысяч людей; с другой — это был просто кабинет ее отца, где она бывала сотни раз, где пахло деревом и бумагой, и где на стене висела ее детская поделка, которую Минато так и не позволил убрать. Минато сидел за своим столом — огромным, тяжелым, точно трон, облаченный в скромность канцелярской мебели. Рядом с ним, чуть позади, стояла Наруко. А напротив, у самого края стола, словно провинившийся ученик, замер Ирука.
— Знакомься, Ирука, — проговорил Минато, и жест его руки, указывающий на дочь, был исполнен той особой торжественности, какая бывает, когда представляешь миру то, что долго скрывал. — Это моя дочь. — Я Наруко Узумаки-Намикадзе, — произнесла она четко, без тени смущения, и в голосе ее послышалась та же сталь, что и в голосе отца, только тоньше, гибче, еще не закаленная до конца.
И тут случилось то, чего Наруко никак не ожидала. Ирука взглянул на нее — и замер. Лицо его побледнело, потом вспыхнуло, глаза расширились, точно он увидел привидение, и в этом взгляде смешались изумление, недоверие и какой-то почти суеверный страх. Он стоял, раскрыв рот, и, кажется, даже забыл, как дышать.
Ведь вся деревня — да что там деревня, вся округа! — считала, что у Четвертого Хокаге и его супруги Кушины нет и не может быть детей. Слишком яркой была их слава, слишком опасной их жизнь, слишком много врагов точило зубы на них. И вдруг — такое! Оказывается, все эти годы, все эти долгие годы они скрывали, прятали, оберегали это дитя от чужих глаз, от злых языков, от возможных бед. Ирука чувствовал, как земля уходит у него из-под ног от этого открытия.
— Ирука! — голос Минато прозвучал резко, почти как пощечина. — Приди в себя, ради бога! — Да... да... простите, Хокаге-сама! — Ирука заморгал, провел рукой по лицу, пытаясь вернуть себе самообладание. — Простите великодушно, я... я никак не ожидал. Это так... так неожиданно. Вы меня извините. — Бог простит, — усмехнулся Минато, но в усмешке этой не было насмешки, была лишь усталая снисходительность. — Так вот, Ирука, к делу. Мне известно, что в командах будет недобор. Я знаю эту статистику, я слежу за этим. И потому я хочу, чтобы моя дочь сдала экзамен на звание генина. Чтобы она вошла в одну из команд и заняла то место, которое пустует. - Ирука на мгновение задумался, собирая мысли в кучу: — Это... это не проблема, Хокаге-сама, — начал он осторожно, точно ступая по тонкому льду. — Экзамен мы проведем, это дело техники. Но вот теория... Как же быть с теорией? Ведь у нас есть программа, есть требования, есть журналы, в конце концов, которые нужно заполнять. Начальство требует отчетности, сами знаете. — С теорией у нее проблем нет, — ответил Минато спокойно, и в этом спокойствии чувствовалась абсолютная уверенность. — Можешь не сомневаться. — В таком случае... — Ирука перевел взгляд на Наруко, и в глазах его засветилась робкая надежда. — В таком случае, вы не будете против, если я задам ей несколько вопросов? Чисто для порядка, для журнала, чтобы было хоть что-то, за что можно зацепиться, понимаете? Бумаги, они ведь требуют, чтобы в каждой графе что-то стояло. Иначе комиссия потом замучает. - Минато взглянул на дочь. В этом взгляде был вопрос, но также и доверие: — Я не против, — сказала Наруко, и голос ее прозвучал ровно, без вызова, но и без робости. — Я готова ответить на ваши вопросы по теории, Ирука-сэнсей. Спрашивайте.
Забрав Наруко, Ирука повел её по длинным, полупустым коридорам Академии, где каждый шаг отдавался эхом, точно в храме, из которого изгнали верующих. Они приближались к классу, и уже издалека, еще за поворотом, можно было расслышать тот особый, ни с чем не сравнимый гул, который бывает только там, где собрались дети, предоставленные самим себе на короткое время перед началом занятий.
В классе же, когда они подошли ближе, творилось то, что Ирука, вздыхая, называл про себя "обычным балаганом". Но какой это был балаган! Это была не просто детская возня — это была квинтэссенция той самой человеческой комедии, где каждый играет роль, предназначенную ему судьбой, или, точнее, положением в обществе.
Вокруг одной из парт столпилась группа парней. И замечательно было в них то, что не принадлежали они ни к какому клану, не носили гордых имен, не могли похвастаться древней кровью. Простые гражданские, выходцы из тех семей, что кормятся торговлей, ремеслом или мелкой службой. И эти-то юноши, в которых не было ровно ничего примечательного, кроме юношеской горячности и, быть может, некоторой доли наглости, пытались подкатить к той, кто стояла неизмеримо выше их по всем законам этого странного мира, где кровь решает если не все, то очень многое.
Они пытались подкатить к Саске Учиха. Их попытки были жалки и смешны: кто-то отпускал плоские шутки, надеясь вызвать улыбку, кто-то пытался заговорить о пустяках, кто-то просто стоял и глупо улыбался, теребя в руках тетрадь. И все они, все до единого, надеялись на чудо — на то, что она, эта прекрасная, гордая, недосягаемая девушка, вдруг обратит на них внимание, вдруг удостоит их взглядом, словом, улыбкой.
Саске же... О, Саске вела себя с той особенной, ледяной отстраненностью, которая бывает присуща лишь натурам глубоким, либо же натурам, наученным с детства носить маску. Она делала вид, что не замечает всей этой толпы, этого "сброда", как называли их про себя другие девушки, хотя слово "сброд", быть может, слишком жестоко. Она просто не видела их. Ее взгляд был устремлен куда-то в пространство, мимо, сквозь — туда, где не было этих назойливых мух, жужжащих вокруг в тщетной надежде быть замеченными.
И вот другая сторона этой картины. Девушки, одноклассницы Саске, те, кто не был наделен ни ее красотой, ни ее происхождением, — они взирали на это столпотворение с чувством, которое трудно назвать иначе, как злобной завистью. Они фыркали, они скрипели зубами, они перешептывались, бросая в сторону Саске взгляды, полные ненависти и восхищения одновременно. Как же так? Почему ей, а не им? Почему вокруг нее вьется этот рой, а они, такие же девушки, быть может, даже более доступные и простые, остаются в тени? И в этом фырканье, в этом скрежете зубовном слышалась та самая мука человеческая, которая отравляет столько юных душ — мука непризнанной, незамеченной красоты.
И вот она, Саске, среди всего этого гама, среди этой толчеи, среди этих страстей — как отдельный мир, как планета, вращающаяся по своей собственной орбите. Что можно было сказать о ней, глядя со стороны?
Она была девушка с длинными, как ночная тень, черными волосами. Они свободно, почти небрежно ниспадали вдоль спины, и в этой небрежности чувствовалась порода: та, кто знает себе цену, не нуждается в том, чтобы украшать себя лишними ухищрениями. Тёмные глаза её — о, эти глаза! — они были спокойны и внимательны, но в спокойствии этом таилась та особенная глубина, которая заставляет человека невольно задуматься: а что там, внутри? Что скрывается за этой ровной, невозмутимой гладью? Холодная решимость, закалённая испытаниями, — да, быть может, так. Но какими испытаниями? Что должна была пережить эта юная душа, чтобы взгляд её стал таким — не выражающим ни страха, ни сомнения, лишь уверенность и ту тихую отстранённость от мира, которая так поражает в людях, рано познавших одиночество?
Поза её была замкнута — руки скрещены на груди, точно она выстроила вокруг себя невидимый барьер, отделяющий её от всего лишнего, от всего, что не достойно её внимания. И в этой позе не было вызова — была лишь защита. Защита от тех, кто мог бы подойти слишком близко, кто мог бы потревожить тот внутренний мир, который она оберегала пуще любых сокровищ.
Одета она была в тёмно-синий наряд с высоким воротником — строгий, почти аскетичный, но в этой строгости угадывалась та особая элегантность, которая свойственна лишь истинной аристократии, независимо от возраста. Высокий воротник словно отделял её голову, её мысли от тела, от всего земного, придавая облику почти монашескую отрешённость. И белые нарукавники — они резко, даже вызывающе контрастировали с общей тёмной гаммой одежды. Точно два луча света, пробивающихся сквозь мрак, точно напоминание о том, что даже в самой непроглядной тьме может теплиться что-то чистое, незапятнанное.
И во всём её виде, в каждой линии её стройного, но ещё по-детски угловатого тела ощущалась та спокойная сила, о которой так хорошо сказано в древних свитках: не та, что кричит о себе на всех перекрёстках, не та, что бьёт себя в грудь, требуя признания, — а та, что молча ждёт своего часа. Сила, которая копится, зреет, наливается с каждым днём, чтобы однажды, когда придёт время, явить себя миру во всей своей полноте.
И глядя на неё, на эту странную, замкнутую, прекрасную и трагическую в своей юной отстранённости девушку, невольно думалось: что ждёт её впереди? Какая судьба уготована этой душе, уже сейчас носящей на себе печать избранности и одиночества? И дай ей бог, чтобы сила её не обернулась против неё самой, чтобы холодная решимость не заморозила то живое, человеческое, что теплится в глубине этих тёмных, бездонных глаз.
Шум в классе стоял невообразимый. Он не просто был слышен — он заполнял собою всё пространство, он проникал в самые дальние углы коридора, он, казалось, сотрясал сами стены этого старого здания, видавшего на своём веку и не такое. Этот гул, этот гам, этот разноголосый крик двадцати с лишним юных глоток — в нём было что-то почти звериное, что-то от первобытного хаоса, который лишь тонкой плёнкой приличий прикрыт в так называемом цивилизованном обществе.
Умино Ирука и Узумаки Наруко, приближавшиеся к классу по длинному, пустынному коридору, слышали этот балаган за версту. И с каждым шагом, с каждым приближением к источнику этого шума, лицо Ируки становилось всё мрачнее, всё озабоченнее. Он шёл и думал — думал ту особую, тягучую, горькую думу, которая посещала его каждое утро, когда он приближался к этому классу, к этому рассаднику юных страстей и амбиций.
- Опять, — думал он про себя, и мысли эти текли медленно, как патока, обволакивая сознание липкой горечью. — Опять эти парни из простых, из гражданских, из тех, чьи отцы торгуют рыбой на базаре или чинят крыши, крутятся вокруг дочери Фугаку-сана. Вокруг Саске. И ведь что примечательно: они даже не понимают, не осознают всей глубины своего ничтожества в этой ситуации. Им кажется, что они влюблены, что они очарованы её красотой, её статью, её гордой осанкой. Но красота ли им нужна? О, если бы красота! Красота — это то, что можно любить бескорыстно, то, чему можно поклоняться, не требуя ничего взамен. Но они... они смотрят не на неё, не в неё, а сквозь неё — на её фамилию, на её положение, на те блага, которые сулит брак с Учиха.
Ирука вздохнул, и вздох этот вышел тяжёлым, почти старческим, хотя до старости ему было ещё далеко. Он продолжал свой мысленный монолог, и слова в голове его звучали с той особенной, мучительной отчётливостью, какая бывает, когда думаешь о чём-то давно наболевшем.
- Жалкие, — вырвалось у него в мыслях почти со злостью. — Жалкие и смешные в своей простоте. Они думают, что через брак, через постель, через удачное родство смогут вытащить себя наверх, вырваться из той серой массы, в которой родились и в которой, по сути, должны были бы и остаться. Им кажется, что фамилия Учиха — это билет в другую жизнь, пропуск в мир, где не нужно пробиваться локтями, где всё даётся само, по праву рождения. Глупцы! Они не понимают, что Учиха — это не только привилегии, это ещё и бремя, это долг, это вечная готовность к смерти, это тень, которая падает на каждого носящего это имя. Но разве они способны это понять? Они видят только блеск, только внешнее, только то, что лежит на поверхности. А шумят они так, что я уже отсюда, за полкоридора, слышу их гнусавые голоса!
Ирука покосился на Наруко, шагавшую рядом с ним. Она шла молча, с тем особенным, сосредоточенным выражением лица, которое он уже успел заметить и оценить. И вдруг новая мысль, острая, как лезвие куная, пронзила его сознание. Мысль эта была настолько неожиданной, настолько пугающей, что он даже слегка замедлил шаг.
- Но вот парадокс, вот истинная дьявольщина этой жизни! — думал он, и сердце его начинало биться быстрее от этой мысли. — Если они прознают... если до них дойдёт слух, если каким-то чудом или, хуже того, чьим-то злым умыслом станет известно, что дочь самого Хокаге-сама, Намикадзе, Узумаки по крови, сейчас идёт по этому коридору и через минуту войдёт в этот класс... О! Что тогда будет! Тогда эти же самые юнцы, которые сейчас вьются вокруг Саске Учиха, забудут о ней в тот же миг. Они переключатся на Наруко. Как стая голодных псов, учуявших свежее мясо, они бросят прежнюю добычу и ринутся к новой. Потому что кто такая Саске Учиха? Дочь главы клана, пусть великого, пусть могущественного, но всего лишь клана. А Наруко — дочь Хокаге! Дочь самого правителя деревни, человека, чья власть простирается на всё живое в этих стенах! И брак с ней — это не просто билет в высшее общество, это пропуск к самой вершине, это возможность породниться с богом, если позволительно так выразиться.
Ирука почувствовал, как холодок пробежал у него по спине. Он представил себе эту картину: как эти юнцы, эти наглые, самодовольные в своей простоте мальчишки, оставляют Саске и обступают Наруко, как мухи обступают мёд. Как они будут лебезить перед ней, как будут пытаться завоевать её расположение, как будут врать, притворяться, унижаться — и всё ради того, чтобы прикоснуться к власти, чтобы хоть краешком, хоть на миг оказаться в лучах того солнца, которое зовётся Хокаге.
- Боюсь даже представить, что будет, — подумал Ирука с тоской и горечью. — Боюсь представить, сколько грязи, сколько лицемерия, сколько подлости выплеснется на эту девочку, едва только станет известно, кто она. И хорошо ещё, если только подлость и лицемерие. А если ненависть? Если зависть? Если те, кто не сможет добиться её руки, решат, что не доставайся же она никому? О, Господи! И как же защитить их всех — и её, и Саске, и даже этих жалких мальчишек, которые не ведают, что творят?
Он взглянул на Наруко ещё раз. Она шла спокойно, с тем же ровным, уверенным выражением лица. Она не слышала его мыслей, не знала той бури, что бушевала в его душе. И от этого становилось ещё горше, ещё страшнее: она идёт в этот класс, в этот балаган, в этот рассадник страстей, совершенно не подозревая, какая участь её там ждёт, едва только переступит порог.
— Ну, Наруко-тян, — сказал Ирука вслух, стараясь, чтобы голос его звучал бодро и спокойно. — Приготовьтесь. Сейчас вы увидите наших... наших будущих шиноби. — Он запнулся на мгновение, подбирая слово, и закончил с неожиданной горечью: — И всю ту правду, которая за ними стоит.
И едва только дверь класса отворилась, едва только Ирука и Наруко переступили порог этого царства юного хаоса, как случилось нечто необыкновенное: весь класс, вся эта шумная, галдящая, кипящая страстями масса мгновенно затихла. Точно кто-то невидимый накрыл их всех огромным стеклянным колпаком, отсекшим всякий звук. Эта внезапная тишина была столь разительна, столь неожиданна, что казалась почти осязаемой — её можно было трогать руками, ей можно было дышать.
Некоторые из учеников, те, что потолковее или просто поосторожнее, поспешили занять свои места, делая вид, что они и не покидали их вовсе. Другие замерли в тех позах, в которых их застало появление учителя, и теперь стояли истуканами, боясь пошевелиться. Ирука медленно обводил взглядом класс, оценивая обстановку, подсчитывая потери и отмечая про себя, кто где находится и чем занимался до его прихода. Наруко же, стоявшая рядом с ним, также смотрела на этих незнакомых ей детей, на этих будущих товарищей, и в душе её происходила та тихая, почти незаметная работа, которая свойственна натурам наблюдательным и глубоким.
Она смотрела на них и вдруг понимала — не умом даже, а каким-то внутренним чутьём, — почему её мать, Кушина Узумаки, была так решительно против того, чтобы Наруко училась здесь, в этой Академии, среди этих детей, в этой атмосфере... И слово, которое пришло на ум, было нелицеприятным, но точным: в этой атмосфере балагана, толчеи, мелочных страстей и ничтожных амбиций.
И вдруг — о, этот миг! — взгляд её упал на одну фигуру, на одно лицо, которое она узнала бы из тысячи, из миллиона, даже сквозь тьму и туман. Саске. Саске Учиха, её подруга, та, с кем они не виделись... Господи, сколько же времени прошло? Годы, целые годы, которые для детей длятся вечность. И Наруко улыбнулась.
Эта улыбка — она была подобна лучу солнца, пробившемуся сквозь тучи. В ней было столько искренней радости, столько тепла, столько того неподдельного счастья, которое бывает только при встрече с родной душой после долгой разлуки.
И тотчас же, в ту же секунду, несколько парней, те самые, что ещё недавно толпились вокруг Саске, заметили эту улыбку. И — о, заблуждение человеческое, о, вечная наша склонность принимать желаемое за действительное! — они подумали, что эта улыбка, эта ослепительная, солнечная улыбка предназначена им. Лица их вспыхнули румянцем, глупым, самодовольным, жалким румянцем, и они заулыбались в ответ, не понимая, не ведая, как смешны они в этот миг.
Саске же... Саске взглянула на Наруко, и лицо её, обычно такое замкнутое, такое непроницаемое, вдруг преобразилось. Она покраснела — покраснела тем особым, глубоким румянцем, который идёт от сердца, от души, а не от смущения перед толпой. Глаза её, эти тёмные, глубокие, бездонные глаза, блеснули. Блеснули тем светом, который бывает только при встрече с тем, кого действительно любишь, по ком действительно скучал все эти долгие годы разлуки. И в этом блеске, в этом румянце, в этом мгновенном преображении холодной красавицы в живую, трепещущую девушку было столько правды, столько жизни, столько неподдельного чувства, что Наруко поняла: всё хорошо. Всё по-прежнему. Их дружба, их связь — она жива, она ждала их обоих все эти годы.
— Так, — голос Ируки прервал это безмолвное общение, этот разговор душ, который не нуждался в словах. — Это, конечно, несколько необычно, но сегодня у нас новая ученица. Прошу, представься. — Есть! — Наруко выпрямилась, и голос её прозвучал чётко, ясно, без тени смущения. — Я Наруко Узумаки. Будем знакомы.
Просто. Коротко. Без лишних подробностей. Без упоминания отца, без фамилии Намикадзе, которая вызвала бы здесь, она знала, ненужный ажиотаж. Просто Узумаки — этого достаточно. Пока достаточно.
— Хорошо, Наруко, — Ирука достал журнал, раскрыл его на чистой странице и взял в руки перо. — Как я и говорил ранее, я должен задать тебе несколько вопросов по теории, чтобы хоть что-то поставить в этот самый журнал. Бюрократия, знаешь ли, никуда от неё не деться в нашем деле. Ты готова? — Конечно, Ирука-сэнсей. Спрашивайте, — ответила Наруко с той спокойной уверенностью, которая уже успела удивить учителя при первой встрече. — Вопрос первый, — Ирука откашлялся, принимая важный вид. — Кто основал Конохагакуре-но Сато? Нашу деревню Скрытого Листа? - Наруко улыбнулась — но теперь это была не та, тёплая улыбка, предназначенная Саске, а улыбка человека, которому вопрос кажется до смешного лёгким: — Конохагакуре-но Сато была основана двумя Богами мира шиноби, — начала она чётко, словно читала по писаному, но в голосе её чувствовалась жизнь, чувствовалось понимание, — Сенджу Хаширамой и его другом, Учихой Мадарой. - Ирука кивнул и что-то быстро черкнул в журнале: — Второй вопрос. Как звали жену Первого Хокаге? — спросил он, поднимая глаза на ученицу. — Жену Первого Хокаге звали Мито Узумаки, — ответила Наруко, и при этих словах в голосе её послышалась та особая гордость, которая бывает, когда говоришь о своих предках. — Она стала ею после заключения мирных переговоров и союза между кланами Узумаки и Сенджу. - Ирука снова кивнул, и рука его снова заскрипела пером по бумаге: — Вопрос третий, — продолжал он. — Сколько Каге имеется на данный момент в Пяти Великих Странах? — Всего пять Великих Стран и, соответственно, пять Каге, — Наруко говорила ровно, спокойно, но в глазах её загорелся тот огонёк, который бывает у человека, любящего систематизировать знания. — Первое: Четвёртый Казекаге по имени Раса, глава Скрытого Песка. Второе: Четвёртый Мизукаге, Ягура Каратачи из Скрытого Тумана. Третье: Четвёртый Хокаге, Минато Намикадзе из Скрытого Листа. Четвёртое: Третий Цучикаге, Ооноки из Скрытого Камня. И пятое: Четвёртый Райкаге, Эй из Скрытого Облака.
Ирука кивнул в третий раз, и кивок этот был уже не просто механическим движением, а выражением одобрения. Он начинал понимать, что Хокаге-сама не преувеличивал, говоря, что с теорией у дочери проблем нет.
— Четвёртый вопрос, — голос Ирука стал серьёзнее, даже торжественнее. Это был уже не простой вопрос из начального курса. — Что такое природное преобразование чакры? Объясни, как понимаешь. - Наруко на мгновение задумалась, собираясь с мыслями. И когда она заговорила, в классе воцарилась та особенная, почти благоговейная тишина, которая бывает, когда слушают мастера: — Природное преобразование, или по-нашему Сэйсицу Хэнка, — начала она не спеша, с расстановкой, — это продвинутая форма контроля чакры. Она включает в себя формирование и определение своей чакры во врождённом типе природы с изменением её свойств и характеристик для использования в техниках. Это одно из двух необходимых условий для создания или модификации любой техники. Вторым компонентом является преобразование формы. Если природное преобразование меняет саму природу, суть чакры, то преобразование формы изменяет её истинную форму и движение, её способности. - Она перевела дыхание и продолжила, чувствуя, что слушают её не только Ирука, но и весь класс, включая тех самых глупых парней, которые ещё недавно мнили о себе невесть что: — Стихия элементальной чакры обычно имеет суффикс "Тон" — Стиль, обозначающий стихию. Всего существует пять основных природных преобразований, Годай Сэйсицу Хэнка. Это фундамент, основа всех стихийных ниндзюцу. Они настолько важны в жизни шиноби, что каждая из Пяти Великих Стран взяла себе название одной из стихий. - Наруко говорила, и слова её лились свободно, легко, точно она не заучивала их по учебникам, а прожила, прочувствовала каждое: — Каждая природа, естественно, слабее одной и сильнее другой. Стихия Огня, Катон, сильна против Ветра, но слаба против Воды. Стихия Ветра, Фуутон, сильна против Молнии, но слаба против Огня. Стихия Молнии, Райтон, сильна против Земли, но слаба против Ветра. Стихия Земли, Дотон, сильна против Воды, но слаба против Молнии. И наконец, Стихия Воды, Суйтон, сильна против Огня, но слаба против Земли. - Она сделала паузу, чтобы слушатели могли переварить эту таблицу взаимодействий, и продолжила: — Если стихийная техника ставится против другой техники того же уровня, но более сильной природы, то преобладать будет техника превосходящей природы. Однако техника с более слабой природой может пересилить сильную, если она имеет более высокий уровень. Например, огонь может одолеть водную технику, если тот самый огонь усилен техникой ветра. Это называется уравновешиванием, Сосай. Если две техники одной природы и одного уровня сталкиваются, они компенсируют друг друга, нейтрализуют. Но если уровни разные, то высокоуровневая техника не только победит, но и станет сильнее, поглотив слабую. Как Аматерасу, техника высшего уровня Стихии Огня, усилилась, поглотив вражеский Великий Огненный Шар. - В классе стояла абсолютная тишина. Даже те, кто обычно не слушал уроки, теперь ловили каждое слово: — В основе своей, — продолжала Наруко, — чакра каждого человека имеет предрасположенность к одной из пяти природ. Эта предрасположенность может быть генетической, общей для целого клана. К примеру, большинство Учиха имеют предрасположенность к Огню. Свою природу можно определить с помощью особой бумаги из дерева, что впитывает чакру. Реакция простая: Огонь — бумага воспламеняется. Ветер — рвётся надвое. Молния — сминается. Земля — рассыпается гнилью. Вода — становится влажной.
Она говорила ещё долго, объясняя про то, что шиноби не ограничены одной природой, что большинство джоунинов владеют двумя, а великие, такие как Мадара Учиха, Хирузен Сарутоби, Хаширама и Тобирама Сенджу, Муу, Какаши Хатаке и Орочимару, достигли владения всеми пятью обычными средствами. Упомянула и о других путях — Риннегане, Сендзюцу Шести Путей, Шарах Поиска Истины и даже о той ужасной, тёмной технике Страха Земной Ненависти, что позволяет собирать сердца с другими природами чакры. Когда она закончила, в классе стояла мёртвая тишина. Ирука смотрел на неё, раскрыв рот, и перо в его руке замерло над бумагой, так и не дописав последнее слово.
— Господи... — выдохнул он наконец, и в этом выдохе смешались изумление, восхищение и, быть может, лёгкий страх перед глубиной знаний этой удивительной девочки. — Ну, Наруко... Ты... ты просто не перестаёшь меня удивлять.
Когда Наруко закончила свой пространный, обстоятельный ответ, достойный не ученицы Академии, но, пожалуй, иного преподавателя, Ирука медленно обвел взглядом класс. И то, что он увидел, заставило его внутренне содрогнуться — но не от восхищения на сей раз, а от чувства, близкого к отчаянию.
Половина класса... нет, даже более чем половина — добрая две трети детей спали. Спали сном праведников, сном невинных младенцев, сном тех, кому глубоко безразличны и природные преобразования чакры, и взаимодействие стихий, и великие шиноби прошлого.
В первом ряду, уткнувшись лицом в сложенные на парте руки, безмятежно посапывал Шикамару Нара — этот гениальный лентяй, этот философ от безделья, этот мальчик, чей острый ум, по слухам, мог решить любую задачу, но только не задачу собственного пробуждения к активной жизни. Он спал с тем особенным, почти художественным выражением на лице, какое бывает у людей, нашедших свое истинное призвание и предающихся ему со всей страстью души.
А за ним, раскинувшись кто на стульях, кто прямо на партах в самых нелепых позах, спали те самые парни, что еще недавно кружились возле Саске, пытаясь привлечь ее внимание своими жалкими ухаживаниями. Теперь они являли собой картину столь жалкую и одновременно столь комичную, что любой сторонний наблюдатель, вероятно, рассмеялся бы. Но Ируке было не до смеха.
Он смотрел на этих спящих, на этих юнцов, которые, по идее, должны были ловить каждое слово новой ученицы, долженствовавшей стать для них примером, — и чувствовал, как в нем закипает та праведная, учительская ярость, которая так знакома каждому, кто когда-либо пытался влить знания в не желающие открываться умы. Бровь его — левая, кажется, — начала мелко подергиваться. Это был дурной знак. Все ученики Ируки, даже самые нерадивые, знали: если у сэнсэя задергалась бровь — жди беды.
— А НУ ПРОСНУЛИСЬ! — рявкнул Ирука так, что, кажется, стекла в окнах жалобно задребезжали.
Эффект превзошел все ожидания. Спящие подскочили, точно ошпаренные кипятком. Шикамару едва не свалился с парты, хватаясь за воздух руками и хлопая своими сонными, но уже испуганными глазами. Парни из простых семей вскакивали, путаясь в собственных конечностях, и, судя по их лицам, никак не могли сообразить, где они и что вообще происходит.
— Наруко, — Ирука перевел дух, стараясь успокоиться, и голос его обрел обычную, деловую интонацию. — Ты можешь занять свободное место. Любое, какое сочтешь удобным.
Наруко кивнула и, не колеблясь ни секунды, направилась к той парте, где сидела Саске. Она опустилась рядом с подругой — и в этом простом движении, в этом естественном выборе места чувствовалось столько правды, столько нерушимой внутренней связи, что многие, даже самые невнимательные, должно быть, заметили это.
Саске чуть подвинулась, освобождая место, и на миг их глаза встретились. И в этом взгляде было столько сказано, столько передано без слов, что любые приветствия были бы излишни.
— Итак! — Ирука хлопнул ладонью по столу, привлекая всеобщее внимание. Он выпрямился, принял ту важную, официальную позу, которая полагается учителю в ответственный момент, и обвел класс строгим взглядом. — Сегодня, как вы, вероятно, уже догадались, я проведу экзамен на звание генина. Да-да, того самого экзамена, который определит вашу дальнейшую судьбу, ваше будущее как шиноби, как защитников деревни, как воинов, которым предстоит нести бремя ответственности за жизни других! - Он сделал паузу, давая словам улечься в головах учеников: — Экзамен будет состоять из двух этапов, — продолжал Ирука торжественно. — Первый этап — теория. То, что вы только что имели счастье или несчастье слушать, но, судя по вашим физиономиям, не услышали. Второй этап — практика. Где вы покажете, на что способны ваши руки и ноги, а главное — ваша голова, если она у вас вообще чем-то занята помимо пустых мечтаний!
Последние слова явно адресовались тем самым парням, которые еще недавно спали, а теперь пытались принять осмысленный вид, но получалось у них плохо. Ирука достал из своей сумки стопку бланков — чистых, девственно белых, с напечатанными вопросами, ожидающими ответов. И в этой белизне, в этой девственной чистоте бумаги чудилось что-то почти мистическое: вот она, пустота, которую каждому предстоит заполнить собственной душой, собственными знаниями, собственной судьбой.
Он заспешил между рядами, раздавая бланки, словно священник, раздающий причастие. Каждому — свое. Каждому — лист, на котором через час будет написано если не все, то очень многое о его обладателе. Когда последний бланк лег на последнюю парту, Ирука вернулся к своему столу, сел и взглянул на большие настенные часы, висевшие над доской.
— Время пошло, — произнес он с той особенной, торжественной интонацией, какая бывает у судей, оглашающих приговор. — У вас ровно один час. Ровно шестьдесят минут, за которые вы должны доказать, что достойны называться шиноби. Приступайте.
И в классе воцарилась та напряженная, звенящая тишина, которая бывает только на экзаменах — когда скрипят перья, когда морщатся лбы, когда сердца бьются чаще обычного, и когда сама судьба, кажется, заглядывает в каждую склоненную над бумагой голову.
Наруко, получив на руки экзаменационный бланк, не стала томиться ни секунды. Взгляд её скользнул по первому вопросу, затем по второму, по третьему — и чем дальше она читала, тем яснее становилось ей, что все эти испытания, все эти хитроумные задачи, призванные проверить знания будущих генинов, для неё — не более чем детская забава.
И действительно: разве могли эти вопросы, пусть и составленные по всей строгости академической программы, сравниться с тем объёмом знаний, что вложили в неё родители? Разве могли они удивить ту, кого обучала сама Курама, древнее существо, помнящее времена, когда нынешние Каге ещё не родились? Каждый пункт, каждый подвопрос отзывался в памяти готовым, чётким, выверенным ответом — тем самым, который она слышала от отца, от матери, от великого лиса, чей голос звучал в её сознании как набат вековой мудрости.
Но вот что странно: среди всей этой лёгкости, среди этой почти скучной простоты задания, в душе Наруко вдруг шевельнулось иное чувство. Она покосилась на Саске, сидевшую рядом. Подруга её, такая гордая, такая замкнутая обычно, сейчас сосредоточенно хмурила брови над своим бланком, и в этом хмуром выражении читалась не столько трудность, сколько напряжение — то особенное напряжение, которое бывает у человека, привыкшего полагаться только на себя и не желающего просить помощи даже у самых близких.
И тогда Наруко решилась. Движение её было едва уловимо — лёгкое, почти невесомое касание локтем, которым она слегка дёрнула Саске за рукав. И в этом коротком, мимолётном жесте было столько сказано, столько передано без слов: "Смотри. Вот мои ответы. Бери. Я с тобой".
Саске взглянула на неё — взглядом быстрым, острым, но в глубине которого вспыхнуло что-то тёплое, почти благодарное. Она не стала отказываться. Гордость, эта вечная спутница Учиха, на миг отступила перед чем-то более важным — перед доверием, перед дружбой, перед той связью, что соединяла их с детства.
И началась та тихая, незаметная для посторонних глаз работа, которая на экзаменационном языке называется одним грубым словом — "списывание". Но если бы кто-то мог заглянуть в души этих двух девочек в этот миг, он увидел бы не обман и не хитрость, а нечто совершенно иное: помощь, протянутую руку, молчаливый союз двух сердец против равнодушной и строгой системы.
Время текло медленно, как патока, но для Наруко оно пролетело незаметно. Перо её летало по бумаге, оставляя ровные, чёткие строки, и вот уже последний вопрос получил свой исчерпывающий ответ. Она встала. Это движение — простое, естественное — прозвучало в тишине класса как выстрел. Десятки глаз устремились на неё: удивлённые, недоверяющие, завистливые. Как? Уже? Прошло всего ничего, а она уже закончила? Кто она вообще такая, эта выскочка с фамилией древнего клана? Наруко направилась к столу Ируки, и каждый её шаг отдавался в этой напряжённой тишине.
— Неужели есть вопросы? — Ирука поднял на неё глаза, и в голосе его послышалось лёгкое удивление — он явно не ожидал, что кто-то справится так быстро. — Я закончила, — просто ответила Наруко, протягивая бланк. — Но прошло только двадцать минут, — Ирука взглянул на часы, потом на неё, потом снова на часы, точно пытаясь удостовериться, что время не остановилось и не сошло с ума. — Всего двадцать минут из отпущенного часа.
Он взял бланк, и в этом жесте чувствовалась какая-то особая торжественность, точно он принимал из рук ученицы не простую экзаменационную работу, а нечто большее — первый документ, удостоверяющий её право называться шиноби. И в ту же секунду, словно по незримому сигналу, рядом с Наруко выросла вторая фигура. Саске. Она подошла молча, с тем же бесстрастным выражением лица, которое так хорошо умела надевать на себя, когда того требовали обстоятельства. И молча же, без единого слова, положила свой бланк поверх Нарукиного.
— Значит, и ты тоже закончила, Саске? — Ирука перевёл взгляд с одной на другую, и в глазах его мелькнуло что-то... подозрение? Догадка? Но Саске лишь кивнула — коротко, сухо, не проронив ни звука. И в этом кивке, в этом молчаливом подтверждении было столько достоинства, что любой дальнейший вопрос показался бы оскорблением.
Ирука вздохнул. Он, конечно, догадывался, что здесь произошло на самом деле. Но, с другой стороны, разве мог он, простой учитель, уличить во лжи дочь самого Хокаге и наследницу великого клана Учиха? Да и потом... в конце концов, кто из нас в детстве не помогал другу? Кто не протягивал руку в трудную минуту? Быть может, в этом и есть та самая подлинная человечность, которую не в силах отменить никакие экзамены?
— Хорошо, — сказал он наконец, пряча бланки в папку. — Идите на задний полигон и ждите там остальных. Скоро начнётся практическая часть.
И когда две девочки, две подруги, две души, соединённые не только кровью великих кланов, но и чем-то гораздо более важным — верностью и доверием, — покидали класс, Ирука смотрел им вслед и думал: "А ведь из них выйдет толк. Из них обеих выйдет толк. Если, конечно, мир не сломает их раньше времени".
В тот самый час, когда в классе Академии скрипели перья и решались судьбы юных генин, в кабинете Хокаге царила иная атмосфера — атмосфера ожидания, напряжённого, сосредоточенного, почти хищного. Здесь собрались те, кому предстояло принять в свои руки эти юные судьбы, повести их дальше, обучить ремеслу, которое для многих станет последним в жизни.
Асума Сарутоби, сын Третьего, куривший свою вечную сигарету у приоткрытого окна и пускавший дым в вечернее небо, — в его ленивой, расслабленной позе чувствовалась та особая, выработанная годами готовность, когда человек умеет отдыхать, но в любой миг готов сорваться с места.
Какаши Хатаке, знаменитый копирующий ниндзя, чей единственный видимый глаз был устремлён куда-то в пространство, — он стоял, прислонившись к стене, с той небрежной грацией, которая бывает только у истинных мастеров, не нуждающихся в том, чтобы доказывать своё превосходство.
Юхи Куренай, единственная женщина среди них, чьи тёмные глаза смотрели на мир с той особенной, женской проницательностью, какая недоступна мужчинам, — она сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги, и в этой позе было что-то одновременно и кошачье, и человеческое, и глубоко печальное.
И Майто Гай, этот вечный двигатель, этот сгусток энергии и энтузиазма, который даже в моменты ожидания не мог стоять спокойно, переминаясь с ноги на ногу и что-то бормоча себе под нос о силе юности. Были и другие — те, кто стоял у стен, кто сидел на стульях, кто просто молча ждал, взирая на Хокаге с тем особенным почтением, которое питают к нему все без исключения шиноби деревни.
Минато сидел за своим столом, перебирая бумаги, но мысли его, как легко можно было догадаться, витали далеко от этих канцелярских забот. Он то и дело поглядывал на часы, потом на окно, за которым виднелось здание Академии, и в этом беспокойном движении глаз угадывалось то, что он тщательно скрывал от всех: отцовское волнение.
— Надеюсь, они демонстрируют максимум своих способностей, — произнёс он наконец тихо, почти шёпотом, но в тишине кабинета эти слова прозвучали отчётливо. Он обвёл взглядом коллег, этих сильнейших воинов деревни, и добавил уже твёрже, официальнее: — Следим за процессом, господа. Пусть генины проявят себя. Это их первый и, быть может, самый важный экзамен. — Сенсей, — голос Какаши прозвучал негромко, но в этой негромкости чувствовалась та особенная интонация, какая бывает у человека, который задаёт вопрос, уже зная на него ответ, но желая услышать подтверждение от первого лица. — Я слышал, что ваша дочь сегодня пришла в Академию. Но только на экзамен, не раньше?
Эффект от этих слов был подобен взрыву. Все присутствующие — Асума, Куренай, Гай и остальные джоунины — замерли, обратив взоры на Хокаге. Вопрос Какаши поразил их не столько своей неожиданностью, сколько самим фактом, который в нём содержался. Дочь? У Хокаге-сама есть дочь? И она всё это время... где? Почему никто не знал? Минато выдержал паузу. Он знал, что этот день настанет, знал, что вопросы последуют, и внутренне готовился к ним. Но всё равно — говорить об этом было тяжело. Тяжело, как о давней, ещё не зажившей ране.
— Да, — ответил он просто, и в этом коротком слове уместилась целая жизнь. — Кушина наконец-то дала своё согласие. Своё благословение, если хотите. — Но почему только сейчас? — Асума даже забыл про сигарету, которая так и замерла в его пальцах на полпути к пепельнице. — Простите за любопытство, Хокаге-сама, но... почему так долго? Почему всё это время мы ничего не знали?
Минато вздохнул. Вздох этот вышел тяжёлым, почти старческим, хотя до старости ему было ещё далеко. Он откинулся на спинку кресла и устремил взгляд куда-то вдаль, словно видел перед собой не стены кабинета, а те далёкие, горькие дни, о которых сейчас предстояло рассказать.
— Кушина... — начал он медленно, тщательно подбирая слова, — Кушина до сих пор не забыла те дни. Те страшные, мучительные дни, когда она сама была ученицей Академии. Когда сверстники, эти жестокие, не ведающие, что творят, дети, относились к ней... как к чужой. Как к изгою. Из-за её внешности, из-за её рыжих волос, из-за её клана, из-за всего того, что делало её непохожей на других. - В кабинете стало тихо. Даже Гай, вечный двигатель, замер, поражённый внезапной серьёзностью момента: — Она помнит каждую насмешку, — продолжал Минато, и голос его дрогнул. — Каждый презрительный взгляд, каждое обидное слово, брошенное в спину. Она помнит, как тяжело было пробиваться через эту стену непонимания и жестокости, когда ты всего лишь ребёнок и хочешь одного — чтобы тебя приняли, чтобы тебя любили, чтобы ты был как все. И она поклялась себе тогда, что если у неё когда-нибудь будет дочь... она не допустит этого. Не допустит, чтобы её ребёнок прошёл через то же самое. - Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями: — Поэтому Наруко была изолирована. Не в тюрьме, не в заточении — боже упаси! — но мы оберегали её от этого мира, от этой жестокой среды, где дети, не ведая, что творят, могут сломать душу другого ребёнка. Она обучалась на дому. Я учил её своему искусству, Кушина — своему, а Курама-сама, великий лис, передавал ей ту мудрость, которая накапливалась веками. Она получила образование, которое не даст ни одна Академия. Но... — он снова вздохнул, — но она не знала другого. Не знала этого мира — мира сверстников, мира дружбы и вражды, мира, где нужно уметь постоять за себя не только кулаками, но и словом, и взглядом, и характером. И сегодня... сегодня она впервые вошла в этот мир. Одна. - Какаши, Асума, Куренай — все молчали, переваривая услышанное. И в этом молчании было больше уважения, чем в любых громких словах: — Что ж, — произнёс наконец Какаши, и в его единственном видимом глазу мелькнуло что-то похожее на понимание. — Значит, сегодня особенный день. Не только для генинов, но и для вас, сенсей. И для Кушины-сама. — Да, — Минато кивнул, и на губах его появилась та мягкая, грустная улыбка, которая так редко появлялась на лице Хокаге, но так часто — на лице отца. — Сегодня особенный день. Посмотрим, что из этого выйдет.
Когда письменный экзамен окончился и последний бланк лёг на стол Ируки, ученики потянулись из класса — кто с облегчённым вздохом, кто с тревожным лицом, а кто и с полным равнодушием к тому, что только что произошло. Они вышли на полигон Академии, и здесь, под открытым небом, под высоким солнцем, которое уже начинало клониться к закату, должно было свершиться главное — проверка не книжных знаний, а того, что составляет истинную сущность шиноби: умение владеть оружием и собственным телом.
Полигон представлял собой обширную, утрамбованную площадку, окружённую мишенями из прессованной соломы, деревянными манекенами и разметкой для спаррингов. Ветер гулял здесь свободно, обдувая разгорячённые лица, и в этом ветре чудилось что-то древнее, что-то от тех времён, когда первые шиноби точно так же выходили на подобные площадки, чтобы доказать своё право на жизнь и смерть.
Ирука обвёл взглядом собравшихся. Все были на месте: и Шикамару, который уже успел принять свою обычную ленивую позу, словно экзамен его совершенно не касался; и те самые парни из простых семей, что крутились вокруг Саске и теперь поглядывали на неё с надеждой и страхом одновременно; и Наруко с Саске, стоявшие рядом, как две сестры, как два неразрывных целого.
— Итак, — голос Ируки прозвучал громко, перекрывая шепотки и шорохи, — второй этап нашего экзамена. Здесь, на этом полигоне, я проверю ваши навыки метания оружия и тайдзюцу. Запомните: от того, как вы проявите себя сейчас, зависит не просто оценка в журнале, а ваша будущая жизнь. В бою не будет времени на раздумья — там нужно будет действовать. И действовать безошибочно. - Он сделал паузу, давая словам улечься в головах учеников: — Начнём с метания оружия. Каждый из вас получит по пять кунаев и пять сюрикенов. Ваша задача — поразить мишени с дистанции в десять метров. Цельтесь в центр. Покажите, чему вы научились за годы учёбы.
Ученики выстроились в шеренгу. Ирука лично раздал каждому оружие — холодное, тяжёлое, пахнущее металлом и маслом. И в этом простом действии было что-то почти ритуальное: вот оно, оружие, которое для многих станет спутником на всю жизнь, а для некоторых — и последним, что они увидят перед смертью.
Началось метание. И тут открылась вся правда — та самая, которую не скроешь никакими бланками и теоретическими выкладками. Одни метали точно и уверенно, их руки двигались плавно, глаза были холодны и расчётливы, и каждый кунай, каждая звезда сюрикена вонзались в самое сердце мишени, почти в одну точку. Это были прирождённые бойцы, те, в ком талант соединился с упорными тренировками.
Другие... О, другие представляли собой зрелище жалкое и по-своему поучительное. Они промахивались, их оружие уходило в сторону, зарывалось в землю у подножия мишеней или вовсе улетало куда-то в кусты. Третьи слишком торопились, спешка сбивала прицел, руки дрожали от волнения, и результат был плачевен. Иные, напротив, медлили слишком долго, боясь бросить, и в этой нерешительности чувствовался тот внутренний страх, который в настоящем бою стоит жизни. Но были двое, на которых нельзя было не обратить внимания. Наруко и Саске.
Когда подошла очередь Наруко, она вышла вперёд с той спокойной, уверенной грацией, которая сразу же приковала к ней взгляды всех присутствующих. В руках её кунаи легли, как продолжение пальцев, как часть её самой. Раз — и первый кунай ушёл в полёт, вонзившись точно в яблочко мишени. Второй, третий, четвёртый, пятый — каждый ложился рядом с предыдущим, образуя почти идеальный круг. То же самое повторилось с сюрикенами: звёзды мелькали в воздухе, сверкая на солнце, и каждая находила свою цель с той неумолимой точностью, какая бывает только у истинных мастеров.
Саске не уступала подруге. Её движения были более резкими, более хищными, но от этого не менее точными. Кунаи в её руках словно пели, рассекая воздух, и каждый удар о мишень отдавался глухим, удовлетворяющим звуком. Сюрикены она метала сериями, по три за раз, и все три неизменно попадали в цель, расходясь веером, но оставаясь в пределах зачётной зоны.
Ирука смотрел на них и невольно улыбался — той особенной, учительской улыбкой, которая бывает, когда видишь, что труды твои (пусть и не твои непосредственно) приносят плоды. Эти двое, эти девочки, стоявшие рядом и показывавшие высший класс, были живым доказательством того, что кровь великих кланов — не пустой звук. Но не только кровь. В их движениях чувствовалась та самая выучка, те самые бессчётные часы тренировок, которые превращают просто талантливого человека в настоящего бойца.
— Отлично, — пробормотал Ирука себе под нос, делая пометки в журнале. — Превосходно.
Когда метание оружия закончилось, начался следующий этап — тайдзюцу, рукопашный бой. И здесь время пролетело незаметно. Ученики выходили парами, демонстрируя базовые стойки, удары, блоки, уходы. Сильные показывали ловкость и молниеносную реакцию, их тела двигались с той естественной грацией, которая даётся либо природой, либо изнурительными тренировками. Слабые... слабые спотыкались, пропускали удары, падали, но вставал и продолжали — и в этом упорстве, в этом нежелании сдаваться тоже было что-то истинно шинобское, что-то, что нельзя не уважать.
Наруко и Саске и здесь оказались на высоте. Когда они вышли в паре — не друг против друга, а поочерёдно с разными противниками, — их движения завораживали. Наруко демонстрировала ту особую, текучую манеру боя, которая досталась ей от отца, — казалось, она не двигалась, а перетекала из одной позиции в другую, ускользая от ударов и нанося свои с той неуловимой быстротой, которая и составляет суть стиля Намикадзе. Саске же была более жёсткой, более прямой — в её ударах чувствовалась школа Учиха, та самая, что веками оттачивалась в сражениях и передавалась из поколения в поколение. И когда последний спарринг закончился, когда последние ученики, запыхавшиеся и взмокшие, отошли в сторону, Ирука снова обвёл их взглядом.
— На сегодня всё, — сказал он, и в голосе его слышалась усталость, но и удовлетворение тоже. — Результаты вы узнаете завтра. А сейчас — все свободны.
И пока ученики расходились, кто с радостными криками, кто с понурыми лицами, Ирука смотрел на две фигуры, которые, не сговариваясь, направились к выходу с полигона вместе. Наруко и Саске. Две девочки. Две подруги. Две будущие кунаичи, которым, быть может, суждено изменить этот мир.
— Что ж, — пробормотал он, закрывая журнал, — посмотрим, что скажет Хокаге-сама. Посмотрим, что скажет судьба.
Когда ученики вернулись в класс после практического экзамена, в воздухе висело то особое, тягостное напряжение, которое бывает только в минуты, когда решается судьба. Все знали: сейчас произойдёт нечто важное. Сейчас каждый протянет руку и вытянет не просто бумажку с заданием — вытянет свою судьбу, своё будущее, тех людей, с которыми предстоит делить и хлеб, и кровь, и, быть может, смерть.
Ирука сидел за своим столом. Перед ним стояла небольшая коробочка — простая, деревянная, ничем не примечательная, но в этот миг она казалась средоточием всех надежд и страхов, всех ожиданий и тревог, какие только могли вместиться в детские души.
Один за другим ученики подходили к столу. Каждый протягивал руку — кто с трепетом, кто с показной бравадой, кто с полным равнодушием, — и доставал свой листок. И в каждом этом движении, в каждом взгляде, брошенном на бумажку, читалась целая гамма чувств: разочарование, радость, недоумение, испуг, надежда.
Последним подошёл Шикамару. Он вытянул свой листок с той ленивой грацией, которая не покидала его даже в такие ответственные моменты, мельком глянул на написанное и спрятал в карман, даже не потрудившись изобразить хоть какое-то выражение на лице. И когда последний студент закончил, когда последняя бумажка легла в последний карман, Ирука выдохнул. И ученики выдохнули вместе с ним — так дружно, так согласно, что этот общий выдох прозвучал почти как молитва.
— Сейчас вы можете отдохнуть, — сказал Ирука, поднимаясь из-за стола. Его голос звучал устало, но в этой усталости чувствовалось облегчение человека, сделавшего тяжёлую, но необходимую работу. — Пока я составляю окончательный список команд. Скоро всё решится.
Он вышел из класса, оставив учеников наедине с их мыслями, их надеждами и их страхами. И пока они шептались, переглядывались, перешёптывались, Ирука быстрым шагом направлялся туда, где должно было свершиться главное — в кабинет Хокаге.
Когда он вошёл, взору его предстала картина, достойная кисти великого художника. В кабинете, помимо самого Минато, сидевшего за своим массивным столом, собрались десять джоунинов. Десять сильнейших воинов деревни, десять мастеров своего дела, десять судеб, готовых принять в свои руки судьбы тех, кто только что вышел из стен Академии.
Асума Сарутоби, как всегда, курил у окна. Какаши Хатаке стоял, прислонившись к стене, с книгой в руках, но глаз его был устремлён на вошедшего. Юхи Куренай сидела на подоконнике, подобрав под себя ноги. Майто Гай переминался с ноги на ногу, излучая привычную энергию. И другие — Могучего Земли, Узуки Югао, та самая, что была известна своим мастерством владения мечом, и прочие, чьи имена были на слуху у всей деревни. Минато кивком указал Ируке на место и жестом пригласил к разговору.
— Итак, Ирука, что скажешь? — голос Хокаге звучал ровно, но в глазах его читалось то самое отцовское волнение, которое он так тщательно скрывал от посторонних. — Как прошёл экзамен? - Ирука перевёл дух и начал свой доклад. Говорил он обстоятельно, с той учительской дотошностью, которая позволяла не упустить ни одной важной детали: — В этом году, Хокаге-сама, все студенты показали себя хорошо, — сказал он, и в голосе его слышалась гордость за своих подопечных. — Конечно, были и слабые места, были и те, кто мог бы стараться больше. Но в целом — уровень достойный. А кое-кто... кое-кто проявил себя наилучшим образом. Превзошёл все ожидания. - Он многозначительно посмотрел на Минато, и тот понял: речь идёт о Наруко: — Ты уже составил список команд? — спросил Минато, переходя к делу. — Предположительный список я составил, Хокаге-сама, — Ирука протянул бумагу. — Нужно только ваше одобрение и... распределение наставников. — Озвучь его, — Минато откинулся на спинку кресла, приготовившись слушать. — Вслух. Чтобы все слышали. - Ирука развернул список, и в кабинете воцарилась та особая, торжественная тишина, какая бывает при оглашении важных решений: — Команда первая, — начал он, и голос его звучал чётко, как на плацу. — В ней состоят... - Он называл имена, одно за другим. Минато слушал внимательно и после каждой названной команды обращался к джоунинам: — Эта команда твоя, Асума. — Эта твоя, Куренай. — Эту возьмёшь ты, Гай. — А этой командой займётся Могучего Земли.
И каждый кивал в ответ, принимая свою ношу, свою ответственность за те юные души, что были вверены их попечению.Но когда Ирука дошёл до шестой команды, Минато вдруг поднял руку, останавливая его.
— Команда шесть, — прочитал Ирука, повинуясь жесту. — Сай, Шин и Сора из Храма Огня. — Эта команда твоя, Какаши, — сказал Минато, и в голосе его прозвучала та особенная интонация, с какой обычно поручают самое ответственное. - Какаши лишь кивнул, даже не отрываясь от своей книги, но все знали: этот кивок значит больше, чем любые слова: — Что касается команды семь, — продолжал Минато, и в кабинете вдруг стало тихо, так тихо, что, казалось, слышно было, как бьются сердца всех присутствующих, — пусть она прозвучит последней. Продолжай, Ирука. - Ирука кивнул и продолжил перечисление, хотя голос его слегка дрогнул — он понимал, почему седьмую команду отложили напоследок: — Команда восемь, — читал он. — Киба Инузука, Шино Абурами и Хината Хьюга. — Эта команда твоя, Куренай, — Минато взглянул на женщину у окна, и та кивнула в ответ, принимая под своё крыло троих, среди которых была и наследница главной ветви Хьюга. — Команда девять, — продолжал Ирука. — Хьюга Неджи, Тен Тен и Рок Ли. — О! — воскликнул Майто Гай, и глаза его загорелись тем особенным огнём, который всегда появлялся при мысли о новых учениках. — Эта команда моя! Какая прекрасная возможность взрастить юность! Какая чудесная перспектива! — Да, Гай, эта команда твоя, — улыбнулся Минато, зная энтузиазм своего подчинённого. — Команда десять, — Ирука сделал паузу, прежде чем назвать имена, которые уже стали легендарными в истории деревни. — Шикамару Нара, Яманака Ино и Чёдзи Акемичи. — Тринадцатое поколение Ино-Шика-Чо! — выдохнул кто-то из джоунинов, и в этом выдохе смешались уважение и почтение к древней традиции клановых союзов. — Да, — подтвердил Ирука. — И эта команда... — Твоя, Асума, — закончил за него Минато. Сын Третьего Хокаге кивнул, затягиваясь сигаретой, и в глазах его мелькнуло что-то тёплое — вероятно, воспоминания о собственном учителе, о тех временах, когда он сам был частью такой же легендарной команды. — А что насчёт команды семь, Хокаге-сама? — спросила Юхи Куренай, не выдержав напряжения. — Мы все ждём. - Минато взглянул на Ируку, и тот, поняв немой приказ, зачитал последние имена: — Команда семь... — голос его дрогнул, но он справился с волнением. — Наруко Узумаки, Саске Учиха и Сакура Харуно.
В кабинете повисла тишина. Три имени. Три судьбы. Дочь Хокаге, наследница великого клана Учиха и... простая девочка из гражданской семьи, Сакура Харуно, ничем доселе не примечательная, но, видимо, показавшая на экзамене нечто такое, что заставило Ируку включить её в эту элитную команду.
— Эта команда, — Минато обвёл взглядом присутствующих и остановил его на женщине-самурае, которая до сих пор стояла молча, словно тень, — твоя, Югао. Узуки Югао.
Югао вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна. Её глаза, обычно такие спокойные, почти безжизненные, вдруг вспыхнули — то ли удивлением, то ли пониманием той ответственности, которую на неё возлагают.
— Я... — начала она, но Минато остановил её жестом. — Ты справишься, — сказал он просто. — Я знаю. - И в этом "я знаю" было столько уверенности, столько доверия, что Югао лишь молча кивнула, принимая свою судьбу: — Все вы, — Минато поднялся из-за стола и обвёл взглядом джоунинов, — можете забрать своих студентов после обеда. Сегодня они станут генинами. Сегодня начнётся их новая жизнь. И от вас, от вашего умения, от вашего терпения и мудрости зависит, какой эта жизнь будет. Он сделал паузу и добавил тише, почти шёпотом, но так, что услышали все: — Берегите их. Они — наше будущее.
Когда распределение в кабинете Хокаге завершилось и последний джоунин получил своё назначение, Ирука поспешил обратно в класс. Сердце его билось учащённо — не от быстрой ходьбы даже, а от того предчувствия, которое всегда охватывает учителя в минуты оглашения важных решений. Он нёс в руках список, утверждённый самим Хокаге, список, который должен был определить судьбы двадцати с лишним юных созданий на годы вперёд.
Но когда он приблизился к двери класса и заглянул внутрь, то, что он увидел, заставило его сердце не просто учащённо биться — оно едва не остановилось от ужаса и гнева. Картина, представшая его взору, была до боли знакома и вместе с тем ещё более отвратительна, чем обычно. Вокруг Саске снова столпились парни — те самые, из простых семей, которые уже не раз пытались привлечь её внимание своими жалкими ухаживаниями. Но на этот раз к ним присоединился и Киба Инузука — этот самоуверенный, наглый мальчишка из клана Инузука, всегда носивший на лице выражение превосходства и уверенности в своей неотразимости.
И Киба, о, Киба! Он не просто стоял в толпе — он стоял впереди всех, и взгляд его был устремлён не на Саске, как у остальных, а на Наруко. Да, на Наруко, на дочь самого Хокаге! И в этом взгляде читалось то особенное, хищное выражение, какое бывает у человека, который уже выбрал себе добычу и не сомневается, что она достанется именно ему. Ему явно понравилась Наруко, и он, судя по всему, желал заполучить её в жёны — со всей той самоуверенностью, какая свойственна молодым людям, не ведающим, что существуют силы, способные разбить любые их планы.
Ирука почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Нервный срыв, который он так долго сдерживал, подступал к горлу, сжимал виски, заставлял руки дрожать мелкой противной дрожью. Ещё минута — и он бы сорвался, накричал, наговорил бы лишнего, но в последний момент взял себя в руки. Собрал всю свою волю, всю свою учительскую выдержку и рявкнул так, что, казалось, стены задрожали:
— А НУ БЫСТРО СЕЛИ ВСЕ ПО МЕСТАМ!
Эффект был мгновенным. Толпа вокруг Саске рассыпалась, как карточный домик, подхваченный ветром. Парни метнулись по своим местам, задевая друг друга, спотыкаясь, толкаясь, но в считанные секунды все уже сидели за партами, изображая примерных учеников. Ирука перевёл дух, вошёл в класс, закрыл за собой дверь и поднялся на кафедру. В руках у него был тот самый список, ради которого всё и затевалось.
— Я озвучу список команд, — сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё кипело, — который я составил и который был утверждён лично Хокаге-сама. Прошу тишины и внимания.
Он сделал паузу, обводя взглядом притихший класс. И перед тем как начать оглашение, Ирука произнёс небольшую речь — ту самую, которую произносил каждый год перед каждым выпуском. О том, как ему было приятно учить их все эти годы, как он гордится каждым из них, как важно помнить уроки Академии и в дальнейшей жизни. Слова лились гладко, правильно, по-учительски, но он видел: его почти никто не слушает.
И действительно, разве могли эти дежурные фразы сравниться с тем напряжённым ожиданием, которое царило в классе? Каждый думал о своём: мальчики мечтали попасть в одну команду с Саске или с новой ученицей, этой загадочной Наруко Узумаки; девочки надеялись, что их не разлучат с подругами или, наоборот, что они окажутся в компании самых сильных; Шикамару, кажется, вообще ни о чём не думал, уставившись в потолок с видом глубочайшей отрешённости.
А Наруко и Саске... О, эти двое! Они сидели рядом, как и весь экзамен, и слушали Ируку вполуха. Им было важно только одно: чтобы их не разлучили. Чтобы судьба, или Хокаге, или этот список, или какие-то там неведомые силы не встали между ними. И тогда, в тот самый миг, когда Ирука взял в руки бумагу и приготовился читать, Наруко почувствовала, как рука Саске нашла её руку под партой. Пальцы переплелись — крепко, до боли, до хруста суставов. И в этом пожатии было столько отчаянной мольбы, столько надежды и страха одновременно, что Наруко поняла: они сделают всё, чтобы остаться вместе. Даже если список будет против.
— Команда первая, — начал Ирука, и голос его зазвучал торжественно. Он называл имена, одно за другим, и каждое имя встречалось либо вздохом облегчения, либо разочарованным бормотанием. — Команда шесть, — продолжал он. — Сай, Шин и Сора из Храма Огня. Ваш наставник — Хатаке Какаши. — Команда восемь, — Ирука перевёл дух. — Киба Инузука, Шино Абурами и Хината Хьюга. Ваш наставник — Юхи Куренай. - Киба, услышав своё имя, дёрнулся было, но тут же понял, что в его команде нет Наруко, и лицо его вытянулось от разочарования: — Команда девять, — продолжал Ирука. — Хьюга Неджи, Тен Тен и Рок Ли. Ваш наставник — Майто Гай.
Рок Ли, услышав это, буквально воспарил духом. Глаза его загорелись тем особенным, фанатичным огнём, который всегда появлялся у него при мысли о тренировках и самосовершенствовании. Он даже привстал с места, сжимая кулаки и бормоча что-то о силе юности.
— Команда десять, — Ирука сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Шикамару Нара, Яманака Ино и Чёдзи Акемичи. Ваш наставник — Асума Сарутоби. — Тринадцатое поколение Ино-Шика-Чо, — прошептал кто-то из учеников, и в этом шёпоте слышалось искреннее уважение к древней традиции. - И наконец, когда последние имена были названы, когда напряжение достигло своего пика, Ирука произнёс то, чего все так ждали: — И команда семь, — голос его дрогнул, но он справился. — Наруко Узумаки, Саске Учиха и Сакура Харуно. Ваш наставник — Узуки Югао.
Руки Наруко и Саске под партой сжались ещё крепче. Они сделали это. Они остались вместе. И в этом мгновении, в этом коротком миге торжества было столько счастья, столько благодарности судьбе, что слова были просто излишни. Мужская часть класса, напротив, была совершенно раздавлена. Те, кто надеялся попасть в команду к Саске, поняли, что их мечты разбиты вдребезги. Киба, который уже видел себя мужем Наруко, сидел с таким лицом, словно его только что лишили всего, что было ему дорого. Парни из простых семей переглядывались с выражением глубочайшего разочарования.
Наруко, заметив это, усмехнулась. Усмехнулась той особенной, горькой усмешкой, которая бывает у людей, понимающих больше, чем следует. И в голове её, пока Ирука продолжал говорить что-то о том, что наставники заберут учеников после обеда, уже крутились мысли, одна другой тревожнее:
- «Это таким вот образом отец хочет обезопасить меня? — думала она, глядя на разочарованные лица парней. — Или он боится, что Киригакуре-но Сато уже прознали про мой геном? И потому ставит мне в наставники не просто джоунина, а мастера меча, воина, способного защитить? Или... или он хочет, чтобы я была окружена девушками, чтобы ни один из этих жалких юнцов не мог приблизиться ко мне?»
— Это весь список, — голос Ируки вырвал её из размышлений. — Ваши наставники заберут вас после обеда. Ждите в классе.
Когда дверь класса отворилась и в проёме показалась она, в комнате вдруг стало тихо — тихо той особенной, напряжённой тишиной, какая бывает при появлении человека, несущего на себе печать иной, высшей реальности. Это была Узуки Югао — женщина, чьё имя знали немногие, но те, кто знал, произносили его с уважением и осторожностью.
Она вошла не как обычный учитель, не как наставник, спешащий познакомиться со своими подопечными. Она вошла как тень, как воплощение той самой скрытой силы, которая охраняет деревню от невидимых врагов. Ибо Югао была не просто шиноби — она была Анбу. Оперативник особого назначения, человек, чья жизнь проходила в тени, чьё лицо редко видели при свете дня, и чьи руки, быть может, не раз обагрялись кровью во имя спокойствия Скрытого Листа.
Форма на ней была проста, но в этой простоте чувствовалась та особенная, выработанная годами скрытность, которая отличает истинных мастеров невидимой войны. Никакого жилета джоунина — этой бросающейся в глаза отметины статуса. Только тёмно-фиолетовая куртка с высоким воротом, плотно облегающая стройную фигуру, да защитные вставки на плечах и груди, способные принять на себя удар, если уж до этого дойдёт. Цвет куртки — глубокий, насыщенный, почти чёрный в тени, но с лиловым отливом при свете — словно сама ночь, спустившаяся на землю и принявшая человеческий облик.
На поясе, слева, висели ножны. Длинные, чуть изогнутые, из тёмного дерева, без всяких украшений. И в этих ножнах покоилась катана — не парадное оружие, не игрушка для демонстрации мастерства, а настоящий боевой клинок, прошедший, быть может, не через одно сражение. Даже не видя лезвия, можно было догадаться: эта сталь знает вкус крови. И, вероятно, не однажды.
Волосы её — лиловые, того же оттенка, что и куртка, но чуть светлее, с серебристым отливом — были собраны в аккуратный, строгий хвост. Ни одна прядь не выбивалась, ни один локон не падал на лицо — всё было подчинено той суровой дисциплине, которая не терпит небрежности даже в мелочах. И в этой причёске, в этой тщательной собранности чувствовалась натура, привыкшая к порядку, к контролю, к тому, чтобы каждая деталь находилась на своём месте.
Но главное, что поражало в ней, что заставляло сердце биться чаще при одном взгляде, — это глаза. О, эти глаза! В отличие от большинства джоунинов, которых Наруко видела до сих пор, во взгляде Югао не было ни той показной уверенности, какой кичатся иные бойцы, ни той усталой мудрости, какая бывает у ветеранов, ни тем более той глупой веселости, с какой некоторые относятся к жизни. Взгляд её был спокоен. Но спокойствие это было особенным — оно напоминало зеркальную гладь глубокого озера, под которой таится неведомая сила, готовая в любой миг вырваться наружу.
И вместе с тем — цепкий. Да, именно цепкий. Таким взглядом смотрят оперативники Анбу, когда оценивают противника, когда просчитывают варианты, когда запоминают каждую мелочь, каждую деталь, каждую чёрточку, которая может оказаться полезной в будущем. Таким взглядом смотрят люди, привыкшие видеть не только то, что лежит на поверхности, но и то, что скрыто в глубине, — мысли, намерения, страхи, надежды.
И когда этот взгляд остановился на трёх девушках, поднявшихся со своих мест, — на Наруко, на Саске, на Сакуре, — каждая из них почувствовала, что её словно бы просканировали, прочитали, оценили за какую-то долю секунды. Без слов, без движений, без каких-либо внешних проявлений — просто взглядом, который видел больше, чем положено видеть обычному человеку.
— Команда семь, за мной, — сказала Югао, и голос её прозвучал ровно, без интонаций, но в этой ровности чувствовалась та же скрытая сила, что и во взгляде.
Она повернулась и направилась к выходу, даже не взглянув на остальных учеников, даже не удостоив их вниманием. Для неё существовали только эти трое — те, кого ей доверили, за кого она теперь отвечала, кого должна была превратить из вчерашних детей в настоящих шиноби.
И пока три девочки шли за ней, покидая класс и вступая в новую, неизведанную жизнь, каждая думала о своём. Но одна мысль, вероятно, посетила всех троих: с этим человеком не забалуешь. С этим человеком придётся работать всерьёз. И, быть может, именно такой наставник им и нужен.
Югао привела своих подопечных на гору Хокаге — ту самую, где высеченные в камне лики правителей деревни взирали на суетный мир с той особенной, каменной отрешённостью, какая бывает только у мёртвых или у богов. Место это было особенным, пропитанным историей и величием, и, быть может, именно здесь, под взглядами каменных исполинов, должно было свершиться первое посвящение трёх юных душ в ту новую жизнь, которая ожидала их впереди.
Едва они вышли на открытый склон, как навстречу им ударил ветер. Да не простой ветер, а тот самый, горный, вольный, что гуляет меж скал, не зная преград и не признавая власти ни людей, ни Каге. И в этом внезапном порыве, в этом столкновении с природной стихией вдруг открылась вся правда о каждой из них, вся их сущность, которую не скроешь никакими словами.
Лиловая коса Югао Узуки качнулась за её спиной, но лишь слегка, едва заметно отклонившись в сторону. Точно сама природа признавала в ней равную силу, достойную уважения, но не дерзающую бросить открытый вызов. В этом лёгком, почти небрежном движении косы чувствовалась та внутренняя устойчивость, та незыблемость, которая отличает истинных мастеров: ветер может дуть как угодно, но человек, познавший себя, остаётся неколебим.
Два алых хвоста Наруко Узумаки взметнулись вверх резко, дерзко, словно живые, вытянувшись по ветру почти в одну линию, точно два знамени, два языка пламени, бросающих вызов небу. И в этом движении было столько молодой, нерастраченной силы, столько готовности к борьбе, что нельзя было не залюбоваться. Но длинные пряди у лица, те, что были короче, хлестнули её по щекам с той болью, которая всегда сопутствует дерзости, — точно сама жизнь напоминала: плата за смелость будет высокой.
Длинные тёмные волосы Саске Учиха поднялись следом, но с запозданием, словно нехотя, тяжело качнувшись за спиной и рассыпавшись по плечам густым, чёрным водопадом. В этой тяжёлой грации чувствовалась порода, чувствовалась та древняя, усталая красота, которая передаётся в великих кланах из поколения в поколение, но вместе с ней — и та скорбь, та обречённость, что всегда сопутствует величию.
Волосы Сакуры Харуно взметнулись мягче всех — лёгкие, послушные, без той внутренней силы, что была в двух других. Они взлетели, покружились в воздухе и тут же упали ей на глаза, закрыв обзор, словно сама природа смеялась над ней, напоминая: ты здесь чужая, ты здесь случайно, ты не из той породы, что эти двое. И когда ветер стих так же внезапно, как и налетел, Югао заговорила. Голос её звучал ровно, без лишних эмоций, но в этой ровности чувствовалась та же скрытая сила, что и во всём её облике.
— Я Югао Узуки, — произнесла она, обводя взглядом трёх девушек. — И с этого момента я ваш наставник. Ваши имена мне известны, в них нет нужды. Но я хочу, чтобы вы ответили мне на два вопроса. И ответили честно, ибо ложь здесь будет стоить дороже, чем где бы то ни было. - Она сделала паузу, давая словам улечься в юных головах: — Первое. Назовите причину, по которой вы решили стать куноичи. Второе. Назовите цель, которую вы намерены достичь в этой жизни. Начинай ты, — она указала взглядом на Сакуру. - Сакура вздрогнула, словно очнувшись от сна, но быстро взяла себя в руки. Розоволосая девушка выпрямилась, насколько могла, и произнесла с той горячностью, какая бывает у людей, только что обретших цель: — Моя цель — стать, как леди Цунадэ! — заявила она, и в голосе её звучала такая неподдельная страсть, такая вера в свою мечту, что нельзя было не улыбнуться.
Югао кивнула коротко, без особого выражения, но в этом кивке чувствовалось одобрение: цель достойная, пусть и далёкая. Путь к ней долог, но начало положено. Взгляд наставницы переместился на Наруко. И та, не колеблясь ни секунды, ответила:
— Моя цель — стать сильной. Сильной, как мои родители. — Она говорила ровно, спокойно, но в голосе её чувствовалась та глубина, которая бывает у людей, знающих цену словам. — И защитить то, что мне дорого.
И тут произошло движение, простое и одновременно бесконечно значимое: Наруко протянула руку и взяла Саске за руку. Взяла крепко, уверенно, как нечто само собой разумеющееся. И в этом жесте было сказано больше, чем в любых словах: вот оно, то самое дорогое, что я буду защищать. Вот она, моя цель, моя причина, моя жизнь. Саске взглянула на подругу — и в глазах её, обычно таких холодных, таких отстранённых, вспыхнуло что-то тёплое, почти нежное. Она сжала руку Наруко в ответ и произнесла тихо, но отчётливо:
— Моя цель... — голос её дрогнул, но она справилась, — тоже стать сильной. И поддерживать того, кого я люблю.
Того. Сказано было в мужском роде, по привычке, по правилам грамматики, но взгляд её, устремлённый на Наруко, говорил об ином. И все — и Сакура, и сама Югао — поняли это. Поняли ту правду, которая скрывалась за этими простыми словами. Югао смотрела на них — на двух девушек, стоявших рука об руку, на их сцепленные пальцы, на их взгляды, обращённые друг к другу, — и в душе её происходило то, что редко случалось с видавшим виды оперативником Анбу. Она была поражена. Не внешностью, не силой, не ответами — нет. Она была поражена тем чувством, той глубиной, той самоотверженной преданностью, которая светилась в глазах этих юных созданий.
- «Неужели? — думала она, и мысли эти текли медленно, тяжело, как патока. — Неужели эти обе девушки, такие юные, такие неопытные, уже испытывают такие чувства? Чувства, которые многих взрослых приводят к гибели, к отчаянию, к безумству? Или это просто детская привязанность, которая пройдёт с годами? Нет... нет, не похоже. В их взглядах — та же глубина, что и у нас, взрослых. Та же готовность на всё ради другого. Та же... любовь».
Она перевела взгляд с одной на другую и вдруг поняла, что это не просто её личное наблюдение. Это факт, который требует осмысления. Факт, который, быть может, придётся обсуждать с самим Хокаге.
- «Похоже, мне придётся обсудить это с Хокаге-сама, — решила она про себя. — Не сегодня, не сейчас, но в ближайшее время. Такие вещи нельзя оставлять без внимания. Особенно когда речь идёт о дочери Хокаге и наследнице Учиха». - Вслух же она сказала лишь одно, коротко и деловито: — Хорошо. Ответы приняты. - Она помолчала мгновение, собираясь с мыслями, и продолжила: — Завтра встречаемся на четвёртом полигоне. В восемь утра. Опоздания не принимаются. — Но, сенсей... — Сакура, всегда внимательная к деталям, подняла руку, словно на уроке. — Четвёртый полигон... он же далеко отсюда. Он считается заброшенным. Туда никто не ходит уже много лет. — Да, — Югао кивнула, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на одобрение осведомлённости. — Однако Хокаге-сама лично сообщил мне, что Наруко будет тренироваться только на нём. Более того, он сказал, что это... — она взглянула на алую девочку, — ...что это твой личный полигон, Наруко.
Наруко смущённо почесала затылок, и в этом жесте вдруг проступила та детская, ещё не утраченная непосредственность, которая так контрастировала с её серьёзными ответами минуту назад.
— Ну, — сказала она, чуть улыбнувшись, — раз на этот полигон никто не ходит, я и выпросила у отца разрешение использовать его. Чтобы никто не мешал, понимаете? И чтобы... чтобы никого не стеснять. — Значит, завтра в восемь утра на четвёртом полигоне, — подвела черту Югао. — Там вы сдадите свой последний экзамен. — Экзамен? — Саске нахмурилась, и в голосе её послышалась та настороженность, которая всегда появлялась при слове "экзамен" после всего пережитого. — Но мы же уже сдали экзамен. Ирука-сэнсей принял его. Мы стали генинами. — Это был экзамен Академии, — спокойно пояснила Югао. — А это будет мой личный тест. Чтобы узнать, стоит ли тратить на вас моё время. Чтобы понять, с кем я имею дело на самом деле. Экзамен на право называться моими учениками.
И прежде чем кто-либо из девушек успел задать следующий вопрос, задать уточнение, возразить или согласиться, Югао исчезла. Просто растворилась в воздухе, как и подобает истинному оперативнику Анбу, не оставив после себя ничего, кроме лёгкого колебания воздуха и чувства лёгкой растерянности у тех, кто остался.
Три девушки стояли на горе, под взглядами каменных Каге, и ветер снова трепал их волосы. Но теперь в этом ветре чувствовалось что-то новое — предчувствие перемен, предчувствие испытаний, предчувствие той новой жизни, которая начиналась завтра в восемь утра на заброшенном четвёртом полигоне.
