Подруги навсегда.

Оставив позади знакомство с подчинёнными, Югао Узуки, с замиранием сердца, но с твёрдостью в душе, направилась в обитель власти — кабинет Хокаге. Когда она переступила порог, взору её предстала картина, достойная кисти живописца: умудрённый опытом Минато, рыжевластная Кушина, а также чета Учих — суровый, словно высеченный из гранита, Фугаку и кроткая, но исполненная достоинства Микото. В воздухе висела та особенная тишина, какая бывает перед бурей. Раздался стук. — Войдите, — молвил Минато, и голос его, обычно мягкий, ныне звучал с оттенком усталой мудрости. Югао вошла. Быстрым, цепким взглядом окинула она собравшихся и с внутренним облегчением отметила про себя: «Вот они, все, как один. Родители Наруко и Саске здесь. Значит, не придется дважды переживать сию муку, не придется дважды разрывать сердца правдой. И лис, Курама, тут же, притаилась в своей человеческой ипостаси». — Югао, — начал Минато, и в его взгляде читалась тревога, — что привело тебя? Случилось ли что? — Хокаге-сама, — начала Югао, чувствуя, как пересыхает в горле, — я пришла с отчётом. Но есть иная, более тяжкая ноша на моей душе. Я должна доложить о... о происшествии, касаемом вашей дочери. — Наруко? — встрепенулась Кушина, и в её глазах, обычно горящих неугасимым огнём, промелькнул испуг. — Что с ней? Не приключилось ли беды? - Фугаку нахмурился, его лицо стало ещё более непроницаемым: — Коли речь о важном, что касается лишь семьи Хокаге, — произнёс он с достоинством, — нам с Микото, пожалуй, лучше удалиться. — Нет, — твёрдо остановила его Югао, и в голосе её послышалась сталь, доселе незнакомая. — Останьтесь, Фугаку-сан. Ибо сие касается и вашей дочери. Саске. — Саске? — всплеснула руками Микото, и лицо её исказилось гримасой боли и недоумения. — Господи, что стряслось с моим мальчиком? — С ними, с девушками вашими, всё благополучно, — поспешила успокоить их Югао, чувствуя, как ком встаёт у горла. — Но то, что я услышала из их уст, повергло меня в смятение, коего я не испытывала давно. Ответы их были чисты, как первый снег, и ужасны, как бездна. Вам ведомо, господа хорошие, что дочери ваши... что они избрали стезю, противную естеству? — О чём ты толкуешь? — вскипел Фугаку, багровея. — Что за нелепицу ты несёшь? Но в семье Хокаге, казалось, уже всё поняли. Минато и Кушина переглянулись с каким-то странным, трагическим спокойствием, словно ждали именно этого удара. Югао перевела дух, и вздох её был долог и тяжек, точно она поднимала на плечи непомерную ношу. — Я разумею, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла она, — что Наруко и Саске... они питают друг к другу чувства, кои ведают лишь муж и жена. Фугаку и Микото словно громом поразило. Они застыли, бледные, с широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Минато же и Кушина не выказали ни удивления, ни гнева. В их взорах читалась лишь глубокая, вселенская скорбь. — Минато! Кушина! — воскликнул Фугаку, придя в себя. Голос его дрожал от негодования и смятения. — Что же вы молчите, словно истуканы? Или вам сие было ведомо? Или вы, как Иуды, скрывали сию тайну?! — Да, — тихо ответила Кушина, опуская глаза. — Мы знали. Вернее, узнали только вчера. — Вчера, — эхом отозвался Минато, и взгляд его устремился куда-то в пустоту, в прошлое. — Сидели мы за ужином, всей семьёй. И вдруг Наруко... наша маленькая Наруко... подняла такой шум за столом, такой крик... Будто не девица скромная, а сама стихия вопила о своей правде. Она объявила нам о своей любви к Саске. И в том не было греха, но был вызов всему миру. Вот так, Фугаку. Вот так мы и узнали. И с той минуты нет нам покоя. Флэшбэк. В тот самый день, едва лишь свершилось распределение по командам, Киба Инузука, не помня себя от волнения, понёсся со всех ног в родовой квартал Инузука. Сердце его колотилось где-то у горла, и одна только мысль, неотвязная и жгучая, владела всем его существом: скорее, скорее к матери, открыть ей тайну, что переполнила душу. Цуме Инузука, мать его, вместе с Хананой, дочерью, склонилась над новорождёнными щенками. Внезапный топот и тяжёлое дыхание Кибы заставили её выпрямиться. — Ты нынче рано, — молвила Цуме, окинув сына взглядом, в котором смешались удивление и настороженность. — Обычно тебя лишь к вечеру домой заманишь. - Киба стоял перед ней, красный как рак, сбиваясь с дыхания. Слова рвались из него наружу с неудержимой силой, точно прорвало плотину: — Матушка! — выпалил он вдруг, глядя ей прямо в глаза с той отчаянной решимостью, на какую способны лишь очень молодые и очень увлечённые натуры. — Сегодня в класс нашу прибыла новая ученица! И я… я желаю, чтобы в грядущем она стала моей женой! - Цуме даже отпрянула. Брови её взлетели вверх, на лице отразилось такое изумление, словно сын сообщил ей о падении небес на землю: — Что за вздор?! — воскликнула она. — Ты ещё сущий ребёнок, чтобы о женитьбе помышлять! Молоко на губах не обсохло, а туда же — о замужестве! — Знаю, матушка, знаю! — горячо заговорил Киба, и в голосе его звучала неподдельная мука. — Но можно же… можно помолвку устроить! Обручение! Ведь так делают! Так почему же нам нельзя? - Цуме усмехнулась, но усмешка вышла горькой: — Помолвку? А с кем, позволь тебя спросить, я пойду её устраивать? С кем, если я даже имени этой твоей… избранницы не ведаю? Ты мне хоть имя-то её назови, чудак ты этакий! — Наруко! — выпалил Киба, и имя это прозвучало для него самого как священный гимн. — Наруко Узумаки её зовут! Цуме словно холодной водой окатили. Она замерла, и в голове её, точно молния, пронеслась мысль: «Наруко? Дочь самого Хокаге? Великий Шинигами… Ну и задачку ты мне задал, сынок. Этого я никак не ожидала. Метнулся же… прямо в самое пекло, к дочери Минато и Кушины…» Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. — Киба, — начала она как можно мягче, но твёрдо, — послушай меня, сынок. Оставь ты это дело. Девочка эта… не простого поля ягода. За ней такое влияние, такая сила стоит… — Тем лучше! — перебил её Киба, и глаза его загорелись ещё более ярким огнём. — Если я на ней женюсь, если породнюсь с самим Хокаге — это же наш клан поднимет! Возвысит! Ты понимаешь, матушка? - Цуме смотрела на сына и чувствовала, как в душе её закипает отчаяние. Спорить с ним было бесполезно — он горел, как сухая трава в пожаре: — Хорошо, — выдохнула она, сдаваясь под напором этой юной, безумной энергии. — Хорошо, Киба. Я поговорю с Хокаге. Обещаю тебе. Но ничего не жди заранее. Вечером того же дня, когда утомлённый Минато уже собирался оставить своё кресло и бремя власти, дабы удалиться в тихую гавань семьи, дверь в его кабинет отворилась без стука. Вошла Цуме Инузука. — Цуме? — Минато поднял усталые глаза. — Что-то случилось? Что-то срочное? — Срочное, Минато, — без обиняков начала Цуме, усаживаясь напротив. — Сын мой, Киба, поведал мне, что дочь твоя, Наруко, объявилась сегодня в академии. И я пришла к тебе с разговором серьёзным. О брачном союзе между нашими семьями. Минато стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах. Тема сия, возникшая внезапно, словно чёрт из табакерки, была ему глубоко противна. Он устал, он хотел домой, к Кушине и Наруко, а тут… — Цуме, — произнёс он сдерживая раздражение, — ты же прекрасно знаешь: я не властен решать этот вопрос единолично. Без Кушины, без её слова… никак. — Но ты же Хокаге! — воскликнула Цуме. — Ты здесь главный! — Хокаге — да, — устало возразил Минато. — Но не глава клана Узумаки. В вопросах семейных, о союзе родовом, тебе надобно говорить не со мной, а с Кушиной. Она глава. Иди к ней. Но предупреждаю сразу: не факт, что она согласится. Совсем не факт. — Неужели ты, Хокаге, ничего не можешь поделать? — в голосе Цуме послышались нотки отчаяния и даже некоторого разочарования. — Неужели твоё слово ничего не значит? — Значит, — твёрдо ответил Минато, глядя ей прямо в глаза. — Но в своём доме, Цуме, я не тиран. Я подниму сегодня этот твой вопрос за ужином. Поговорю с женой. Но ничего не обещаю. Ни-че-го. Он произнёс это с такой интонацией, что Цуме поняла: большего от него сегодня не добьёшься. Оставалось только ждать и надеяться. Вечер опустился на Коноху тихой, но душной мглой. В доме Намиказе, за столом, где горела лампа и пар поднимался от простой, но сытной пищи, собралась вся семья. Минато, однако, не притрагивался к еде. Он сидел, словно на иголках, перебирая в уме слова, которые предстояло произнести. Наконец, собравшись с духом, он начал, стараясь придать голосу непринуждённость: — Сегодня, когда я уже собирался оставить свой кабинет, ко мне пожаловала Цуме Инузука. — Цуме? — Кушина отложила палочки для еды и воззрилась на мужа с живым интересом. — С какой же стати? Зачем она приходила? — Она желала заключить... — начал было Минато, но договорить не успел. — Нет! — выкрикнула Наруко, вскакивая из-за стола так, что стул едва не опрокинулся. Глаза её метали молнии. — Я отказываюсь! Слышите? Отказываюсь, и точка! — Наруко, — Минато поднял руку, призывая к спокойствию, — дай мне закончить. Я ещё ничего не сказал. — А не надо и говорить! — голос Наруко звенел, срываясь на высокие, почти истерические ноты. — Я и так всё поняла! Всё, до капли! Зачем она приходила — мне яснее ясного! - Минато вздохнул, чувствуя, как привычная усталость дня сменяется новой, домашней, но оттого не менее тяжёлой: — Допустим, ты поняла. И отказываешься. Но в чём, собственно, беда? Что тебя так возмущает в этом предложении? Объясни. - Наруко перевела дух, пытаясь обуздать бурю, что бушевала в груди. Она заговорила, чеканя каждое слово, точно вынося приговор: — А то, отец, что мне известно доподлинно: у всех Инузука в доме живут собаки! Я ничего против собак не имею, они твари божьи, как и мы грешные. Но представь: пёс, войдя с улицы, лапы грязные, мокрые, в грязи непролазной — и прямиком в дом, на пол, на татами, может, на постель мою будущую полезет! Сколько грязи будет? Сколько вони? Сколько шерсти по углам? Да я же с первого же дня вышвырну эту псину вон, на улицу, под дождь и ветер! А для них она — член семьи! Вот и выходит, что либо я буду врагом для всего их клана, либо мне жить в хлеву. Нет уж, увольте! — Но, Наруко, — мягко возразил Минато, — они действительно считают своих собак частью семьи. Для них это не просто животные, это почти дети. — А мне плевать! — отрезала Наруко. — Мне — плевать, ясно? И потом, ты даже не спросил, с чего это Цуме-сан вдруг решила породниться с нами? С чего такая честь? Неужто я такая раскрасавица, что все женихи выстроились в очередь? — Она права, — раздался тихий, но веский голос Курамы. Лисицы, до сих пор молчаливо наблюдавший за сценой, подал признаки жизни. — Права, как ни горько это признавать. Но мне-то их мотивы ясны. — Тебе ясны? — Кушина повернулась к подруге. — И в чём же они, эти мотивы? Говори, не томи. — А вы сами подумайте, — усмехнулась Курама, и в усмешке той сквозила вековая мудрость, смешанная с горечью. — Вспомни, Кушина, как Облоко, похитили тебя много лет назад. Нужна была ты? Твоя душа? Твоё сердце? Как бы не так! Им нужен был твой утробный плод, твоя способность рожать, твои гены Узумаки! Ты была для них инкубатором, сосудом для Девятихвостого в будущем поколении. Так вот и здесь. Инузука смотрят на Наруко не как на человека, не как на невесту, а как на ценный экземпляр для улучшения породы. Им её гены нужны, понимаете? Гены Узумаки, живучесть, чакра, сила. А сама Наруко им — побоку. - Наруко слушала, и с каждым словом Курамы лицо её становилось всё жестче: — Вот! — воскликнула она, когда лис закончила. — Вот именно поэтому я — против! Слышите? Я — Узумаки! И замуж я выйду только за Узумаки! — Она перевела дух и добавила с той отчаянной, надрывной решимостью, на которую способны только те, кому нечего терять: — А так как мужчин в нашем клане больше не осталось, одни мы с тобой, мама, то... то я лучше свяжу свою жизнь с девушкой! Да! С девушкой! Чем с тем, кто будет смотреть на меня как на племенную кобылу, как на свиноматку для своего клана! - Повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе: — Ты сказала... с девушкой? — медленно, словно пробуя слова на вкус, переспросил Минато. — Неужели у тебя уже есть кто-то... на примете? — Да, — твёрдо ответила Наруко, глядя отцу прямо в глаза. Взгляд её был чист и бесстрашен, как у человека, шагнувшего в пропасть, но не боящегося падения. — Есть. Это Саске. — Саске? — ахнула Кушина. — Дочь Фугаку и Микото? Учиха? - Курама лишь фыркнула, и в этом фырканье слышалось всё: и давняя, застарелая неприязнь, и презрение, и боль, что не зажила за долгие годы: — Курама, — мягко, но с укором произнесла Наруко, — Саске не виновата в том, что случилось в тот день. Не виновата она в том, что её клан... такой, какой есть. — Я знаю, — буркнула Курама, отворачиваясь. — Умом понимаю. Но на душе... на душе, Наруко, осадок остался. Горький осадок, как отравленное вино. И ничем его не вытравить. Минато переводил взгляд с дочери на Кураму и обратно. Он чувствовал, что стоит на пороге чего-то нового, неведомого, что перевернёт их жизнь. Но в душе его, уставшей за день, не было сил на новые битвы. Было только усталое, всё принимающее смирение. — Что ж, — наконец произнёс он тихо, — если это твой выбор, дочь, если ты решила твёрдо... то тебе придётся стать сильнее. Во сто крат сильнее, чем ты есть. Пути Учиха тернисты, а путь двух девушек в нашем мире и вовсе усеян шипами. Хотя, — добавил он с тенью улыбки, — Цунаде-сама, кажется, уже обучила тебя всему, что знала сама. Так что, может, и не пропадёшь. Наруко ничего не ответила. Она только кивнула, принимая и отцовские слова, и его молчаливое благословение, и всю тяжесть грядущего пути, который только начинался за порогом этого тёплого, освещённого лампой дома. Конец флэшбэка. — Не ожидал, — выдавил из себя Фугаку, и голос его, обычно твёрдый, ныне прозвучал натянуто, как струна, готовая лопнуть. — И что же ты думаешь на этот счёт? — осведомился Минато, впиваясь взглядом в лицо главы Учиха. - Фугаку помолчал, собираясь с мыслями. Видно было, как тяжело ему даётся это размышление, как борются в нём гордость клана и отцовская любовь: — Трудно сказать... мудрено, — наконец изрёк он. — Однако, до меня доходили слухи, да и сам я примечал: во время обучения в академии Саске наша всё время была окружена этими... как их... бесклановыми детьми. Роем кружились вокруг неё, точно мухи над мёдом. И нет сомнений, каждый из них, через брак сей, чаял получить хоть каплю влияния, хоть толику власти, прильнуть к нашему имени, как репей к собачьему хвосту. — Допустим, — кивнула Кушина, и в глазах её мелькнуло понимание. — Но ты скажи мне, Фугаку, как отец, как глава: что ты мыслишь о самом браке, о союзе Саске и Наруко? Не о выгоде, а о сути? - Фугаку снова замолк, и в тишине этой слышалось дыхание всех собравшихся: — Если... если это поможет избавиться от всей этой оравы ухажёров, что точат зуб на наше имя и на нашу кровь, — произнёс он наконец, — то я, пожалуй, не стану перечить. Не против. Но, — он поднял палец, — но тему сию, сам понимаешь, Минато, придётся решать не с бухты-барахты. На совете клана. Голосовать. Учиха — не один человек, Учиха — это целый мир, и мир этот должен вынести свой приговор. — Ну, а ты что скажешь, Микото? — вмешалась Курама, и в её лисьих глазах читался неподдельный интерес. — Тебе-то что велит сердце материнское? - Микото подняла глаза, полные тихой грусти и нежности: — Если это сделает мою дочь счастливой, — просто ответила она, — если Саске наша найдёт в этом союзе отраду и покой для души... то я не против. Пусть будет так. — Хорошо, — подвёл черту Минато, чувствуя, как напряжение в комнате слегка отпускает. — Тогда давайте поступим так: вернёмся к этой теме после совета в клане Учиха. А там видно будет. Время покажет. - Он перевёл взгляд на Югао, которая всё это время стояла у двери, стараясь быть незаметной, но впитывая каждое слово: — Югао, — обратился к ней Хокаге, — ты ведь ещё не проводила проверку своей новой команды? — Ещё нет, Хокаге-сама, — отозвалась та, чувствуя, как сердце ёкает в предчувствии важного поручения. — Я ждала... ждала указаний. Что вы посоветуете? Как мне быть? Минато на мгновение задумался, затем полез в ящик стола и извлёк оттуда три маленьких, звенящих колокольчика. Он протянул их Югао, и в этом жесте было что-то торжественное, почти ритуальное. — Вот, — молвил он. — С помощью их ты и придумаешь испытание. Испытание, которое покажет истинную цену этим детям. Которое отсеет пустое от настоящего. Ступай и сделай так, как сочтёшь нужным. - Югао приняла колокольчики с благоговением, словно не простые побрякушки, а драгоценный дар: — Можете на меня положиться, Хокаге-сама, — твёрдо ответила она, и в голосе её слышалась решимость, готовая на всё. — Я не подведу. И с этими словами она вышла, оставив глав кланов наедине с их мыслями, сомнениями и надеждами. После того как Югао скрылась за дверью, словно тень, растворившаяся в сумраке коридоров, Саске, попрощавшись с подругами коротким, рассеянным кивком, уже вознамерилась было ступить на путь, ведущий к дому. Но тут Наруко, порывисто и властно, схватила её за руку и сжала так, словно боялась потерять в толпе. — Что с тобой? — Саске обернулась, и в бездонных тёмных глазах её мелькнуло недоумение, смешанное с трепетом. — Идём, — только и вымолвила Наруко, и голос её дрожал, точно натянутая струна. — Идём со мной. Я должна тебе кое-что показать. - Она привела Саске на полигон номер четыре, место дикое и заброшенное, где высокая трава шепталась с ветром, а старые деревья хранили молчание: — Зачем мы здесь? — начала было Саске, но договорить не успела. Наруко резко обернулась, и в движении этом было что-то отчаянное, неудержимое, как у человека, бросающегося в омут. Она впилась в губы Саске долгим, жадным поцелуем, словно утоляла жажду, мучившую её целую вечность. — Я люблю тебя, — выдохнула она, оторвавшись на миг, и в глазах её стояли слёзы восторга и муки. — А если… если кто войдёт? — прошептала Саске, бледнея от страха и наслаждения одновременно. — Не войдут, — горячо зашептала Наруко, покрывая поцелуями её лицо. — Этот полигон давно забыт всеми. Отец отдал его мне. И над ним стоит барьер, слышишь? Нас никто не увидит. Никто не услышит. Мы одни во всём мире. Они опустились на траву, высокую и мягкую, и время для них остановилось. Наруко целовала Саске самозабвенно, исступлённо, словно пыталась передать ей всю свою душу без остатка. Их прикосновения были сладки до головокружения, до сладкой боли в висках. И в этом вихре ласк, в этом забытьи, когда границы между телами стираются, остаётся лишь одна бесконечная нежность, они и не заметили, как одежда, ставшая вдруг ненужной, тягостной преградой, исчезла, растворилась в зелёной траве. Наруко, горевшая нетерпением и любовью, взяла на себя первую, пугающую и сладостную инициативу. Целуя Саске в губы, она медленно, словно совершая священный ритуал, стала опускаться всё ниже. Шея, хранившая тепло и биение пульса… ключицы… нежная грудь, что вздымалась от частого дыхания… живот, вздрагивающий от каждого прикосновения… Саске, запрокинув голову, сжимала в ладонях свою грудь, и тихие, сдавленные стоны срывались с её губ, разносясь над безмолвной поляной. Это были не просто звуки наслаждения — это был плач души, наконец-то нашедшей своё отражение. — Нару… — простонала Саске, и голос её прерывался от нахлынувших чувств. — Я больше… не могу… сил нет… Наруко замерла, давая подруге перевести дух. Она вновь поднялась к её лицу и поцеловала долгим, глубоким поцелуем, который длился, казалось, целую вечность. Когда же они оторвались друг от друга, обе тяжело дышали, и дыхание их смешалось, став одним целым. Их запахи, тепло тел, сам воздух вокруг них — всё сплелось в неразрывный узел. И в этот миг они обе с ужасающей ясностью поняли: друг без друга им уже не жить. Это было страшное и блаженное открытие. Теперь настал черёд Саске. Уложив Наруко на траву, она, горя не меньшей страстью, впилась в её губы. Она целовала Наруко с той же жадностью, с какой та целовала её, словно хотела испить её всю, до дна. И в пылу этой ласки, сама того не ведая, Саске оставила на шее Наруко тёмный, заметный след — засос, метку, знак принадлежности, который завтра придётся прятать под воротником. Она повторяла путь Наруко, спускаясь всё ниже, и когда губы её коснулись самого сокровенного места подруги, Наруко закусила губу до крови, сдержав готовый вырваться крик. Она не хотела показывать, как ей сладко, как хорошо, словно в этом признании было нечто постыдное. Но тело её выдавало: каждая клеточка пела и трепетала. Начало смеркаться. Серые сумерки поползли по земле, напоминая о том, что пора возвращаться в мир людей. Наруко знала, что такое гнев Кушины, и эта мысль отрезвила её быстрее холодной воды. Она вскочила и принялась лихорадочно натягивать одежду. Саске помогала ей, и руки их путались, дрожа от пережитого и от страха перед неизбежным возвращением. Наскоро одевшись, приведя себя в относительный порядок, они взялись за руки и молча направились к выходу с полигона. Говорить не хотелось — слова были лишними. Всё уже было сказано без них. На середине главной улицы, там, где их пути расходились, они остановились и обнялись на прощание. Крепко, отчаянно, словно перед долгой разлукой. — До завтра, — шепнула Наруко. — До завтра, — эхом отозвалась Саске. И каждая поспешила в свою сторону: Саске — в сумрачный, полный тайн квартал Учиха, а Наруко — в тёплый, освещённый огнями дом Намикадзе. И обе несли в себе тайну, которая теперь связывала их крепче любых уз. Утро в Конохе выдалось на удивление тихое. Такая тишина всегда томительна; она не радует, а томит душу, заставляя её прислушиваться к самой себе. Солнце только начинало подниматься над скалами с высеченными ликами былых правителей, бросая первые робкие лучи на крыши домов и верхушки деревьев, когда Югао Удзуки, женщина с мечом за плечами и печалью в глазах, привела свою новую команду на полигон номер четыре. Наруко, Саске и Сакура следовали за ней молча, но молчание их было тяжёлым, наполненным вопросами. Они переглядывались, словно заговорщики, и каждый взгляд говорил: «Что нас ждёт? Что она задумала?» Слухи о первом испытании на командную работу ходили по академии самые разные. Иные говорили, что Какаши, прославленный копирующий ниндзя, заставлял учеников красть у него колокольчики, и те, кто не справлялся, привязывались к столбам на посмеяние всей деревне. Другие шептали, что Три Легендарных ниндзя и вовсе отбирали у новичков бенто, проверяя, способны ли те пожертвовать обедом ради товарища. А про Митараси Анко ходили и вовсе страшные истории: будто бы закапывала она своих подопечных живьём на сутки, чтобы те познали цену жизни и смерти. Но что приготовила для них эта спокойная, даже слишком спокойная женщина, у которой за всегдашней грустью в глазах угадывалась сталь? Никто не знал. И это незнание было хуже любого знания. — Стойте здесь, — тихо, но властно произнесла Югао, указав рукой на край поляны, словно очерчивая незримую границу между миром обыденным и миром испытания. Она вышла в центр. Наруко, чья натура не выносила пустоты и молчания, с любопытством, смешанным с некоторым разочарованием, оглядела место действия. Поляна была пуста. Совершенно пуста, если не считать высокой, по пояс, травы, что шепталась с ветром, нескольких замшелых валунов, примостившихся у опушки, да трёх деревянных столбов, мрачно и сиротливо врытых в землю. Столбы эти стояли на равном расстоянии друг от друга, образуя правильный треугольник — фигуру, известную всякому, кто хоть немного знаком с искусством запечатывания. И на каждом столбе, на грубой бечёвке, висел обыкновенный медный колокольчик. — Это всё? — вырвалось у Наруко, и голос её прозвучал в утренней тишине почти кощунственно громко. В нём слышалось не просто разочарование, но даже некоторая обида. — Мы пришли сюда, на четвёртый полигон, затемно, тащились через весь лес, чтобы увидеть три старых, ржавых колокольчика? Серьёзно? Она обернулась к Саске, ища в её глазах поддержку своему негодованию, но Саске, наученная горьким опытом своего клана, молчала, вглядываясь в лицо Югао. Сакура же, напротив, закивала, соглашаясь с Наруко, но тоже не решалась вымолвить ни слова. Что-то в фигуре этой женщины, стоящей в центре треугольника, внушало невольный трепет. Югао медленно перевела взгляд на Наруко. Взгляд её был глубок и спокоен, как вода в колодце, но в глубине той воды угадывалась бездна. — Это не просто колокольчики, Наруко, — произнесла она наконец. — Это ваше испытание. Вы должны их забрать. Все трое. И отдать мне. Живыми или мёртвыми, но колокольчики должны быть у меня в руках ровно в полдень. А до тех пор... — она чуть заметно усмехнулась, и усмешка эта не предвещала ничего доброго, — до тех пор я буду вам мешать. Наруко открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это слишком просто, что они справятся в два счёта, но вдруг почувствовала, как Саске тихонько сжала её локоть. «Молчи», — говорило это прикосновение. «Не спеши. Смотри и слушай». И Наруко прикусила язык, впервые за это утро почувствовав, что утро это вовсе не такое тихое и безобидное, каким показалось сначала. Саске, скрестив руки на груди, лишь хмыкнула. В этом коротком, почти беззвучном звуке слышалось всё: и разочарование, и высокомерное презрение к тому, что казалось ей детской игрой. Она тоже, как и Наруко, ожидала чего-то более серьёзного — может быть, битвы, может быть, настоящей опасности, но никак не этих трёх жалких колокольчиков, позвякивающих на ветру. Сакура, напротив, вся обратилась в слух и зрение. Инстинкт, воспитанный годами наблюдений за старшими, заставил её сердце биться чаще. Она впилась взглядом в лицо Югао, пытаясь прочитать на нём хоть что-то, хоть малейший намёк на то, что скрывается за этим странным, почти идиллическим спокойствием. Но лицо наставницы было невозмутимо, как маска. И это безмолвие пугало больше любых угроз. Югао не удостоила Наруко ответом. Она лишь сделала едва заметный жест рукой, подзывая их ближе, и молча указала на три листа бумаги, белеющих у подножия каждого столба. По листу на каждого. Судьба, написанная на бумаге. — Возьмите каждый свой лист, — произнесла Югао, и голос её, по-прежнему тихий, обрёл вдруг ту особенную, не терпящую возражений интонацию, какая бывает только у людей, прошедших огонь и воду и знающих истинную цену жизни и смерти. — Прочитайте внимательно. А после — встаньте у своих столбов. Каждый у своего. Наруко, не терпящая медлительности, подбежала к крайнему столбу первая. Схватила листок, развернула его дрожащими от нетерпения руками и пробежала глазами по строчкам. Глаза её расширились. - «Ты должна звонить в колокольчик правой рукой. Твоя левая рука привязана к поясу и не может быть использована. Ты можешь позвать на помощь, если захочешь». - Наруко машинально, чисто рефлекторно, дёрнула левой рукой. Рука взметнулась вверх абсолютно свободно. Ни верёвки. Ни пут. Ничего: — Э-э-э... — протянула она, озадаченно почёсывая затылок то левой, то правой рукой, словно проверяя, не привиделось ли ей. — Свободна... Но как же? — Она снова уставилась в листок, точно надеясь найти в нём разгадку. — Привязана... А где? Где привязана-то? Но Югао уже отвернулась от неё, перенося своё ледяное внимание на Саске. Саске подошла к своему столбу с каменным, бесстрастным лицом, за которым, как за крепостной стеной, прятала все свои чувства. Развернула лист. Прочитала. И Сакура, знавшая подругу как облупленную, заметила едва уловимую дрожь в уголке её губ. Дёрнулся уголок — верный признак, что внутри Саске всё кипит от раздражения, от бессильной злобы перед лицом нелепости. - «Ты должна звонить в колокольчик, стоя на одной ноге. Твои глаза будут завязаны плотной тканью». Саске поднесла руку к глазам, словно проверяя, на месте ли они. Рядом с ней на земле, как зловещее подтверждение прочитанного, действительно лежал чёрный шёлковый платок — мягкий, почти невесомый, но способный погрузить её в абсолютную тьму. — Глупость... какая-то, — процедила она сквозь зубы, и в голосе её послышалось такое презрение, словно ей предложили играть в куклы. Сакура тем временем, с замиранием сердца, развернула свой лист. Она прочитала, и ей показалось, что земля уходит из-под ног. Сердце её, только что бившееся часто, но ровно, словно споткнулось и рухнуло куда-то в пятки. - «Ты должна звонить в колокольчик левой рукой. Твой рот заклеен пластырем. Ты не можешь говорить». Она почувствовала, как холодная капля пота медленно, неумолимо сползает по виску. Не говорить? Ей, которая всегда находила слова, которая умела успокоить, объяснить, договориться? Ей — молчать? А Наруко — со свободной рукой, но с запретом её использовать? А Саске — слепая и на одной ноге? Она подняла глаза на Югао, и в этом взгляде был немой вопрос: «Зачем? Что это значит?» Югао встретила её взгляд всё с тем же непроницаемым спокойствием. — Прочитали? — спросила она. — А теперь встаньте у своих столбов. Каждый у своего. И ждите. Испытание начнётся ровно через пять минут. Тишина на поляне стала звенящей. Только колокольчики тихо позвякивали на ветру, словно отсчитывая последние секунды перед бурей. Рядом с нею на земле лежал он — этот ужасный, этот насмешливый кусок медицинского пластыря. Самого обыкновенного, белого, каким заклеивают ссадины после падений, — и от этого его обыкновенного вида Сакуре сделалось вдруг так не по себе, так жутко, словно перед нею лежала не бумажка с клейким слоем, а приговор, вынесенный ей самой судьбой. Сердце её сжалось в предчувствии чего-то непоправимого. — Что? — пискнула она тонко, по-мышиному, и тотчас же прикусила язык, прикусила до боли, до крови, быть может, потому что в это самое мгновение с ужасающей, леденящей ясностью поняла: голос — вот он, последний её дар, последняя ниточка, связывающая её с миром людей, с подругами, — этот голос у неё скоро отнимут. И что она тогда? Кем станет? Тенью? Пустым местом? Югао тем временем, будто не замечая этой внутренней драмы, разыгрывающейся в душе Сакуры, твёрдым, размеренным шагом направилась в центр поляны. Там, на траве, она опустилась с какой-то особенной, отрешённой грацией, скрестила ноги, положила руки на колени и застыла. Меч свой, верный спутник, она положила перед собою на траву — положила, словно отрекаясь от него, словно говоря: «Теперь я не воин, теперь я только судья». — У вас три часа, — произнесла Югао, закрывая глаза. Голос её был тих, ровен и страшен в своём спокойствии. — Ваша задача — позвонить в колокольчики. Одновременно. Все три. Если хоть один прозвучит раньше или позже других — вы провалили тест. Начинайте. И с последним словом она замерла. Совершенно. Она обратилась в камень, в изваяние, в бездушную статую — только грудь чуть вздымалась от дыхания, но дыхание это было ровным, как у спящего младенца или у мертвеца. Наруко, Саске и Сакура переглянулись. Взгляды их встретились и разошлись, как расходятся в небе трассирующие пули. — Одновременно? — переспросила Наруко, и в голосе её, громком и беспечном, послышалось даже облегчение. — Так это же легко! Мы просто договоримся и... И запнулась. Осеклась. Потому что взгляд её упал на собственный листок, на эти страшные слова о «привязанной» руке. Потом она посмотрела на Саске. Потом на Сакуру. И в душе её, бесшабашной и дерзкой, шевельнулось что-то похожее на страх. Легко? Легко ли договориться ей, у которой свободна лишь одна рука, с Саске, что сейчас завяжет глаза и встанет на одну ногу, и с Сакурой, которая через минуту лишится голоса, умолкнет навеки, как рыба? Легко ли? Саске, не проронив ни звука — о, она никогда не тратила слов попусту! — взяла в руки чёрный шёлковый платок. Секунду колебалась, словно заглядывая в самую бездну, словно решаясь на смертный грех, — и решительным, почти яростным движением затянула его на глазах. Мир для неё погас. Исчез. Провалился в тартарары. Осталась только тьма — густая, вязкая, душная, как смола. Она сделала шаг — один только шаг, и чуть не упала, чуть не рухнула наземь, потеряв равновесие, потеряв самое себя в этой чёрной пустоте. Руки её взметнулись, хватая воздух, но воздух был пуст, и не за что было ухватиться. — Чёрт! — выдохнула она, и в этом коротком, злом слове выплеснулась вся мука человека, привыкшего полагаться лишь на себя, на свои глаза, на свою твёрдость, — и вдруг лишённого самой опоры. Она попыталась устоять на одной ноге. Но тело не слушалось. В темноте, в этом аду беспросветном, каждый камешек под ногой казался горой, каждая травинка — бревном. Её качало, бросало из стороны в сторону, как пьяную, как безумную. И она стояла, стиснув зубы, чувствуя, как по лицу, под повязкой, текут слёзы бессильной злобы — злобы на себя, на эту глупую игру, на весь мир, который вдруг стал так жесток и несправедлив. Сакура вздохнула — глубоко, прерывисто, как вздыхают перед казнью. Руки её дрожали, когда она отрывала край этого проклятого, этого насмешливого пластыря. Она зажмурилась — зажмурилась крепко, до разноцветных кругов перед глазами, — и одним отчаянным движением наклеила его на рот. И тотчас же ощущение ужаса, липкого и холодного, охватило её существо. Будто ей заткнули рот кляпом — грубым, вонючим кляпом, каким затыкают рты преступникам, чтобы не кричали перед казнью. Она попыталась что-то сказать — самую малость, пустяк, одно только слово, — но из горла вырвалось только невнятное, жалкое «м-м-м», мычание скотины, немой твари, лишённой дара речи. И от этого мычания, от этой собственной немоты ей стало так тошно, так горько, что слёзы навернулись на глаза. Наруко глядела на них — на Саске, завязывающую глаза, на Сакуру, заклеивающую рот, — и вдруг, в одно мгновение, всей душой своей почувствовала себя полной дурой. Самой настоящей, последней дурой. Она стояла посреди этой поляны, посреди этого испытания, и левая рука её была абсолютно свободна. Совершенно. Она могла пошевелить каждым пальцем, могла взять ею камень, могла ударить, могла обнять — но в инструкции, в этом проклятом листке, чётко, недвусмысленно было сказано: «привязана». Привязана! А где верёвка? Где путы? Нет их! И что же делать? Как быть? Она оглянулась на Югао — диким, затравленным взглядом, ища подсказки, ища спасения, ища хоть какого-нибудь знака. Но Югао сидела с закрытыми глазами, и лицо её было совершенно спокойно. В этом спокойствии, в этой отрешённости было что-то страшное, что-то окончательное, как в лице покойника. Она не придёт на помощь. Она не подскажет. Она — судья, а судьи молчат. — Ладно, — пробормотала Наруко севшим, охрипшим голосом. — Ладно... Если так надо, значит, так надо. И она, собрав всю свою волю, засунула левую руку за пояс оби, прижала её к телу крепко-накрепко, словно она и вправду была связана по локоть, словно не могла пошевелиться. И в этом добровольном заточении, в этом самосвязывании было что-то унизительное и высокое одновременно. Первые полчаса прошли в хаосе. В совершенном, безумном хаосе, какого не видывала эта поляна. Саске, пытаясь добраться до своего столба на одной ноге — на одной-единственной ноге, в полной темноте! — споткнулась о корень, проклятый корень, что высунулся из земли, будто нарочно, будто смеясь над нею, и растянулась в траве всем телом. Она упала тяжело, глухо, и в падении этом было что-то обречённое. Сакура подбежала к ней — подбежала тотчас же, порывисто, желая помочь, желая поднять, поддержать. Но не могла сказать ни слова! Ни одного-единственного слова! Она только мычала, жалко и невнятно мычала сквозь проклятый пластырь, и размахивала руками, точно ветряная мельница, точно безумная. И это мычание, эти бестолковые взмахи злили Саске пуще прежнего. Злили до скрежета зубовного, до боли в висках. — Отойди! — рявкнула она, нашаривая руками опору, хватаясь за воздух, за траву, за землю. — Отойди, говорю! Я сама! Сама! В голосе её звучала такая мука, такая гордыня, такая непереносимость чужой помощи, что Сакура отшатнулась, будто её ударили. И застыла в двух шагах, немая, беспомощная, с глазами, полными слёз. А над поляной, в тишине, только ветер шелестел травой да три колокольчика тихонько позвякивали на своих столбах, насмехаясь над тремя маленькими, жалкими, потерянными людьми. Наруко тем временем, действуя одною только правой рукой — левая, словно мёртвая, висела за поясом, прижатая, забытая, — добралась наконец до своего столба. Добралась и, задрав голову, уставилась на проклятый колокольчик, что покачивался высоко, издевательски высоко, на целую голову выше её роста. — Ну, держись, — шепнула она самой себе и подпрыгнула. Подпрыгнула — и чуть не упала, потому что прыгать, не используя левую руку для баланса, оказалось делом немыслимым, противоестественным, как ходить без ноги. Всё тело её перекосилось, повело в сторону, и пальцы правой руки только лишь задели колокольчик — задели, не схватили, не удержали. И колокольчик жалобно звякнул. Один-единственный тонкий, сиротливый звук пролетел над поляной, и в то же мгновение всем троим показалось, что само время остановилось. — Ой! — вырвалось у Наруко, и в этом коротеньком «ой» слышался такой ужас, такое осознание непоправимости содеянного, словно она не колокольчик задела, а спустила курок заряженного ружья. Все трое замерли. Превратились в изваяния. Даже ветер, казалось, перестал шелестеть травой. Югао не открыла глаз. Ни один мускул не дрогнул на её лице, ни одна ресница не шевельнулась. Она была подобна Будде, подобна камню, подобна самой вечности — безучастной и равнодушной к человеческим страданиям. — Это... это не считается? — робко, заискивающе, почти по-детски спросила Наруко, обращаясь к этой каменной статуе. — Он же просто звякнул, а не звонил? Он... он же не по-настоящему? Да? Молчание было ей ответом. И тут Саске — Саске, чьи нервы были натянуты до предела, как струны перед разрывом, — в ярости, в бешенстве, в исступлении сорвала с глаз чёрную повязку. Сорвала и швырнула на землю, словно это она была виновата во всех их бедах. Глаза её, привыкшие к темноте, зажмурились от яркого света, но она тотчас же открыла их — открыла, полные гнева и отчаяния. — Так не пойдёт! — рявкнула она во весь голос. — Мы ничего не делаем, только мешаем друг другу! Мы как слепые котята, как щенки в луже! Кто придумал этот идиотский тест? Кто?! Она не называла имени, но все поняли, о ком речь. И взгляды их невольно обратились к неподвижной фигуре в центре поляны. Фигура молчала. Сакура подошла к Саске — подошла тихо, боязливо, словно к раненому зверю. Тронула за плечо. И начала объяснять. Она указала на Югао. Потом на свою грудь. Потом на Саске и Наруко. Потом тонким пальцем нарисовала в воздухе круг — круг, соединяющий их троих, замыкающий их в одно целое. Саске смотрела на эти жесты широко раскрытыми глазами и ничего не понимала. Совершенно ничего. Эти прыжки от предмета к предмету, эти тычки в грудь, этот круг — всё сливалось в какой-то бессмысленный, дикарский танец. Наруко тем более. — Сакура, — спросила она с той наивной, почти детской непосредственностью, на которую была способна только она, — ты что, хочешь, чтобы мы хоровод водили? Водили хоровод вокруг столбов, как маленькие? Да? И в этом нелепом вопросе, в этом «хороводе», было столько неподдельного недоумения, столько искреннего непонимания, что Саске вдруг почувствовала: ещё минута — и она или расхохочется истерическим смехом, или разрыдается от бессилия. Потому что они трое, три человека, три товарища, стояли посреди поляны, связанные невидимыми путами, и не могли понять друг друга. Одна — слепая, другая — немая, третья — со связанной рукой, но свободная, абсолютно свободная в своей глупости. А колокольчики тихо звенели на ветру. Три часа, отпущенные им, неумолимо таяли. Сакура закатила глаза. О, этот жест — в нём было всё: и терпение многострадальной матери, и отчаяние немой, тщетно пытающейся достучаться до глухих, и какая-то святая, мученическая усталость. Она подошла к Наруко — подошла вплотную — и, чеканя каждое движение, показала на её левую руку, прижатую к поясу. Потом указала на Саске — на её ослеплённые, ничего не видящие глаза. Потом на себя — на свой собственный, заклеенный, онемевший рот. Потом снова нарисовала в воздухе этот проклятый круг — круг, который уже мерещился им всем в кошмарах. И вдруг — о, чудо! — вдруг до Наруко дошло. Дошло не умом даже, а чем-то иным, глубинным, тем самым чутьём, что спасает утопающих и ведёт заблудших. Глаза её расширились, рот приоткрылся, и она замерла, переваривая внезапную, ослепительную истину. — Ты хочешь сказать... — проговорила она медленно, с расстановкой, словно боясь спугнуть эту истину, — ты хочешь сказать, что мы должны делать это вместе? Что моя рука... — она уставилась на свою свободную, абсолютно здоровую, абсолютно живую левую руку, — ...она не привязана на самом деле? Что всё это... этот идиотский запрет... он только на бумаге? Что я могу... могу помогать вам? Могу? Сакура закивала. Закивала так радостно, так исступлённо, так согласно, что чуть не подпрыгнула на месте. В глазах её стояли слёзы — слёзы облегчения, слёзы благодарности к той, кто наконец-то поняла. — Но в инструкции сказано... — начала было Саске, цепляясь за букву, за мёртвый текст, как утопающий цепляется за соломинку. Сакура не дала ей договорить. Она подошла к Саске — подошла стремительно, почти гневно — и ткнула пальцем в её лоб. Ткнула сильно, назидательно, как тыкают неразумных детей. Потом ткнула в свой лоб. Потом в лоб Наруко. И снова — в который уже раз! — нарисовала в воздухе этот круг, замыкающий их троих. И Саске, глядя на эти исступлённые движения, на это немое, страстное проповедничество, вдруг прочитала по губам, прочитала сердцем, прочитала душой: — Думать, — выдохнула она. — Ты хочешь, чтобы мы думали своей головой, своей собственной головой, а не просто читали бумажки? Не просто слепо исполняли написанное? Ты это хочешь сказать? Сакура кивнула. Кивнула так сильно, так отчаянно, так согласно, что, казалось, шея её вот-вот хрустнет и сломается под напором этого согласия. Но она кивала и кивала, и слёзы текли по её щекам, и пластырь на губах дрожал от беззвучных рыданий. Наруко не раздумывала ни секунды. Ни единой проклятой секунды! Она выдернула левую руку из-за пояса — выдернула с такой силой, словно это был не пояс, а оковы, которые она разрывала во имя свободы. Рука взметнулась в воздух, живая, тёплая, настоящая. — Если я могу помочь, — заявила она голосом, в котором звенела сталь и слезы одновременно, — если я могу помочь, я помогу! Помогу, и будь что будет! - И она подбежала к Саске — подбежала, схватила её за руку, сжала её ладонь в своей, крепко, надёжно, как спасательный круг: — Давай я буду твоими глазами! — выпалила она, глядя в это прекрасное, искажённое мукой лицо. — Держись за меня, слышишь? Держись крепче и иди за мной. А ногу, ногу свою можешь опустить, пока мы идём! Опусти, не мучай себя! Встанешь на одну, когда будем у самого столба, когда надо будет звонить. Вместе встанем! Вместе! И в это мгновение, глядя на них — на слепую и на зрячую, на немую и на говорящую, — Сакура почувствовала, как в груди её разливается тепло. То самое тепло, что бывает только тогда, когда люди наконец понимают друг друга. Когда рухнули стены. Когда кончилось одиночество. Саске колебалась. Она стояла, слепая, во тьме своей шёлковой повязки, и в душе её бушевала буря. - «Довериться Наруко? — думала она, и мысли эти жгли её, как калёное железо. — Ей, которая вечно всё портит? Которая такая громкая, такая нелепая, такая... такая невозможная? Она же всё испортит, обязательно испортит, как всегда портила, как портила на занятиях, как портила везде, где появлялась со своим дурацким оптимизмом и своими дурацкими улыбками...» Но Наруко протянула ей руку. Протянула просто, без тени сомнения, и улыбнулась — той своей открытой, солнечной улыбкой, от которой почему-то, совершенно непонятно почему, всегда становилось тепло. Даже сейчас, в этой тьме, Саске словно увидела эту улыбку — почувствовала её кожей, услышала в голосе. — Ну же, Саске, — сказала Наруко. И голос её был тёпл и спокоен, как летний вечер. — Мы же команда. Мы же вместе. Ты, я, Сакура. Мы теперь одно. И Саске сдалась. Она протянула руку — неуверенно, всё ещё колеблясь, всё ещё борясь с собой, — и взяла Наруко за руку. И тотчас же почувствовала: рука у Наруко была тёплая. Очень тёплая, живая, настоящая. И шершавая от мозолей — о, эти мозоли, они говорили о многом! Они говорили о том, сколько эта девчонка тренировалась, сколько пота пролила, сколько ночей не спала, набивая шишки и сбивая руки в кровь. И эта шершавость, эта грубоватая, мозолистая ладонь — она была... приятной. Да, приятной. Как ни странно, как ни дико это было осознавать, но прикосновение это не вызывало отвращения. Наоборот — в нём было что-то успокаивающее, что-то надёжное, что-то такое, отчего хотелось держаться крепче и не отпускать никогда. Сакура тем временем уже стояла у своего столба. Она начала показывать жестами — отчаянно, страстно, вкладывая в эти немые движения всю свою душу. Она указывала то на себя, то на Саске, то на Наруко, то на все три колокольчика сразу — указывала и обводила их взглядом, полным мольбы и надежды. — Сигнал? — вдруг догадалась Наруко, и в голосе её зазвенело радостное удивление. — Ты хочешь дать сигнал? Сигнал, когда нужно звонить? Когда одновременно бить? - Сакура закивала. Закивала исступлённо, благодарно, и подняла руку вверх — высоко, чтобы все видели: — Значит, так! — скомандовала Наруко, и никто — ни Саске, ни Сакура — не возразили, хотя никто её не назначал командовать. Но голос её звучал так уверенно, так твёрдо, так властно, что возражать было невозможно, да и не хотелось. — Я веду Саске к её столбу. Веду за руку, чтобы она не споткнулась. Сакура стоит у своего и смотрит на нас. Когда все будем на местах, когда встанем как надо, Сакура поднимает руку. Высоко поднимает, чтобы мы видели. А когда опускает — когда резко опускает вниз — мы все трое бьём по колокольчикам! Одновременно! Вместе! Один удар на троих! Идёт? Она обвела взглядом подруг. Саске, слепая, но чувствующая каждое движение Наруко через сжатую ладонь, кивнула — кивнула впервые без внутренней борьбы, без сомнений, просто кивнула, соглашаясь. Сакура кивнула так, что чуть снова не сломала шею, и в глазах её стояли слёзы — слёзы радости, слёзы надежды. И в это мгновение, стоя посреди поляны, держа за руку ту, кому ещё минуту назад боялась довериться, Саске вдруг поняла: она больше не одна. Она никогда не будет одна. Потому что есть Наруко с её тёплой шершавой ладонью. И есть Сакура, немая, но говорящая сердцем. И они — команда. Настоящая. Живая. Саске молча кивнула. В этом кивке, едва заметном, почти невольном, было столько всего: и согласие, и доверие, и та робкая, пугливая надежда, которую она так долго прятала глубоко внутри, под панцирем гордости и одиночества. Сакура показала большой палец — показала и улыбнулась сквозь проклятый пластырь, и улыбка эта, немая, но такая живая, осветила всю поляну. И они двинулись. Наруко вела Саске — вела осторожно, бережно, точно величайшую драгоценность. Она обходила каждый корень, каждую кочку, каждую ямку, и рука её, всё так же тёплая и шершавая, крепко сжимала ладонь подруги. Саске шла за ней, держась за плечо, и вдруг, впервые в жизни, впервые за все свои 13 лет, почувствовала себя... защищённой. Не той, кто защищает, — не старшей, не сильной, не гордой, — а той, кому доверяют. Той, кого оберегают. Той, за кого боится другое сердце. И от этого чувства, непривычного и сладкого, у неё самой защипало в глазах. Сакура тем временем добежала до своего столба. Добежала, встала поудобнее, примерилась ногами к земле, подняла руку высоко над головой и замерла. Замерла, как статуя, как изваяние, как сама надежда, обращённая к небу. Наруко подвела Саске к её столбу. Помогла ей встать на одну ногу — придерживая за талию, чтобы не упала. Повязку с глаз? Нет, повязку она должна была оставить. Это было условие, жестокое и нелепое, но условие. Саске оставалась слепой. Но теперь, держась за Наруко, чувствуя её плечо, её дыхание, её тепло, она могла стоять устойчиво. Тьма перестала быть страшной. В тьме этой была опора. — Я здесь, — тихо сказала Наруко. Так тихо, что слова эти были слышны только им двоим. — Я здесь, Саске. Я не дам тебе упасть. Ни за что не дам. Звони, когда скажут. Когда Сакура даст сигнал — звони, и я буду рядом. Саске кивнула. Молча, но всем своим существом. Рука её, слепая, нащупала колокольчик, и пальцы легли на холодный металл. Наруко подняла взгляд на Сакуру. Та стояла у своего столба — рука поднята высоко над головой, как мачта, как факел, как последняя надежда потерпевших крушение. И в глазах её, в этих прекрасных зелёных глазах, горела такая надежда, такая вера, такая отчаянная мольба, что у Наруко вдруг защипало в носу, а к горлу подкатил тёплый, солёный комок. — Давай, Сакура, — прошептала Наруко одними губами. — Мы готовы. Мы здесь. Мы ждём. Давай. И три девочки замерли в ожидании — каждая у своего столба, каждая со своей болью и со своей надеждой, но теперь уже не порознь, а вместе. Одно целое. Одна душа на троих. Сакура выждала секунду. Одну только секунду — но секунда эта длилась вечность. Она стояла, застыв, с рукою, воздетой к небу, и сердце её колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. «Тише, — приказывала она себе, — тише, глупое сердце. Дыши ровно. Сейчас нельзя ошибиться. Сейчас — всё или ничего». Она выждала другую секунду, чтобы успокоилось это безумное, исступлённое биение, чтобы дыхание стало ровным и глубоким, чтобы этот миг — единственный, неповторимый — стал идеальным. И резко опустила руку. И в то же мгновение, в ту же самую неуловимую долю секунды, три руки ударили по трём колокольчикам. Ударили разом, слились в одном порыве, в одной воле, в одной душе. И три удара слились в один. Колокольчики зазвенели. Они зазвенели чисто — прозрачно, как горный ручей. Громко — так, что, казалось, сам лес вздрогнул и прислушался. Радостно — той особенной, светлой радостью, какая бывает только после долгой разлуки или после великого испытания. И звон этот разнёсся над поляной, полетел над верхушками деревьев, над лесом, над всей Конохой, возвещая всему миру, всем людям, всем стихиям о том, что свершилось великое таинство: родилась настоящая команда. Родилась не на бумаге, не по приказу, а здесь, в муках, в слезах, в доверии и в любви. Югао открыла глаза. Она медленно, с какою-то торжественной грацией поднялась с травы, отряхнула колени — обыденный, человеческий жест, от которого вдруг стало так тепло, — и подошла к ним. Подошла и остановилась, глядя на трёх девочек, стоящих у своих столбов: Саске — слепая, но сияющая; Сакура — немая, но говорящая всем своим существом; Наруко — со свободной рукой и с мокрыми от слёз щеками. И вдруг лицо Югао — обычно спокойное, непроницаемое, даже суровое — озарилось улыбкой. Тёплой. Искренней. Такой, какой никто из них никогда ещё не видел на этом строгом, усталом лице. В улыбке этой было всё: и гордость за них, и память о своих собственных испытаниях, и материнская нежность, и надежда на будущее. — Поздравляю, — сказала Югао тихо. Но в этой тишине, в этом одном-единственном слове слышалось больше, чем в любых громких речах. — Вы прошли испытание. Вы стали командой. Настоящей командой. И три девочки, глядя на неё, вдруг поняли, что всё было не зря. Все слёзы, все ссоры, все сомнения, вся тьма, в которую они погружались поодиночке, — всё это было нужно. Чтобы сейчас, в это самое мгновение, стоять здесь, вместе, и слушать, как затихает вдали чистый, радостный звон трёх колокольчиков, возвестивших миру о рождении чего-то нового, живого и вечного. Саске сорвала повязку. Сорвала одним резким, почти яростным движением — и мир, яркий, ослепительный, залитый солнцем, ударил в глаза, заставив их зажмуриться. Но она не закрыла их — открыла, распахнула настежь, вбирая в себя этот свет, это небо, эту траву, этих двух девчонок, стоящих рядом и таких сейчас родных. Сакура отклеила пластырь. Отклеила медленно, с мучительным наслаждением, и шумно, всей грудью, всем существом своим выдохнула — выдохнула, словно выпуская на волю душу, что томилась в заточении. Наруко сияла. Она сияла так, что, казалось, могла осветить всю поляну без всякого солнца. Свет этот шёл изнутри — из самой глубины её существа, из той неиссякаемой, бесконечной любви к жизни, что делала её Наруко. Улыбка её была шире этой поляны, шире этого леса, шире всей Конохи. — Но как? — спросила Сакура, когда к ней вернулся голос. Голос её звучал хрипло, непривычно, словно после долгой болезни. — Как мы прошли? Мы же нарушили правила? Самые главные правила! У Наруко рука была свободна, хотя в инструкции сказано... Я говорила жестами, хотя должна была молчать... А Саске... Саске держалась за Наруко и стояла на двух ногах, пока мы шли! Мы же всё сделали не так! - Она говорила и говорила, и в голосе её слышалась и радость, и недоумение, и страх, что сейчас их похвалят, а потом объявят, что всё было зря: — Вы не нарушили правила, — перебила её Югао. Голос её был тих, но в тишине этой звучала такая уверенность, что Сакура тотчас замолкла. — Вы поняли главное. То, что пытаются вдолбить каждому ученику, но доходит не до всех. Правила — это не догма. Это не скрижали, высеченные на камне. Это инструмент. Всего лишь инструмент. И иногда, чтобы выполнить задание, нужно уметь читать между строк. Слышать то, что не сказано. Понимать то, что скрыто. Она подошла к ним ближе. Совсем близко. И посмотрела на каждую по очереди — долгим, внимательным, пронзительным взглядом, от которого некуда было спрятаться, да и не хотелось. — Наруко, — начала она, и имя это прозвучало как благословение, — ты умеешь доверять. Ты готова прийти на помощь, не думая о себе, не взвешивая выгоду, не считая потерь. Это редкий дар. Береги его. - Наруко шмыгнула носом и улыбнулась ещё шире: — Саске, — Югао перевела взгляд на неё, — ты смогла принять помощь. Ты, гордая Учиха, наследница великого клана, сумела переступить через свою гордость и довериться другому человеку. Поверь мне, для Учихи это стоит дороже всех золотых гор. Ты сделала шаг, на который многие из твоих сородичей не способны. - Саске опустила глаза. Губы её дрогнули, но она смолчала: — Сакура, — Югао посмотрела на неё, и в глазах её засветилась особая теплота, — ты нашла способ быть лидером. Лидером даже тогда, когда у тебя отняли голос, когда лишили главного оружия. Ты думала, ты искала, ты нашла. И ты привела их к победе. Это и есть настоящая сила. - Сакура всхлипнула. Слезы текли по её щекам, но она не вытирала их: — Вы стали командой, — продолжала Югао, — не тогда, когда выполнили задание. Задание — это только следствие. Вы стали командой тогда, когда начали действовать сообща. Когда перестали быть тремя одиночествами и превратились в одно целое. Она помолчала. Тишина стояла над поляной — благодатная, тихая, полная. А потом Югао добавила совсем тихо, почти шёпотом, словно говорила не им, а самой себе, словно вспоминала что-то давнее, сокровенное, выстраданное: — Мой... мой близкий человек однажды сказал мне. Один-единственный человек во всей моей жизни, который понимал меня без слов. Он сказал: «Команда — это не три человека, которые просто сражаются рядом. Нет. Команда — это три сердца, бьющиеся в унисон. Когда одно болит — болит у всех. Когда одно радуется — радуются все. Когда одно падает — двое других поднимают. Вот что такое команда». - Она перевела дыхание и посмотрела на них — на трёх девчонок, стоящих перед ней, таких юных, таких живых, таких настоящих: — Сегодня вы сделали первый шаг к тому, чтобы стать такой командой. Первый, но самый трудный. Остальное — за вами. И в глазах её, обычно спокойных и печальных, блеснула слеза. Одна-единственная, которую она тут же смахнула, словно её и не было. Но три девочки увидели эту слезу. И поняли: эта женщина, с мечом за спиной и с вечной грустью в глазах, только что подарила им нечто большее, чем похвалу. Она подарила им частицу своей души. Наруко, Саске и Сакура переглянулись. В этом коротком, почти неуловимом переглядывании было столько всего, что словами не передать. Они смотрели друг на друга — и видели не просто сокомандниц, не просто девушек, с которыми свела судьба. Они видели что-то новое, что-то, чего не было ещё утром, что родилось здесь, на этой поляне, в муках и слезах, в доверии и надежде. Уважение. Тихое, глубокое, невысказанное. Доверие. То самое, которое невозможно приказать или заслужить подвигами — оно либо есть, либо его нет, и теперь оно было. И зарождающаяся дружба. Ещё робкая, ещё пугливая, как первый росток после долгой зимы, но уже живая, уже настоящая, уже обещающая стать чем-то большим. И от этого безмолвного разговора троих душ на душе у каждой стало вдруг так тепло, так спокойно, так хорошо, как не было, кажется, никогда. — А теперь, — произнесла Югао, и голос её, обычно тихий и ровный, вдруг обрёл новые, незнакомые нотки. Она чуть наклонила голову, и в глазах её — в этих вечно печальных, вечно задумчивых глазах — мелькнули озорные искорки. Живые, тёплые, почти детские. — Идёмте обедать. Все вместе. Я угощаю. И в тот же миг тишина поляны взорвалась. Наруко радостно завопила. Завопила так, что, наверное, в ближайшей деревне проснулись все собаки. Она подпрыгнула на месте, захлопала в ладоши и, кажется, была готова расцеловать Югао прямо сейчас, не сходя с места. Саске хмыкнула. Коротко, сдержанно, по своему обыкновению. Но в этом хмыканье — о, Сакура сразу это заметила! — не было ни презрения, ни высокомерия. Было что-то тёплое, почти одобрительное. И Саске не возражала. Она просто стояла рядом и смотрела на Наруко, и в уголках её губ пряталась едва заметная, робкая улыбка. А Сакура улыбнулась — широко, открыто, счастливо. И подумала вдруг, глядя на этих двоих, стоящих рядом с ней, и на Югао, такую строгую и такую родную сейчас, что, может быть... может быть, эта команда и правда станет для них домом. Тем самым местом, куда хочется возвращаться. Где тебя поймут без слов. Где примут любой — со всеми твоими слабостями, страхами и сомнениями. Они ушли с поляны все вместе. Ушли, оставив позади три пустых столба, три колокольчика, три часа испытаний и целую вечность, прожитую за одно утро. А колокольчики на столбах — простые медные колокольчики, что ещё недавно казались им насмешкой, — ещё долго звенели на ветру. Звенели тихо, мелодично, напоминая всем, кто услышит, что иногда самые важные уроки преподаёт не учитель. Не наставник. Не старший товарищ. Иногда сама жизнь, мудрая и непостижимая, берёт нас за руку и ведёт сквозь боль и сомнения к самому главному — к пониманию, что мы не одни. Что мы нужны. Что мы любимы. И ветер нёс этот звон над лесом, над Конохой, над всей землёй — тихий, светлый, вечный. В кабинете Хокаге царила тишина. Та особенная, тягучая тишина, какая бывает только в местах, где принимаются важные решения или где прошлое слишком плотно спрессовано с настоящим. И нарушалась эта тишина лишь мягким, призрачным свечением хрустального шара, стоящего на массивном дубовом столе. Того самого шара, сквозь мутноватую глубину которого покойный Третий Хокаге, великий старец, когда-то наблюдал за своими подопечными, словно заботливый, но строгий дед, следящий за играми внуков. А теперь — о, какая ирония судьбы! — теперь, когда самого старца не стало, шар этот служил иной цели. Родители трёх девушек, три семьи, три клана, затаив дыхание, следили за испытанием, что проходили их дочери там, на далёкой поляне, куда не добраться обычным взглядом. Минато Намиказе сидел во главе стола. Сидел неподвижно, положив подбородок на сцепленные руки, и в позе этой, в напряжённой линии плеч, в прищуренных глазах читалось нечто большее, чем просто отцовское любопытство. Он был Хокаге, да. Но сейчас он был прежде всего отцом. Отцом, чья дочь — эта вечно громкая, вечно неугомонная Наруко — стояла там, на краю поляны, и пыталась понять, как жить дальше. Рядом с ним, чуть придвинувшись, чтобы видеть лучше — чтобы не пропустить ни единой мелочи, ни единой чёрточки на любимом лице, — расположилась Кушина. Рыжие волосы её, словно живое пламя, казалось, впитывали мягкий свет хрустального шара, накалялись от напряжения, от той невысказанной тревоги, что комом стояла в горле. Она кусала губы, когда Наруко спотыкалась, и почти беззвучно выдыхала, когда та находила решение. За их спинами, в тени, где свет шара не доставал, стояла Курама. Формально — как советник, как приближённая к семье Хокаге фигура. Но Минато, покосившись на неё краем глаза, знал: она пришла сюда не ради политики. Не ради отчётов и докладов. Она пришла ради них. Ради трёх девчонок, в которых, может быть, видела что-то своё, давнее, почти забытое. Фугаку Учиха сидел с каменным лицом. О, это лицо было высечено из гранита, из той самой твёрдой породы, что веками хранила тайны его клана. Руки скрещены на груди — закрытая поза, поза неприступности. Но только лёгкое, едва уловимое движение брови выдавало его с головой. Бровь дрогнула — всего один раз, — когда Саске, его Саске, эта горделивая, вечно надутая девчонка, вечно прячущая свои чувства за маской презрения, вдруг протянула руку Наруко. Протянула и позволила вести себя. Слепую. Беспомощную. Доверившуюся. Фугаку моргнул. И в этом коротком, почти незаметном движении скрывалось больше, чем в любых словах. Рядом с Фугаку, чуть ближе к столу, словно пытаясь быть ближе к дочери хотя бы на расстояние взгляда, сидела Микото. Её глаза — такие же тёмные, такие же глубокие и бездонные, как у Саске, — неотрывно следили за происходящим на поляне. Ни единой эмоции на лице? Нет, эмоции были. Они прятались в чуть подрагивающих ресницах, в лёгком наклоне головы, в том, как она подалась вперёд, когда Саске, споткнувшись, чуть не упала. И на губах её, на этих прекрасных, вечно печальных губах, играла едва заметная, мягкая улыбка. Улыбка матери, которая видит: её ребёнок растёт. Её ребёнок учится доверять. Её ребёнок становится человеком. В комнате было тихо. Только шар мягко светился, только тени дрожали на стенах, и где-то далеко, на невидимой поляне, три девочки — Наруко, Саске и Сакура — делали первый шаг к тому, чтобы стать одной командой. А здесь, в кабинете, четыре взрослых человека и одна лис-отшельница смотрели на них и молчали. Но молчание это было красноречивее любых речей. У противоположного конца стола, в тени, куда свет хрустального шара доходил лишь слабыми отблесками, расположились Кизаши и Мебуки Харуно. Кизаши — добродушный, спокойный, с вечной полуулыбкой на лице, положил руку на плечо жены. Легко, едва касаясь, но чувствуя всем своим существом, как она напряжена, как каждая мышца её трепещет от невысказанного волнения. Мебуки сжимала край своего кимоно. Сжимала так, что побелели костяшки пальцев. И в глазах её, прекрасных и печальных, стояли слёзы — крупные, готовые вот-вот пролиться. Когда Сакура, её Сакура, лишённая возможности говорить, заклеенная этим проклятым пластырем, вдруг нашла способ объяснить остальным свой план. Одними только жестами. Одними движениями рук. Немая — и вдруг заговорившая громче любых слов. И когда последний звон колокольчиков затих — тот самый чистый, радостный звон, что разнёсся над всей поляной, — когда Югао улыбнулась той своей тёплой, неожиданной улыбкой и повела девушек обедать, а хрустальный шар померк, погрузившись в своё обычное, прозрачное безмолвие, — в кабинете повисла тишина. Тишина, густая, как мёд, и тягучая, как время, остановившееся на миг. Минато первым нарушил молчание. — Что скажете? — спросил он, и голос его звучал ровно, спокойно, с той привычной уверенностью, что отличала его как Хокаге. Но в глазах — в этих синих, как летнее небо, глазах — плескалось то, что бывает только у отцов. Только у тех, кто видел, как их дитя, их кровинка, их маленькая девочка или мальчик, делает что-то по-настоящему важное. Впервые. Самостоятельно. По-взрослому. - И Кушина не выдержала первой: — Эта девчонка... — начала она, и голос её дрогнул. Дрогнул, прервался, словно наткнулся на невидимое препятствие. — Наруко... она... она же... Она отвернулась. Резко, почти грубо, делая вид, что поправляет воротник, что зачем-то рассматривает складки на рукаве, что просто задумалась о чём-то своём. Но все в этой комнате — все до единого — видели, как блестят её глаза. Как дрожат ресницы. Как она кусает губы, чтобы не разреветься в голос, чтобы не уронить своё достоинство перед другими главами кланов. — Она выросла, Минато, — выдохнула Кушина, и в этом выдохе, в этом тихом, почти беззвучном признании слышалось всё. Вся боль расставания с детством. Вся гордость за то, какой стала её дочь. И та щемящая, сладкая горечь, что приходит только к матерям, когда они понимают: их птенец оперился. Скоро полетит. Скоро покинет гнездо. — Наша девочка выросла. И в комнате снова стало тихо. Но тишина эта была иной. В ней, как в хрустальном шаре, отражались все чувства, все мысли, все надежды четырёх семей, смотревших на одну и ту же картину: три девчонки, три самурая, три сердца, идущие обедать после первого в своей жизни настоящего испытания. Минато молча взял её за руку и сжал. Крепко, по-мужски, но с той невыразимой нежностью, что бывает только у людей, проживших вместе долгую жизнь и пронёсших любовь сквозь бури и испытания. Слова были не нужны. Совсем не нужны. В этом пожатии, в этом безмолвном «я здесь, я рядом, я понимаю» заключалось больше, чем в любых речах. Фугаку Учиха медленно разжал руки. Те самые руки, что были скрещены на груди всю последнюю половину часа, словно защищающие его от мира, от эмоций, от всего, что могло бы пробить брешь в его каменной броне. Он положил ладони на стол — открыто, беззащитно, почти доверчиво. Лицо его оставалось бесстрастным — о, Фугаку умел держать лицо, это искусство было в крови у всех Учиха, — но когда он заговорил, в голосе его вдруг послышалось что-то... новое. Не гордость — Фугаку никогда не позволял себе такой роскоши, такой слабости. Но уважение. Тихое, глубокое, выстраданное. — Саске позволила прикоснуться к себе, — сказал Фугаку тихо. Так тихо, что в комнате пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать. — Позволила вести. Слепую. Беспомощную. Доверилась той, кто могла ошибиться, могла уронить, могла предать. Для Учихи... — он запнулся, впервые в жизни, кажется, запнулся, подбирая слова. — Для любого Учихи это труднее, чем выучить сотню дзюцу. Труднее, чем выжить в ста битвах. Она доверилась. И в этих словах, простых и скупых, слышалась такая глубина понимания, такая боль за свой клан, за его гордыню, за его вечное одиночество, что Микото, сидевшая рядом, мягко положила руку на плечо мужа. Положила — и чуть сжала, поддерживая, ободряя, напоминая, что он не один. — Не «она», Фугаку, — поправила она тихо, и голос её звучал как журчание ручья — мягко, но настойчиво. — Не только Саске. «Они». Все трое. Они доверились друг другу. Каждая из них — каждой. Это не подвиг одной. Это чудо всех троих. Фугаку покосился на жену, и в глазах его, тёмных и глубоких, мелькнуло что-то похожее на благодарность. Кизаши Харуно, до сих пор молчавший, наконец подал голос. Обычно весёлый, шутливый, вечно сыплющий прибаутками и шутками, сейчас он говорил серьёзно. Так серьёзно, как говорят только о самом важном, о самом сокровенном, что есть в жизни. — Сакура... — начал он, и голос его чуть дрогнул. — Наша Сакура всегда была умной девочкой. Мы знали это с пелёнок. Но ум — это одно. Это Богом данное, или природой, или тренировками. А здесь... — он покачал головой, и в глазах его, обычно смешливых, стояла неподдельная гордость. — Когда ей заклеили рот, когда отняли единственное, чем она всегда брала — слова, — я думал, она растеряется. Думал, замрёт, испугается, спрячется в свою скорлупу. А она... она стала лидером. Лидером! Без единого слова, без единого звука. Она нашла способ, она объяснила, она повела их за собой. Наша девочка стала лидером. Мебуки, его жена, всё это время молчавшая и лишь изредка промокавшая глаза платком, вдруг заговорила. Голос её был тих, прерывист, полон слёз, которые она больше не пыталась сдержать. — Она всегда хотела быть полезной, — прошептала Мебуки, и слова эти падали в тишину комнаты, как капли дождя в безмолвное озеро. — Всегда. С самого детства. Она так хотела, чтобы её замечали. Не только как «дочь Харуно», не только как «ту самую девочку из приличной семьи». А как... как Сакуру. Просто Сакуру. Со своим умом, со своим сердцем, со своей душой. — Она всхлипнула, но продолжала, не в силах остановиться. — И сегодня... сегодня её заметили. По-настоящему. Не потому, что она громче всех кричала или лучше всех дралась. А потому, что она думала. Потому, что она любила. Потому, что она была нужна. Она замолчала, и в комнате снова воцарилась тишина. Но тишина эта была не пустой. Она была наполнена до краёв — родительской гордостью, благодарностью судьбе, надеждой на будущее. И каждый из сидящих здесь знал: сегодня произошло нечто большее, чем просто удачное испытание. Сегодня родилось что-то новое. Что-то, что будет жить долго, может быть, вечно. В комнате снова повисла тишина. Но теперь это была не та тишина, что бывает перед бурей, когда воздух наэлектризован и вот-вот грянет гром. Нет, это была иная тишина — та, что бывает после. Когда всё уже случилось, когда отгремели битвы, когда сердца успокоились и остаётся только одно — осмыслить. Понять. Принять в себя всё, что произошло, и найти этому место в душе. Курама, рыжая лисица, всё это время стоявшая в тени, словно часть этой тени, наконец шагнула вперёд. Шагнула — и свет хрустального шара, уже померкшего, но всё ещё хранящего тепло недавних событий, упал на её лицо. Лицо это выражало ту особую, лисью мудрость, которая не даётся ни годами, ни тренировками, ни чтением умных книг. Которая приходит только с веками. Только с опытом. Только с сотнями и тысячами наблюдений за людьми — такими глупыми, такими прекрасными, такими живыми. — Вы знаете, — сказала она негромко, и в голосе её слышалось что-то древнее, как мир, — я видела много команд. Очень много. При Третьем, — она чуть склонила голову, словно отдавая дань памяти, — при Четвёртом... — кивок в сторону Минато. — Были сильные. Были такие, что горы сворачивали. Были быстрые — быстрее ветра, быстрее мысли. Были хитрые — сама их хитрость завидовала их же коварству. Но такие... — она покачала головой, и в этом движении, простом и древнем, читалось изумление. — Чтобы за один день, за одно-единственное испытание стать друг для друга не просто товарищами, не просто напарниками, а почти родными... почти семьёй... такое я вижу впервые. За все свои века — впервые. Она замолчала, и слова её, тяжёлые и драгоценные, упали в тишину комнаты, как жемчужины на бархат. Минато поднялся со своего места. Медленно, с какой-то торжественной грацией, подошёл к окну, за которым синело вечернее небо Конохи — глубокое, бескрайнее, усеянное первыми робкими звёздами. Он стоял там, не оборачиваясь, и глядел куда-то вдаль, поверх крыш, поверх деревьев, туда, где, может быть, сейчас три девочки шли обедать с Югао. — Югао выбрала правильное испытание, — сказал он наконец, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, но в нём слышалась та особая, хокагевская уверенность. — Она не учила их драться. Не учила кидать кунаи или плести сложные печати. Она учила их быть командой. Быть людьми. Быть друг для друга опорой. И они... — он повернулся к остальным, и лицо его, молодое, почти мальчишеское, вдруг осветилось изнутри той силой, что делала его Четвёртым Хокаге, — они сдали этот экзамен на отлично. Сдали так, как не сдавал никто до них. - Кушина тотчас же встала рядом с ним. Встала, как вставала всегда — плечом к плечу, рука к руке, сердце к сердцу: — Значит, ужин сегодня у нас? — спросила она, и в голосе её, звонком и живом, слышалась та самая кушиновская энергия, та неиссякаемая сила жизни, что могла разогнать любую тоску, любой мрак, любые сомнения. — Я приготовлю что-нибудь особенное. Такое, чтобы пальчики облизали. Для всей команды. Для всех трёх наших девчонок. И для Югао тоже, пусть знает, пусть чувствует, что мы ценим таких сенсеев. Что мы благодарны. Что она теперь тоже... почти семья. Минато кивнул. Кивнул и чуть улыбнулся — той своей мягкой, доброй улыбкой, от которой у всех вокруг становилось тепло на душе. Фугаку поднялся. Поднялся медленно, с достоинством, поправил мантию — привычный, почти ритуальный жест. — Мы с Микото тоже будем, — сказал он коротко, отрывисто, как всегда. И помолчав — секунду, всего одну секунду, — добавил почти неслышно, так тихо, что расслышали только те, кто умел слушать сердцем: — Спасибо, что пригласили. Микото, стоявшая рядом, чуть сжала его локоть. И улыбнулась. Кизаши Харуно, не выдержав торжественности момента, хлопнул себя по коленям — звонко, радостно, по-простому — и вскочил с места. — А мы захватим рисовые шарики! — воскликнул он, и лицо его, обычно весёлое, сейчас сияло такой гордостью, таким счастьем, что на него нельзя было смотреть без улыбки. — Мебуки, ты же помнишь? Ты же помнишь, наша Сакура любит с унаги? Обожает! Всегда с детства просила: «Мама, сделай с унаги!» Вот и сделаем. Целую гору сделаем! Пусть девчонка знает, пусть видит, пусть чувствует каждым своим существом: мы гордимся. Мы — гордимся! И в этой простой, почти детской радости, в этом желании накормить, угостить, порадовать, было столько настоящей, неподдельной любви, что комната вдруг наполнилась светом. Тем самым светом, что зажигается только там, где есть семья. Где есть дом. Где есть те, кто ждёт и любит. Мебуки улыбнулась сквозь слёзы и кивнула. В этой улыбке, такой робкой и такой светлой, было всё: и материнская гордость, и облегчение, и та тихая радость, что приходит только тогда, когда видишь, как твой ребёнок справляется, растёт, становится сильнее. Кизаши обнял её за плечи, и они направились к выходу — маленькая, но крепкая семья Харуно, несущая с собой обещание рисовых шариков с унаги и той бесконечной любви, что живёт в сердце каждого родителя. Они расходились по домам. Три семьи. Три разные судьбы, сплетённые в один тугой узел. Три разных характера — от спокойной мудрости Микото до взрывной энергии Кушины, от каменной непроницаемости Фугаку до открытой душевности Кизаши. Но в этот вечер, в этот тихий вечер над Конохой, их объединяло одно. Одно-единственное, но великое чувство: гордость. Гордость за детей, за этих вчерашних девчонок, которые только что, здесь, на невидимой поляне, сделали первый шаг к тому, чтобы стать настоящей командой. Настоящими людьми. Настоящими. Двери кабинета открывались и закрывались, поглощая уходящих и выпуская их в вечерний сумрак. И вот уже почти никого не осталось. Курама, рыжая лисица, задержалась. Она стояла у порога, глядя на Минато своим долгим, немигающим взглядом, в котором светились века, тысячелетия, целые эпохи человеческой истории. Потом, словно решившись, подошла ближе. Совсем близко. И тихо сказала — так тихо, что слова эти были слышны только им двоим: — Ты знаешь, что самое главное, Минато? В том, что сегодня произошло? Ты понимаешь? - Минато повернулся к ней. Лицо его, освещённое последними отблесками уходящего дня, было спокойно и сосредоточенно: — Что? — спросил он просто. Курама улыбнулась. Той своей особенной, лисьей улыбкой, в которой всегда таилось что-то древнее, что-то не до конца понятное людям. Но сейчас в улыбке этой не было хитрости. Была только мудрость. И тепло. — Они не просто стали командой, — произнесла она медленно, смакуя каждое слово, словно редкое вино. — Не просто научились действовать сообща. Не просто выполнили задание. Они стали семьёй. Понимаешь? Семьёй. Не по крови — по духу. Не по роду — по сердцу. - Она помолчала, давая словам улечься, укорениться в сознании: — А семья... — Курама чуть склонила голову, и в глазах её блеснул тот самый свет, что бывает только у существ, видевших слишком много, чтобы обманываться, но сохранивших способность верить. — Семья, Минато, это сильнее любой техники. Сильнее любых дзюцу. Сильнее любых запрещённых приёмов и древних заклинаний. Потому что техника ломается. А семья — остаётся. Она развернулась и вышла. Бесшумно, как и вошла, растворилась в сумраке коридора, оставив после себя только лёгкий запах леса и вековой тайны. Минато остался один. Один в огромном кабинете, где ещё недавно кипели страсти, звучали голоса, лились слёзы и рождались надежды. Он подошёл к столу, к хрустальному шару, что стоял на нём, храня в себе отзвуки недавних событий. И замер, глядя в его прозрачную, манящую глубину. А в глубине этой, казалось, всё ещё звенели колокольчики. Три простых медных колокольчика, что висели на трёх столбах посреди далёкой поляны. Они звенели — чисто, радостно, победно — и звон этот, слившийся в один, единый, неразрывный звук, разносился над лесом, над Конохой, над всем миром, напоминая всем, кто слышал, о самом главном. О том, что иногда три одиночества могут стать одной душой. О том, что иногда три сердца могут биться в унисон. О том, что иногда, вопреки всему, рождается семья.