Часть 7 Мечники Тумана.
20 марта 2026 г., 14:23
Месяц. Целый месяц бессмысленной, муравьиной возни на миссиях D ранга. Можно ли назвать это жизнью для тех, в ком горит искра истинного призвания? Но порядок есть порядок, и Югао, как наставница, блюла его неукоснительно, проводя свои изнурительные тренировки. Нынешний день застал их на четвертом полигоне. Место как место, деревья, небо, трава — всё дышало той ужасающей обыденностью, за которой часто скрываются величайшие потрясения.
— Итак, — начала Югао, и голос ее прозвучал в этой тишине как приговор, — сегодня вы должны научиться контролировать чакру. - Сакура, это воплощение назойливого, хоть и бойкого ума, тотчас вскинулась: — Позвольте, но как? Каким способом? — вопрос ее был исполнен нетерпения, почти наглости. — Вам нужно взобраться на дерево, — последовал ответ. - Сакура усмехнулась внутренне, хотя внешне старалась сохранить почтительность. Она, отличница, умница, — и вдруг такое примитивное задание?: — Сэнсей, — сказала она с той интонацией, когда человек считает себя умнее говорящего, — но мы ведь уже умеем лазить по деревьям. Это азбука.
И тут даже Югао, при всей ее выдержке, почувствовала, как по спине пробежал холодок досады. У Наруко, стоявшей рядом, на лбу выступила предательская влага. Сакура, эта гордость Академии, в своей самоуверенности умудрилась сказать глупость, даже не осознав всей глубины своего непонимания. Ведь самое страшное — это быть уверенным в своей правоте, будучи кругом неправым.
— Сакура... — произнесла Югао медленно, стараясь вложить в слова всю свою волю. — Я ни секунды не сомневаюсь, что ты способна вскарабкаться на любой ствол, словно кошка. Но сейчас речь не о животном навыке. Сейчас вам троим предстоит взобраться на это дерево без помощи рук. Понимаешь? Без рук. Чистым усилием воли, пропущенным через чакру. Я покажу.
Она сделала паузу, собираясь с силами, и направила чакру в ступни. Это было странное, почти интимное чувство — соединение духа и материи. Она ступила на вертикальную плоскость и пошла вверх, словно по лестнице, ведущей в иной мир. Достигнув ветви, она, не дрогнув, опрокинулась в пустоту и повисла вниз головой, глядя на них перевернутым, чуждым взглядом.
— Вот так, — ее голос теперь доносился словно из другого измерения. — Берите кунаи. Отмечайте свой предел. Свой собственный, индивидуальный предел, выше которого вам, быть может, не суждено подняться ни сегодня, ни вообще никогда.
Наруко, Сакура и Саске схватили сталь. В их глазах читалась смесь страха, гордости и той темной решимости, что движет человеком, когда он стоит на краю пропасти или перед лицом невозможной задачи.
— Раз вы готовы... — Югао видела их насквозь, всю их мелкую дрожь и великие порывы. — Приступайте.
Сие действо, развернувшееся пред очами Югао, она впоследствии, в минуты горькой рефлексии, именовала «мытарствами на древе». Ибо каждый из троих, сам того не ведая, явил не просто неумение, но всю бездну своей натуры.
Наруко, словно гонимая неведомой силой, первая ринулась в бой. В ней всегда кипел этот демон — демон поспешности, не терпящий размышлений. С разбегу, повинуясь слепому порыву, она атаковала дерево. Ноги ее, эти бедные, неразумные конечности, отказывались нести хозяйку к цели. Чакра, не нашедшая пристанища в ступнях, рассеялась, и Наруко с глухим стуком, достойным сожаления, низверглась на грешную землю, даже не попытавшись оставить зарубку — свидетельство своих тщетных усилий.
— Да что ж за наказание! — вырвался из груди ее стон, полный не столько боли физической, сколько муки душевной. Она сидела на земле, созерцая небеса, и в глазах ее, обычно столь живых, отразилась мучительная работа мысли. — Я поняла, — изрекла она наконец с той жуткой интонацией, с какой люди открывают для себя высшую несправедливость мира. — Деревья... они суть зло.
Саске лишь фыркнула. В сем фырканье смешались и презрение к слабости ближнего, и тайный страх за собственную немощь. Отвернувшись от падшей, она приблизилась к иному древу с видом существа, коему сама природа назначила стоять выше других. Собрав волю в кулак, сосредоточив весь свой дух в пятках, она шагнула в вертикаль. Но гордыня, как известно, есть смертный грех. На третьем шаге, когда до торжества оставался лишь миг, внутренняя сила дрогнула, дала течь. Саске судорожно, почти с ужасом, вдохнула, цепляясь за ускользающий контроль, но тело, это предательское тело, уже не слушалось.
Она спрыгнула (или, точнее, упала) на землю, и в душе ее разверзлась бездна. Молча, с видом приговоренного, исполняющего последнюю волю, она полоснула кунаем по коре. Метка ее легла выше Нарукиной. Формально — успех. Но выражение ее лика... О, это был лик человека, который жаждал не просто успеха, а абсолютной, недосягаемой высоты и, не достигнув ее, познал всю горечь бытия. Она рассчитывала на большее. Она всегда рассчитывает на большее. И в этом ее трагедия.
Сакура взирала на них, и в душе ее совершалась мучительная работа. Наруко пала, ибо не мыслила; Саске пала, ибо слишком много мыслила о себе. Где же истина? Где тот спасительный путь, коим идет сенсей? Она чувствовала: ответ где-то рядом, в области духа, но плоть, проклятая плоть, требовала доказательств.
Она остановилась у корней, словно на краю пропасти, и закрыла глаза. Она пыталась молиться... чакре. Вызвать в себе то благодатное ощущение текучести и силы, что видела у Югао. Минута, другая, третья — тщета. Лишь муравей, это ничтожное творение Божье, дважды обежал вокруг ее сандалии, подавая пример смирения и трудолюбия.
Тогда Сакура, отринув мистику, решила действовать разумом и основательностью. Она подошла к дереву с чувством, с толком, с расстановкой. Осторожно, точно ступая в холодную воду, поставила ногу на ствол, вливая в стопу чакру ровно, без надрыва. И о чудо! Шаг. Еще шаг. Ей казалось, она постигла тайну мироздания! Чакра липла к коре, соединяла ее с деревом неразрывной, сладостной связью. Она обогнала Саске! Выше! Еще выше!
И в тот самый миг, когда торжество духа казалось полным, в нее вселился бес. Бес страха. Глянув вниз, она узрела не просто землю, а бездну, отверстую, готовую поглотить ее за гордыню. И дух ее, столь высоко воспаривший, рухнул. Чакра иссякла, нога сорвалась, сдирая кору — эту жалкую пародию на скрижали завета.
Она вскрикнула — не от боли, а от ужаса пред собственным ничтожеством — и полетела вниз. Лишь инстинкт, тот самый звериный инстинкт, от которого она тщилась уйти, спас ее: перевернувшись в воздухе, она встала на четвереньки.
— Жива? — крикнула Наруко, и в голосе ее слышался не столько вопрос, сколько утверждение общей человеческой хрупкости. — Да... жива, — выдохнула Сакура. Она стояла на коленях, как грешница на исповеди, и смотрела на свою отметину — жалкий, ничтожный след, зарубку на память о том, как высоко может воспарить человек и как больно ему падать.
Наруко же тем временем, не глядя на терзания подруг, вновь приблизилась к своему дереву. И — о, странная вещь! — в ней не было того лихорадочного блеска в глазах, что мучил Саске, ни той тяжкой задумчивости, что сковывала Сакуру. Она просто подошла и положила ладонь на ствол, словно здороваясь со старым знакомцем. Потом, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя и внутри дерева, поставила ногу. Сделав глубокий, ровный вдох — вздох человека, готового принять свою судьбу, какой бы она ни была, — она оторвала вторую ногу от земли... и пошла.
Боже мой! Она пошла! Медленно, неуклюже, всем корпусом подавшись вперед, точно пьяная, но — она шла. Четыре метра! Целых четыре метра прошла она по вертикали, прежде чем чакра, истощившись, дрогнула, и ей пришлось, повинуясь инстинкту самосохранения, спрыгнуть вниз.
Приземлившись, Наруко обернулась на свой результат. И лицо ее в тот миг было столь удивительно, столь чисто и неподдельно, что всякий, взглянув на нее, умилился бы: она сама не верила, что у нее получилось. В этом лице, обращенном к дереву, не было гордости — было лишь детское, простодушное изумление: «Неужели это я? Неужели у меня и вправду вышло?».
Югао, наблюдавшая за сим действом со стороны (а наблюдала она пристально, хоть и делала вид, что безучастна), почувствовала, как непроизвольно дрогнули уголки ее губ. В душе ее, загрубевшей в адовой работе АНБУ, шевельнулось нечто теплое.
- «Интересно, — подумала она, — кто тут у нас, однако, скрытый талант? Не та, что умнее всех, и не та, что горделивее всех, а та, что проще... Господь любит простых».
Саске перевела взгляд с высокой отметки Наруко на свою собственную, жалкую, как ей казалось, зарубку. И в сем взгляде отразилась целая буря. Губы ее сжались в тонкую, бледную линию — так сжимает уста приговоренный, услышавший приговор. Ладонь, сжимавшая кунай, заметно дрогнула: для нее, для ее гордости, сие событие стало не просто неудачей, а личным вызовом, брошенным самим Провидением.
— Сенсей, — произнесла она, и голос ее, внешне ровный, звенел холодной сталью, — дозвольте еще попытку. - Югао взглянула на нее с тем спокойствием, какое бывает только у людей, прошедших огонь и воду: — Мы никуда не торопимся, — сухо, но не жестоко ответила она, давая понять: борьба только начинается.
И длилось сие учение два дня. Два долгих, изнурительных дня, в коих седьмая команда, сии три девы, познали и горечь падений, и редкую радость успеха. Они, можно сказать, поселились на четвертом полигоне; они, кажется, готовы были спать на его траве, вцепившись в корни деревьев, лишь бы добиться желаемого. Ибо желание, когда оно истинно, превращает человека в подвижника.
Когда второй день уже клонился к закату, и длинные тени легли на землю, Югао решила сама, лично, без посредников, взглянуть на успехи подопечных. Хотя, по чести сказать, она и так знала всё: всё это время за девочками неусыпно следил ее клон, таившийся в тени подобно совести. Наруко, обладая редким даром сенсорики, чуяла это присутствие, но, по свойственной ей душевной тонкости, вида не подавала — щадила чувства наставницы.
И вот, выйдя на полигон, Югао узрела картину, от которой даже ее каменное сердце дрогнуло. Трое ее подчиненных — вчерашние дети, мучившиеся на первых шагах, — стояли сейчас на ветвях деревьев вниз головой. Они висели, подобно спелым плодам, и в сем положении чувствовалась не просто хватка, но полная, абсолютная победа духа над плотью.
Легкая, едва заметная улыбка, истинная редкость для сотрудника АНБУ, тронула губы Югао. Она смотрела на них и чувствовала то, что, вероятно, чувствует мастер, видящий, как ученики превосходят самих себя.
— Отлично, девочки, — сказала она, и голос ее, обычно сухой, как осенний лист, прозвучал мягче обычного. — На сегодня довольно. Вам надлежит отдохнуть, набраться сил. Ибо завтра... завтра мы выступаем на миссию. - И три голоса, слившись в едином порыве, ответили ей с той готовностью, какая бывает только у истинно верующих: — Так точно, капитан!
Наутро седьмая команда предстала пред светлые очи Минато Намикадзе, дабы принять очередное задание. Минато, перебирая стопку свитков, уже заранее знал, какую миссию он, по всем правилам, должен им выдать. Рука его потянулась было к заданию ранга D... Но тут же дрогнула и замерла.
Ибо был тут один тонкий, почти интимный момент. Из обстоятельного отчета Югао Четвертый Хокаге доподлинно знал, что девушки его, и особенно дочь его, давно уже переросли сии детские поручения. Они могли, они были готовы к миссии ранга C. Однако он медлил. Он ждал.
Зная Наруко, зная ее нрав, ее упрямство, ее отцовскую кровь, что бурлила в ней, Минато ожидал, что она наконец подаст голос. Что она возразит, потребует, быть может, даже нагрубит — лишь бы доказать, что достойна большего. Он ждал этого момента, как ждет отец первого самостоятельного шага ребенка.
Но Наруко молчала. Она стояла и смотрела куда-то в сторону, и во всем облике ее читалась такая глубокая, почти восточная отрешенность, словно ей и впрямь было всё равно. И, странное дело, это было правдой. Для Наруко ранг миссии не значил ровным счетом ничего. Она жаждала лишь одного: поскорее исполнить, что велят, и вернуться к тренировкам... или, быть может, уединиться где-нибудь с Саске. Мысли ее витали далеко от приемной Хокаге.
Минато вздохнул. Вздох сей был полон той особой отеческой горечи, когда понимаешь: дети растут, но растут не всегда так, как нам мечтается. Он уже собрался вручить им задание D ранга, как вдруг... В приемную влетел шиноби. Именно влетел — запыхавшийся, взволнованный, с важным донесением в руках.
— Хокаге-сама! — выпалил он, забыв о приличиях. — Чрезвычайное донесение! — Говори, — отозвался Минато, мгновенно собравшись. — Команда Восьмая, отправленная в Страну Волн, запрашивает подкрепление! - Югао, доселе безучастная, встрепенулась: — Что? Куренай не может справиться собственными силами? — Ах, да! — Минато хлопнул себя по лбу, вспоминая. — День назад вместо Куренай на эту миссию отправился Какаши. У Куренай было иное поручение. — И что же это за поручение такое, — подала голос Наруко, и в голосе ее послышалась та опасная нотка, что заставляет насторожиться всякого, кто знает Кушину, — что команда Восьмая нынче просит о помощи? - Минато посмотрел на дочь. Он знал, что сейчас последует: — Инузука Киба, — начал он осторожно, — выпросил у меня... задание на ранг выше.
И тут случилось то, чего Минато ждал, но в глубине души боялся. Наруко усмехнулась. Усмешка эта была исполнена такого яда, такой едкой, уничтожающей иронии, что Минато мгновенно узнал в ней жену свою, Кушину. Именно так улыбалась его супруга, когда враги переходили последнюю черту.
— Неужели, — произнесла Наруко с расстановкой, смакуя каждое слово, — он полагает, что таким вот нехитрым способом можно добиться моей руки?
Вопрос повис в воздухе. Минато вздохнул вторично, но теперь вздох его был тяжелее, ибо он понял: дочь его выросла, и теперь у нее, помимо рангов миссий, появились заботы иного, сердечного свойства. И заботы эти, судя по усмешке, обещали быть нешуточными.
Саске же при сих словах Наруко сжалась вся, точно пружина, готовая разжаться. Никто бы со стороны не заметил сей внутренней судороги — гордость Учиха, древняя, как сам Коноха, не позволяла выказывать слабость на публике. Но в душе ее, в этой темной, глубокой душе, всё перевернулось.
Ибо была у нее тайна. Тайна, которую она не афишировала, не высказывала, может быть, даже самой себе боялась признаться в полной мере: она не хотела, не могла допустить мысли, что Наруко ее достанется кому-то другому. Эта мысль жгла ее изнутри горьким, удушливым пламенем.
- «Только я, — стучало в висках, — только я одна имею право на Наруко. На ее смех, на ее глупые выходки, на ее упрямство, на ее... на нее всю, без остатка».
Гордость Учиха, конечно, восставала против такого рабского чувства. Учиха не унижаются до ревности, Учиха выше этого. Так учил клан, так учила кровь. Но сердце, бедное, мятежное сердце, жило по своим законам. И Саске знала, знала с той жестокой ясностью, с какой приговоренный знает свой час: ее Наруко не согласится на этого выскочку Кибу. Да и она сама... она не отпустит. Ни за что не отпустит.
Все Учиха однолюбы. Это не просто слова, это проклятие, это крест, который они несут из поколения в поколение. И раз уж Саске, вопреки гордости, вопреки рассудку, вопреки всему, полюбила эту фурию егозу — значит, конец. Значит, она пойдет до конца. Сделает всё. Украдет, убьет, умрет, но Наруко не отдаст. Минато, не ведая, какие бури бушуют в душе юной Учиха, с улыбкой обратился к дочери:
— Довольно проницательно, Наруко. Ты буквально видишь его насквозь. - Наруко усмехнулась той же усмешкой — ядовитой, кушиновской: — Гнилую натуру Инузуки любой заметит. Тут особой проницательности не надобно. - Минато перевел взгляд на Югао. Разговор возвращался в деловое русло: — Ну, так что скажете? Вы согласны принять сию миссию? Югао, каково ваше мнение как наставницы? - Югао окинула своих подопечных взглядом, в котором смешались и гордость, и холодная оценка: — Они почти окрепли. Действуют как единое целое. Полагаю, можно рискнуть. — Прекрасно, — кивнул Минато. Глаза его, столь похожие на глаза дочери, блеснули. — В таком случае, приказываю: быстро соберитесь и немедленно выступайте в Страну Волн. Времени терять нельзя.
И в то время как Наруко уже рвалась к выходу, полная предвкушения настоящего дела, Саске задержалась на мгновение. Она перевела взгляд на отца Наруко, на этого человека, что был для нее одновременно и Хокаге, и почти родственником, и... препятствием. В глазах ее мелькнуло что-то темное, неуловимое, и тотчас погасло.
- «Я сделаю всё, — повторила она про себя, словно давая клятву. — Я её не отдам».
И выскользнула вслед за подругами, оставив в приемной лишь легкий холодок — дыхание той бездны, что разверзается в сердце человека, когда любовь становится наваждением.
Собрались они с быстротой, достойной иного похвалы. И вот уже седьмая команда, сии четыре души (если считать с наставницей), ринулась прочь из деревни, прочь от покоя и безопасности — в неизвестность, что звала их к Стране Волн.
Бежали они долго ли, коротко ли, но путь их лежал мимо одной примечательной лужи. А точнее — не лужи даже, а места, где некто пролил кровь и силы свои истратил в смертной схватке. И тут Наруко, будто наткнувшись на невидимую стену, резко остановилась. Так останавливается человек, внезапно узревший призрака.
— Что случилось? — вопросила Югао, мгновенно насторожившись. - Наруко стояла неподвижно, взгляд ее был прикован к земле: — Здесь был бой, — произнесла она глухо. И, помолчав, добавила с той проницательностью, что дается лишь опытом или особой чуткостью: — И, судя по всему, противники были... из Тумана. Шиноби Тумана. — Из Тумана? — переспросила Сакура, и в голосе ее послышалось то недоумение, какое бывает у человека, столкнувшегося с чем-то доселе неведомым. - Югао, как старшая, сочла нужным просветить юные умы: — Шиноби Тумана, — начала она тоном лектора, — имеют обыкновение скрываться в тумане и в воде. Это их стихия, их природа. Они словно рыбы в омуте — чужие среди сухопутных. - Саске, доселе молчавшая, подала голос. Вопрос ее был точен и практичен, как и подобает Учиха: — И кто же был на сей раз столь силен, что сам Какаши-сан вынужден был просить подкрепления? - Югао, не мешкая ни секунды, извлекла из подсумка книгу Бинго — сию страшную книгу, где имена людские превращены в цифры наград и приговоров. Она перелистала ее с видом заправского следователя и, найдя нужную страницу, изрекла приговор: — Весьма вероятно, что это были так называемые братья-демоны. Но если Какаши запросил помощи, — тут голос ее стал еще серьезнее, — значит, впереди нас ожидают противники куда более могущественные. Ибо Какаши не из тех, кто кричит о помощи по пустякам. - Наруко выслушала сие сообщение с тем странным спокойствием, какое бывает у людей, принявших свою судьбу. Она лишь тряхнула головой, отбрасывая сомнения, и произнесла: — Что ж, коли так, не будем более задерживаться. Судьба не ждет, а враги, кои сильнее братьев-демонов, сами себя ждать не заставят.
И команда вновь сорвалась с места, оставив за спиной кровавую лужу — немого свидетеля чужой боли и предвестника грядущих испытаний. И понеслись они далее. Уже не просто по земле — нет, сии три девы, овладевшие первым этапом контроля чакры, следовали за своим сенсеем путями верхними, сиречь по ветвям дерев. Перепрыгивая с ветки на ветку, словно белки лесные, добрались они до пристани — места, откуда путь лежал уже по водам к острову Страны Волн. Сакура, коей пытливый ум не давал покоя, первой обратилась к наставнице:
— Что ж далее, сенсей? Неужели поплывем? - Югао обвела их взглядом — тем особым взглядом, каким смотрят на подопечных, готовя им новое, доселе невиданное испытание: — Нет, — ответила она кратко. — Не поплывем. Ибо отсюда начинается ваше новое искусство. - Саске нахмурилась, чувствуя подвох: — И что же мы должны свершить? - Югао выдержала паузу, дабы слова ее упали на подготовленную почву: — Здесь вы будете постигать второй этап контроля чакры. Надлежит вам научиться ходить по воде так же свободно, как ходите по земле. - Сакура, движимая привычкой всё анализировать, открыла было рот... Но Югао, зная уже сей порыв, властно остановила ее: — Будет лучше, если я сперва покажу, а вопросы оставим на потом.
И, не мешкая, сложила она печать, направила чакру в ступни и... ступила на воду. Господи! Пошла! Пять шагов сделала она по водной глади, словно посуху, и, развернувшись, замерла, взирая на учениц. Наруко, Сакура и Саске взирали на сие действо с разинутыми ртами. Тому, кто не видел сего своими глазами, трудно поверить: человек попирает воду, и вода держит его, как мать родная! Югао вернулась на пристань (ибо долго стоять на воде — тоже наука) и принялась объяснять:
— Сие есть второй этап. Хождение по деревьям — лишь первый, можно сказать, подготовительный. Древеса неподвижны, они терпеливы, они прощают ошибки новичкам. Но вода... вода есть стихия живая, подвижная, капризная. Она не прощает нерадивости. Вам придется балансировать чакру свою с тонкостью часового мастера, дабы не промокнуть до нитки и не уйти в пучину.
Наруко и Саске, в коих кровь кипела и терпение отсутствовало напрочь, уже рванулись было к воде, дабы немедля испытать судьбу. Но Сакура, бдительная Сакура, ухватила обеих за руки.
— Что такое? — возмутилась Саске, вырываясь. — Медитация, — отрезала Сакура тоном, не терпящим возражений. — Сперва медитация. Без нее мы не совладаем с водою. - Югао, наблюдавшая сию сцену, позволила себе то, что позволяла редко — легкую, едва заметную улыбку: — Ты права, Сакура, — молвила она. — Без сосредоточения внутреннего у вас ничего не выйдет. К тому же... — тут голос ее стал суров, — время наше не безгранично. Какаши-сан ждет помощи, и ждет, вероятно, не с пустыми руками. Вам придется действовать быстро и четко. - Она вернулась на пристань, скрестила руки на груди, принимая позу надзирателя, и объявила: — Время пошло. Час даю вам на то, чтобы научиться не топиться. Приступайте.
И трое дев, сознавая всю тяжесть возложенного на них послушания, опустились на доски пристани, дабы погрузиться в себя и найти ту тонкую грань, что отделяет хождение по водам от позорного купания.
И началось великое мытарство. Первая попытка явила собой зрелище, достойное слез и смеха одновременно — коллективный провал, ниспосланный сим трем девам во испытание их смирения. Наруко, верная себе, ринулась в воду первой, словно в атаку. О, эта вечная поспешность, этот демон, что толкает человека вперед, прежде чем мысль осенит голову! Она сделала шаг по воде и — о чудо! — даже второй успела сделать, прежде чем чакра, сия капризная субстанция, дрогнула и покинула стопы. И раздалось громкое, на всю округу, «Бултых!». Наруко ушла под воду с головой, словно камень, пущенный шаловливой рукой.
— Холодная-а-а! — возопила она, выныривая и отплевываясь от соленой (или нет, от простой речной) влаги. В глазах ее читалась такая обида, словно сама природа лично оскорбила ее.
Саске, наблюдая сие позорище, иного пути и не мыслила. Гордость Учиха не позволяла ей повторять глупости Наруко. Она подошла к воде с осторожностью кошки, крадущейся к добыче. Нахмурив чело, сосредоточив всю волю в ступне, она поставила ногу на поверхность... Секунда, другая, третья — и о, ужас! Вода не держит! Она тоже плюхнулась, успев лишь сжать губы в тонкую линию, чтобы не выдать своего унижения криком. Но мы-то знаем, мы-то видели: душа ее кричала.
Сакура, умница Сакура, подошла последней. Она закрыла глаза — так закрывает глаза приговоренный перед казнью, собираясь с духом. Выровняла дыхание, вызвала в памяти то спасительное ощущение чакры на дереве, что далось ей с таким трудом, и шагнула. Шаг. Второй. Третий. Четвертый! Господи, четвертый шаг! Но на пятом — роковое «но»! — волна качнулась сильнее, Сакура взмахнула руками, силясь удержать равновесие, и с визгом, полным отчаяния, рухнула в объятия холодной стихии.
Югао, наблюдавшая с причала, едва сдерживала улыбку. В душе ее, загрубевшей в сражениях, шевельнулось нечто теплое — умиление сим трогательным и безнадежным зрелищем.
— Неплохо для первого раза, — молвила она, когда Сакура вынырнула. — Сакура, ты продержалась дольше всех. - Сакура вынырнула, мокрая, злая, готовая рвать и метать. Глаза ее метали молнии: — И что толку? — воскликнула она с горечью, достойной героини подполья. — Что толку в моей длительности, если я всё равно мокрая?! Если итог един для всех — позорное купание?! — У тебя есть час, — напомнила Югао с холодным спокойствием рока. — Продолжайте.
И продолжалось сие действо. Следующие полчаса превратились в вакханалию, в шабаш, в то, что Югао мысленно окрестила «цирком на воде». Наруко, упрямая, как сто чертей, избрала свою тактику — тактику скорости. Она разбегалась и пыталась пробежать по воде, словно по сухой земле. И, странное дело, это работало! Ровно до тех пор, пока скорость, сия спасительница, не падала. Как только бег замедлялся, ноги предательски проваливались, и Наруко вновь оказывалась в воде. Она вылезала на пристань, отряхивалась, трясла мокрой головой и снова разбегалась. И так раз за разом, круг за кругом, словно проклятая.
— Да что же это такое! — рычала она после очередного купания, воздевая руки к небесам. — Я же чувствую чакру! Вот она, здесь! — она хлопала себя по ноге. — Есть чакра! А вода... вода не держит! Вода издевается надо мной! - Югао, взирая на сии мучения, не выдержала и вмешалась с мудростью, достойной древнего философа: — Вода не держит, Наруко. Запомни сие раз и навсегда. Держишь ты. Вернее, чакра твоя держит тебя. Но вода не есть дерево. Дерево неподвижно, оно ждет, оно прощает. Вода же двигается непрестанно, живет своей жизнью. И ты должна двигаться вместе с нею, а не сопротивляться, не бороться с нею. Борьба здесь — путь к погибели. Только смирение и принятие. Слияние.
И в словах сих была такая глубина, такая правда, что даже Наруко на мгновение задумалась. Но надолго ли ее хватит? Ведь час, отмеренный Югао, неумолимо таял...
Саске же избрала иной путь — путь систематический, почти немецкий. Разувшись, закатав штаны, она медленно заходила в воду, точно пытаясь подслушать тайну стихии. Она тонула раз за разом — молча, без единого стона, без эмоций. Просто вылезала на пристань и вновь ступала в воду, словно исполняя тяжкое, но необходимое наказание. Лишь по тому, как сжимались ее кулаки в бессильной ярости, внимательный наблюдатель мог бы догадаться: внутри нее, в этой гордой душе, всё кипело и клокотало.
Сакура же поступила иначе. Она опустилась на доски пристани в позу лотоса — так сидят святые подвижники, отрешаясь от мира — и погрузилась в медитацию. Минута прошла, пять, десять... Наруко тем временем искупалась уже двадцать раз, Саске покрылась гусиной кожей от холода, а Сакура всё сидела с закрытыми глазами, словно изваяние.
— Эй, Сакура! — не выдержала Наруко. — Ты там спать собралась? Нас тут топят, а она дрыхнет! - Сакура открыла глаза. И странное дело — в глазах этих не было ни раздражения, ни спешки. Было в них то спокойствие, какое бывает у людей, узревших истину: — Я поняла, — произнесла она тихо, но с такой уверенностью, что Наруко поперхнулась очередной жалобой. - Сакура поднялась и подошла к воде. Остановилась на краю, глядя на зыбкую гладь: — Вода... она не враг, — заговорила она, словно в трансе. — Она просто живая. Понимаете? Живая! Не надо её фиксировать, не надо хватать, не надо приклеиваться к ней. Надо дышать с ней в такт. Дышать, как с живым существом.
И она шагнула. Шаг. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый! Волна качнулась, готовая сбросить дерзкую, но Сакура не напряглась, не вцепилась в равновесие судорожно — она чуть согнула колени, приняла движение в себя, как принимают удар судьбы, и... устояла.
— ПОЛУЧИЛОСЬ! — заорала Наруко так радостно, словно сама достигла сего чуда. Глаза ее сияли неподдельным восторгом.
Сакура обернулась к подругам, и лицо ее озарилось улыбкой, какой не видели они доселе... И в тот же миг концентрация, сия капризная гостья, покинула ее. Сакура вновь бултыхнулась в воду, но вынырнула уже смеясь — смехом человека, который познал истину и кому уже не страшны временные падения.
— Но я поняла! — кричала она, барахтаясь. — Правда поняла! Я знаю теперь! - Югао, наблюдавшая за сим действом с причала, довольно кивнула. В глазах ее читалось одобрение: — Сакура права, — подтвердила она. — Сие не есть техника захвата, как с деревом. Древо неподвижно — там можно приклеиться, можно вцепиться. Вода же требует иного. Это техника дыхания. Вы должны не приклеивать чакру к воде, а создавать меж собою и водой тонкую прослойку, коя гасит движение. Идите от ощущений Сакуры. Она узрела суть.
И настал переломный момент. Ещё пятнадцать минут мытарств — и Наруко, в очередной раз разбежавшись для самоубийственной атаки на водную стихию, вдруг замерла на середине. Она стояла. На воде. Стояла!
— Я... стою? — прошептала она с таким удивлением, словно узрела призрак. — Господи, я стою! — Не останавливайся! — возопила Югао, теряя обычную невозмутимость. — Иди! Дыши, Наруко, дыши! - И Наруко пошла. Медленно, неуклюже, переваливаясь, как утка, но — пошла! Десять шагов сделала она по водной глади, когда вдруг ее повело, качнуло, но она, вспомнив завет, взмахнула руками и устояла. И тут же, забыв о всякой опасности, обернулась к берегу: — САСКЕ! СМОТРИ! Я КАК БОГИНЯ! Я ИДУ ПО ВОДАМ, ЯКО ПО СУХУ!
И в крике сем было столько торжества, столько детской, чистой радости, что даже холодная вода у ног Саске, казалось, потеплела. А Саске стояла на берегу, сжимая кулаки, и в глазах ее, гордых и темных, зажглась новая искра — искра надежды. Ибо если смогла Наруко, то чем она, Учиха, хуже?
Саске взирала на сие торжество Наруко, и в душе ее боролись два чувства: гордость Учиха, коя требовала превзойти соперницу, и нечто иное, теплое, доселе неведомое, что грело сердце при виде этой сияющей, мокрой, счастливой физиономии. Она стиснула зубы до хруста. Закрыла глаза. Сделала вдох — глубокий, полный, как делают перед решительным шагом. И шагнула.
Шаг. Два. Три. Четыре. Она открыла глаза и не поверила себе: она стояла. Ровно, спокойно, словно век умела ходить по водам. Сердце ее забилось где-то в горле, но внешне она осталась невозмутима.
— Учиха не сдаются, — произнесла она тихо, но твердо, глядя прямо на Наруко. В сем взгляде было всё: и вызов, и гордость, и... что-то еще, чего она сама себе не смела объяснить.
Наруко обернулась на голос. Увидела Саске — стоящую, прекрасную в своей сосредоточенности, — и лицо ее, доселе озабоченное борьбой со стихией, расплылось в такой искренней, такой детски-радостной улыбке, что даже у Саске, у этой ледяной Учиха, дрогнули уголки губ.
— Красавчик! — выпалила Наруко по привычке. — То есть красавица! Я хотела сказать — красавица!
И, конечно, в порыве чувств взмахнула рукой, потеряла равновесие и с громким «Бултых!» вновь ушла под воду. Саске фыркнула. Но когда Наруко вынырнула, отфыркиваясь и тряся мокрой головой, она протянула ей руку. Протянула — и не отдернула. Наруко ухватилась за эту спасительную ладонь, и Саске помогла ей встать на воду рядом с собой.
— Спасибо, — выдохнула Наруко, всё еще держась за ее руку. В глазах ее была такая благодарность, такая беззащитность, что сердце Саске пропустило удар. — Не за что, — буркнула Саске и демонстративно отвернулась. Но руку не убрала. И Наруко чувствовала это тепло сквозь мокрую кожу, и ей было хорошо.
К концу часа, отмеренного Югао, свершилось чудо: все три стояли на воде. Покачивались, словно пьяные, то и дело хватались друг за друга, боясь упасть, но — стояли! Они стояли на воде, сии три девы, еще вчера не ведавшие сего искусства.
Югао смотрела на них с пристани, и в душе ее, закаленной в битвах АНБУ, происходило нечто странное. Тепло разливалось по груди, и она поймала себя на мысли, что улыбается. Улыбается, как мать, глядящая на успехи любимых чад.
- «Минато-сама, — думала она, — не зря доверил мне сию команду. Не зря. Эти девчонки... они особенные. Каждая по-своему. Наруко — с ее неиссякаемой верой в чудо. Саске — с ее гордой, непреклонной душой. Сакура — с ее мудрым, аналитическим умом. Они особенные. Им суждено великое... или малое, но свое, истинное». - Она ступила на воду и легкой походкой, не тревожа глади, приблизилась к ним: — Время вышло, — объявила она. — Хорошая работа. Вы справились быстрее, нежели я предполагала. - Наруко, запыхавшаяся, мокрая, но бесконечно счастливая, тотчас выпалила: — И что теперь, сенсей? Что дальше? - Югао обвела их взглядом — взглядом, в котором смешались и гордость, и строгость, и едва заметная нежность: — Теперь, — ответила она просто, — мы идем по воде до самой Страны Волн.
И, не оборачиваясь, не проверяя, последуют ли за нею ученицы, она пошла вперед — по воде, яко посуху, к горизонту, где ждала их новая битва и новые испытания. Она знала: пойдут. Они пойдут за нею. Потому что они — команда. Потому что они теперь умеют ходить по водам. И потому что в руке одной из них всё еще теплилось пожатие другой — робкое, но такое важное.
А тем временем восьмая команда, вверенная попечению Хатаке Какаши, продвигалась вперед по тракту, ведущему в Страну Волн. Вместе с ними шел и мостостроитель Тазуно — человек, из-за коего, собственно, и заварилась вся сия каша. Какаши, при внешней своей невозмутимости, находился в состоянии крайнего напряжения. Он чуял нутром: добром это не кончится. Слишком тихо, слишком гладко шло дело после той стычки с братьями-демонами.
- «Если мы встретили братьев-демонов, — думал он про себя, ведя этот горький внутренний монолог, — значит, где-то впереди нас ожидает нечто гораздо худшее. Сие есть аксиома, не требующая доказательств. Нам надлежало отказаться от сего предприятия еще после той схватки. Благоразумие требовало сказать "нет" и вернуться в Коноху, пока целы. Но сей Киба... О, этот Киба!» - Какаши мысленно поморщился, хотя лицо его, скрытое маской, оставалось бесстрастным: - «Он так зациклен на одной-единственной мысли, так ослеплен своей страстью, что не видит ничего вокруг. Жениться на дочери Четвертого Хокаге! Привлечь ее внимание! Он готов на любой безрассудный поступок, лишь бы сверкнуть перед нею, лишь бы доказать свою удаль молодецкую. И ведь ведать не ведает, глупец, что сия его горячность, сие его отчаянное геройство только оттолкнут ее. Ибо женщины, особенно такие, как Наруко, не любят, когда ради них лезут на рожон. Им нужно иное... Но что я говорю? Сам-то я понимаю ли что-нибудь в женщинах?» - Какаши горько усмехнулся про себя, но тотчас вернулся к мыслям о Кибe: - «Я слышал краем уха, что в клане Узумаки существуют древние обычаи. Дуэли, говорят, проводят с теми, кто дерзнет просить руки девушки из сего клана. Суровые дуэли, насмерть или до первой крови — не знаю точно. И я нимало не удивлюсь, если наш пылкий Инузука, обуреваемый страстью, явится к Минато-сенсею и бросит вызов... или, хуже того, самой Наруко. Или, может быть, по обычаю, кому-то из старших. Возможно, сие зрелище было бы даже занимательным, — Какаши представил себе эту картину, — но если он проиграет... О, если он проиграет! Что тогда станется с его гордостью, с его кланом, с нами наконец? Ведь мы здесь, в чужой стране, и каждый наш шаг может стать последним».
Какаши покосился на Кибу, который бодро вышагивал впереди, полный энергии и глупой самоуверенности. И в душе старого шиноби шевельнулось нечто, похожее на жалость. Жалость к существу, которое не ведает, что творит, и мчится навстречу своей погибели с радостным лаем, как щенок на медведя.
- «Господи, — подумал Какаши, кося единственным видимым глазом на беззаботного Кибу, — хоть бы мы доехали до этой проклятой Страны Волн без новых приключений. И хоть бы он, дурак, не угробил нас всех раньше, чем доедем».
Но вслух он, разумеется, ничего не сказал. Только поправил протектор на лбу и ускорил шаг, вновь вглядываясь в туманную даль, откуда, он знал наверняка, уже надвигалась беда. Но закончить свою мысль Какаши не успел. Ибо слух его, изощренный долгими годами выживания, уловил нечто — тот особый звук, когда смерть разрывает воздух, летя на крыльях стали.
— Ложись! — крикнул он, и голос его, обычно ленивый, прозвучал с такою властной силой, что тела подчинились прежде, чем разум осознал приказ. Он рванул заказчика на землю, сам рухнул рядом, и в тот же миг над ними, свистя, пролетел огромный тесак — орудие, достойное великана или демона. - Клинок с глухим, страшным стуком вонзился в ствол дерева, и на рукоять его, словно на трон, опустился хозяин: — Не ожидал, что в помощь этому старику отправят именно тебя, Какаши, — произнес мужчина, и голос его звучал лениво, но в лени сей чувствовалась сила, способная сокрушить все на своем пути.
Какаши поднял взгляд на говорившего, и в душе его все похолодело. Лицо его, скрытое маской, оставалось непроницаемым, но глаз, единственный глаз, смотрел в самую бездну.
— Забуза Момочи, — произнес он, и имя это прозвучало как приговор. — Демон Кровавого Тумана. — О, так ты меня знаешь, — усмехнулся Забуза. Усмешка его была страшна: в ней не было ни злобы, ни ненависти — было лишь то холодное, дьявольское равнодушие, с которым палач взирает на очередную жертву. — Демон Тумана? — раздался робкий, испуганный голос Хинаты. - Какаши, не сводя глаз с противника, принялся рассказывать — рассказывать не им, быть может, самому себе, чтобы удержать рассудок от ужаса: — Несколько лет назад в Стране Скрытого Тумана проводился экзамен. По обычаю, каждый ученик должен был сразить своего противника. Но среди них был один... — Какаши помедлил, — Он не просто сразил своего противника. Он убил всех. Всех учеников, всех до единого. — О, ты, значит, тоже слышал историю того экзамена, — проговорил Забуза с видом человека, вспоминающего приятное воспоминание.
И тут с детьми совершилось то, что случается с юными душами, когда они впервые сталкиваются с чистым, неприкрытым злом. Колени их подкосились. Хината, Киба, Шино — все трое, еще минуту назад полные сил, рухнули на траву, не в силах держаться на ногах.
— Убить... всех своих сокурсников, — прошептала Хината, и в голосе ее слышался ужас человека, который только что понял, что мир не так добр, как ей казалось. - Забуза глянул на них сверху вниз, и в глазах его зажглось то адское веселье, с которым кошка играет с мышами: — Да. Я сделал это. — Он усмехнулся, и смех его прозвучал как лязг стали о камень. — И знаете, это было так весело. - Он сделал паузу, давая словам впитаться в их души, и продолжил, вонзая каждое слово, как нож: — Вы думали, что если надели эти повязки, если вас назвали шиноби, то вы и есть шиноби? Нет. Вы по-прежнему остаетесь молокососами, детьми, играющими в войну. Вот когда ваши руки будут по локоть в крови, когда вы будете видеть смерть каждый день, когда вы убьете человека и не дрогнете — вот тогда, и только тогда, вы сможете называть себя шиноби. А пока... вы никто. - Он нависал над ними, этот демон, и тень его закрывала солнце. Потом перевел взгляд на Какаши: — Какаши, отдай мне старика. И я вас пощажу. — Еще чего, — ответил Какаши, и в голосе его не было страха. Он готовился к битве, собирая остатки сил, ибо знал: сейчас решится всё. — Киба, Хината, Шино, — приказал он, не оборачиваясь. — Защищайте Тазуно-сана. А я... я разберусь с ним. - Но тут сзади послышался новый голос — ленивый, насмешливый: — Эй, Забуза, ты еще не закончил? Долго мне тебя ждать? - Забуза, не поворачивая головы, скосил глаз: — Э... это ты, Акебино.
И тут Какаши понял всё. Понял с той жуткой, ледяной ясностью, какая приходит в самые страшные минуты.
- «Еще один... Еще один мечник Тумана. Задание, которое мне выдали как ранга С, теперь стоит передо мной как ранга S. Мы не должны были... мы не должны были соглашаться на продолжение. Теперь остается только молиться, надеяться, уповать на то, что Минато-сенсей, что Югао, что кто-то — кто-нибудь! — вовремя отправит нам помощь. Иначе...»
Он не закончил мысли. Он знал, что будет "иначе". Но отступать было некуда. Позади — дети и старик. Впереди — двое мечников Тумана. А где-то далеко, в Конохе, может быть, уже шли по воде к ним на помощь три девочки, которые еще вчера учились не тонуть...
Забуза спрыгнул с рукояти, выдернул свой исполинский меч из древесного ствола и, с ленивой, почти скучающей грацией, закинул его на плечо. В сем движении было столько силы, столько презрения к жизни, что даже воздух, казалось, сгустился вокруг него.
— Какаши, не будь дураком, — произнес он голосом, в котором слышалась уверенность человека, привыкшего, чтобы ему подчинялись. — Отдай старика, и я даже позволю тебе унести ноги. С детьми. Со всеми вместе. Мне, знаешь ли, лишняя возня ни к чему.
Какаши не ответил. Он стоял неподвижно, но в голове его, в этой голове, уставшей от битв и потерь, уже лихорадочно работала мысль. Он просчитывал варианты, как шулер за карточным столом, где на кону — жизнь.
- «Прямой бой с мечником Тумана... — думал он с той холодной, почти жестокой ясностью, какая приходит в минуты смертельной опасности. — Это самоубийство на моих условиях. На его условиях. Он сильнее, быстрее, у него этот проклятый меч и привычка убивать, ставшая второй натурой. Значит... значит, надо сменить условия. Сделать так, чтобы он играл по моим правилам. Или хотя бы не по своим». - Он заговорил, и голос его, внешне спокойный, звучал с той стальной нотой, которую подчиненные знают и боятся: — Киба. Хината. Шино. — Каждый слог падал как камень. — Уводите Тазуно в лес. Держите дистанцию. Если я не вернусь через полчаса... уходите к границе. Ждите подмогу. Не возвращайтесь. Не геройствуйте. Просто — живите. — Но Какаши-сенсей! — начал было Киба, и в голосе его слышалась и обида, и страх, и то глупое, мальчишеское желание доказать свою храбрость. — Выполнять! — рявкнул Какаши, и этот крик был страшнее любого приказа. Ибо в нем слышалось то отчаяние, которое прячется за железной волей.
Но команда Восьмая — о, эти бедные, запуганные дети! — не сумели сделать и шага. Они стояли как вкопанные, словно ноги их приросли к земле. Ужас, впервые встреченный лицом к лицу, парализовал их волю, сковал тела ледяными цепями. Забуза усмехнулся под своей маской. Усмешка его была исполнена такого превосходства, такого божественного, всепоглощающего презрения к этой жалкой сцене, что сделалось жутко.
— Глупый жест, Какаши, — процедил он. — Я всё равно их найду. Акебино... не вмешивайся. Я развлекусь сам. — Я и не собирался, — отозвался второй, Акебино, и голос его звучал с ленивым равнодушием наблюдателя, которому интересно лишь зрелище. - Забуза шагнул к детям. Один шаг — и тень его упала на них, огромная, давящая. И в этот миг, когда смерть была уже совсем рядом, Какаши сложил пальцы в печать: — Не так быстро. — Каге Буншин но Дзюцу!
Из ничего, из самого воздуха возникли двое — точные копии Какаши, вставшие по бокам от него. Три белых демона, три тени одного уставшего человека. Забуза рассмеялся. Смех его разнесся над поляной, грубый, как скрежет камня:
— Думаешь, твои жалкие клоны меня остановят? Я разрубал их сотнями! Тысячами! — Нет, — ответил Какаши, и голос его был спокоен. Он чуть наклонил голову, и в этом движении было что-то почти усталое, почти обреченное. — Не остановят. Это... защита. От тебя. Для них.
Клоны Какаши бесшумно встали перед застывшими детьми, заслонив их своими телами. И когда Забуза, не веря, что кто-то посмеет ему перечить, взмахнул мечом, свершилось нечто, отчего на лице его на мгновение отразилось изумление. Клон Какаши — всего лишь клон! — поймал удар. Поймал, заблокировал, и в глазах его вращался Шаринган — три томоэ, пляшущие в алом огне.
— Что за... — вырвалось у Забузы. Он отступил на шаг, и в его голосе впервые прозвучало нечто иное, кроме ленивой насмешки. Удивление. А может быть — впервые за много лет — тень сомнения.
Какаши, копируя его движения, копируя его технику, копируя самого Забузу, стоял между демоном и детьми. Он знал, что это не может длиться вечно. Но он также знал то, что знают все игроки, поставившие всё на кон: иногда достаточно выиграть минуту. Одну минуту. Или полчаса. До тех пор, пока по воде не придут те, кто должен прийти. А где-то там, за горизонтом, три девы уже бежали по водной глади, чувствуя, как ветер доносит до них запах битвы.
Второй клон, возникший из тумана, словно призрак, метнул сюрикены. Забуза, с той ужасающей скоростью, что таилась в его грузном теле, отбил их мечом, и в этот миг — в этот короткий, драгоценный миг! — настоящий Какаши атаковал со спины. Кунай, верный спутник смерти, целился прямо в незащищенную шею. Но Забуза, этот демон, этот мечник, чье тело помнило бой лучше, чем разум, развернулся с неожиданной, пугающей быстротой. Сталь лязгнула о сталь, и от звука сего заныли зубы.
— Хитро, — прошипел Забуза, и в голосе его слышалось уже не презрение, а нечто иное — раздражение. Первая трещина в ледяном спокойствии. — Но недостаточно. — Посмотрим, — ответил Какаши. И в голосе его, этом ленивом, спокойном голосе, было столько уверенности, что Забуза, сам того не желая, напрягся.
Какаши исчез в ослепительной вспышке — техника замены, вечная спутница выживших. Бревно, оставленное на его месте, Забуза прорубил пополам одним яростным ударом. Дерево жалобно треснуло, разлетелось щепками, а Забуза выдохнул сквозь зубы — тяжело, с присвистом.
И началась игра. Изматывающая, бесконечная, как сама жизнь. Какаши не вступал в затяжные схватки. О, нет! Он был слишком умен для сей глупости. Он атаковал — и сразу уходил. Появлялся сбоку — и исчезал, заставляя Забузу каждый раз разворачиваться, каждый раз вскидывать свой тяжелый, смертоносный меч. Клоны возникали снова и снова, назойливые, как мухи, отвлекая внимание, заставляя Забузу рубить воздух, тратить силы, злиться.
— Бегаешь, как крыса! — рявкнул Забуза, и в голосе его уже не было ленивой насмешки. Он тяжело дышал, плечи его вздымались, и даже под маской было видно, как сжимаются желваки.
Какаши появился на ветке — спокойный, почти расслабленный. Он смотрел на демона сверху вниз, и в его единственном глазу, в этом глазу, видевшем смерть близких и собственную гибель, светилось нечто, похожее на жалость.
— Устал? — спросил он тихо. — А я только размялся. - Эти слова — о, эти слова! — ударили по Забузе сильнее любого куная. Демон Кровавого Тумана, убийца всех своих сокурсников, не мог стерпеть унижения. Он сложил пальцы в печать, и лицо его, и без того страшное, исказилось злобой: — Киригакуре но Дзюцу!
И туман начал сгущаться. Он наползал с боков, заволакивал поляну, стирал деревья, стирал небо, стирал саму реальность. Мир сжался до пяти шагов, до лезвия меча, до собственного дыхания. Какаши прикрыл глаза. Он знал эту технику. Знал, что она жрет чакру, пожирает силы своего хозяина.
- «Техника Тумана, — думал он с холодным расчетом игрока, который знает, что противник поставил всё на одну карту. — Пусть тратит. Пусть горит. Каждая секунда этого тумана — его жизнь».
Он снова создал клонов, отправив их в разные стороны — тени в тенях. Забуза метался в этом белом мареве, рубя фантомов, вкладывая в каждый удар всю свою ярость. А настоящий Какаши, бесшумный, как сама смерть, перемещался по деревьям, не вступая в бой. Он ждал. Ждал, как ждет паук в центре своей паутины.
— Выходи, трус! — Голос Забузы звучал всё более раздраженно, всё более хрипло. В нем слышалось уже не приказание, а мольба — мольба существа, которое привыкло убивать, а теперь не может найти цель.
Какаши молчал. Он ждал. Прошло двадцать минут. Туман, эта проклятая техника, начал редеть. Сначала стали видны силуэты деревьев, потом — поляна, потом — сам Забуза. Он стоял, опираясь на меч, и это был уже не тот надменный демон, что явился на поляну полчаса назад. Плечи его опустились, дыхание сбилось, сбилось так, что даже издалека было слышно — тяжелое, рваное, как у загнанного зверя.
— Прячешься... как шакал... — прохрипел он, и в голосе его слышалась такая злоба, такая униженная, беспомощная ярость, что сделалось почти жаль его. — Нет. - Какаши бесшумно приземлился в десяти метрах от него. Он стоял прямо, спокойно, и даже не запыхался: — Я ждал, — сказал он просто. — Ждал, когда ты устанешь таскать эту железяку.
И в сей простоте, в сей обыденности ответа было нечто более страшное, чем любой удар. Ибо Забуза понял — понял с той ледяной, мучительной ясностью, какая приходит к гордецам в минуту крушения, — его переиграли. Его, Демона Тумана, переиграл человек, который просто стоял и ждал. Который не геройствовал, не бросался в атаку, а ждал — как ждут шакалы, как ждут волки, как ждет сама смерть.
Забуза зарычал, сжимая меч. Но в рыке этом уже не было прежней силы. И Какаши, смотревший на него, знал: сейчас решится всё. Потому что человек, который устал таскать свою тяжесть, уже наполовину побежден.
Забуза рванул в атаку. Но движения его — о, сколь же жалкое зрелище представляли они теперь! — потеряли ту смертоносную, пугающую скорость, что была в начале битвы. Меч, еще недавно казавшийся продолжением его воли, теперь волочился за рукой тяжелым, неповоротливым бревном. Какаши легко ушел от удара — легко, словно танцевал, — подсек ногу противника, и когда Забуза, этот некогда грозный демон, начал заваливаться, ударил локтем в поясницу с такой жестокой размеренностью, с какой мясник добивает скотину. Забуза рухнул на колени. Рухнул, но меч — о, эта гордыня, эта последняя, отчаянная гордыня! — всё еще сжимал в онемевших пальцах.
— Убью... — прохрипел он, и в голосе его слышалась уже не угроза, а молитва — молитва умирающего зверя, который не хочет верить в свой конец. — Попробуй, — ответил Какаши, и голос его был спокоен, как水面 в безветренный день. Он достал кунай — короткий, надежный, верный.
Забуза, собрав остатки сил, уже хотел броситься на него в последней, отчаянной атаке, но... С неба, словно карающая длань, рухнула Наруко. Удар ее пришелся точно в цель, и Забуза, не успевший даже вскинуть меч, отлетел в сторону.
— Чего... — выдохнул он, вглядываясь в лицо напавшей, и в глазах его мелькнуло узнавание. — Девчонка... Узумаки... — Твой меч, — произнесла Наруко, и голос ее звучал холодно, с той особой, ледяной интонацией, что досталась ей в наследство от матери. — Я заберу его себе. В качестве трофея. — Ага, щас! — огрызнулся Забуза, но в голосе его не было прежней силы. Это был огрызок умирающего льва, который еще рычит, но уже не кусает. — Мечтай, соплячка! — Значит, — Наруко склонила голову, и в движении сем было нечто хищное, нечто от той древней, узумакской крови, что текла в ее жилах, — придется убить тебя. - Она обернулась к своим, и в голосе ее прозвучала та властность, что появляется у людей, когда они берут на себя ответственность за чужую жизнь — и за чужую смерть: — Югао-сенсей, Какаши-сан... займитесь вторым. А я... я добью Забузу. - Какаши сделал шаг вперед, намереваясь возразить. В глазах его читалась тревога: — Не глупи, — сказал он. — Забуза — не тот, кто будет церемониться. Он опасен даже сейчас. Особенно сейчас, когда загнан в угол. — Вы уже достаточно его вымотали, — ответила Наруко, и в голосе ее не было ни капли сомнения. — А мне... мне нужен его меч. - Югао, подошедшая сзади, положила руку на плечо Какаши. В лице ее было то спокойствие наставницы, которая знает своих учениц лучше, чем они сами: — Какаши, лучше не спорь с ней, — произнесла она тихо. — Это бесполезно. Займемся Акебино. Девочки справятся. - Югао обернулась к остальным, отдавая распоряжения с той четкостью, что отличает настоящего командира: — Саске, поможешь Наруко. Сакура, проверь ребят и заказчика. Убедись, что все целы. - И тут на поляне раздался голос — радостный, наивный, совершенно не чувствующий всей тяжести момента. Киба, этот глупец, этот неисправимый романтик, выскочил вперед с сияющим лицом: — Наруко! Неужели ты пришла... пришла, чтобы помочь мне? Своему... своему жениху?
Тишина повисла над поляной. Наруко медленно повернула голову, и взгляд ее, этот ледяной, узумакский взгляд, заставил Кибу сделать шаг назад. Она лишь фыркнула — коротко, презрительно — и отвернулась, словно перед ней была пустота, а не человек.
— Саске, — сказала она, и голос ее был спокоен, деловит, — оставь Забузу мне. Сама займись третьим участником. Тем, что скрывается на дереве. - Саске, стоявшая до сих пор в тени, сделала шаг вперед. Глаза ее сузились, и в них читалось нечто, похожее на одобрение: — Хм, — протянула она, обводя взглядом команду Восьмую, которая всё еще стояла, вжавшись в землю. — Здесь есть команда, которая должна специализироваться на разведке. И которая не смогла обнаружить третьего участника. Прячущегося на дереве. - Наруко пожала плечами. В движении этом было столько презрения, столько той особой, юношеской жестокости, которая не щадит слабых: — Значит, они не прикладывают должных усилий к своим тренировкам. Или же... их сенсей слишком мягок с ними.
Слова эти упали на поляну, и каждый услышал их по-своему. Киба побледнел, Хината опустила глаза, Шино поправил очки, и даже Какаши, этот видавший виды воин, почувствовал, как где-то глубоко внутри шевельнулась неловкость. Ибо правда — даже жестокая правда — всегда находит путь к сердцу.
А Забуза, все еще стоявший на коленях, смотрел на эту рыжую девчонку, что так легко, так по-хозяйски распоряжалась его судьбой, и впервые за многие годы в душе его шевельнулось нечто, похожее на страх. Не перед смертью — к ней он привык, — а перед этой новой, неведомой силой, что пришла на смену старому миру. Силой, которая не просила, не торговалась — она брала.
Саске, используя Шаринган — этот проклятый дар, что достался ей по крови, — сумела разглядеть третьего участника. Он сидел в ветвях, слившись с листвой, незаметный, как змея, и уже приготовил свои сенбоны, дабы спасти Забузу от неминуемой гибели. Но он не ожидал, о, не ожидал! — что его обнаружат так быстро. Саске набросилась на него исподтишка, с той стремительной яростью, что отличает истинных Учиха, заставив отступить в глубину леса, прочь от главной битвы.
В тот же миг Какаши и Югао, не сговариваясь, атаковали Акебино. Ибо такова была тактика: разъединить врагов, лишить их поддержки друг друга, разобрать на части, как разбирают сложный механизм.
Акебино уже скрылся в тени деревьев, когда Какаши и Югао ворвались в лес. Они двигались осторожно, ожидая засады — каждый шорох, каждая ветка могли стать смертельной ловушкой. Но вместо тишины, вместо выверенного удара из засады, они услышали свист. Свист рассекаемого воздуха — тяжелый, гудящий, похожий на гул наковальни в кузнице.
Кто-то вращал над головой тяжёлый груз. На поляне, куда вывела их тропа, их ждал Акебино. И зрелище сие было достойно пера Данте: в одной руке он держал широкий односторонний топор, лезвие которого, казалось, могло расколоть скалу; в другой — массивный молот, черный, грубый, не знающий пощады. Между ними тянулся длинный ремень, окованный металлическими пластинами, — оружие, которое видели лишь в старых свитках и страшных легендах.
— Кабутовари, — выдохнул Какаши, и в голосе его прозвучало уважение — то особое уважение, которое опытный воин питает к достойному противнику. — Раскалыватель шлемов. Смотри под ноги, Югао. Он работает на дистанции. Эта штука не режет — она крушит. Один удар — и от костей останется лишь память.
Акебино усмехнулся. Усмешка его была широка, простецка, лишена той дьявольской тонкости, что отличала Забузу. Это была усмешка молотобойца, кузнеца, человека, привыкшего не фехтовать, а ломать.
— Хатаке Какаши, — произнес он, вращая оружие всё быстрее. Топор и молот гудели, рассекая воздух, и гул их наполнял поляну, давил на уши, на мозг, на самую душу. — И какая-то девка с ним. — Он шагнул вперед, и земля под его ногами, казалось, содрогнулась. — Знаете, почему мой меч называют Тупым? — спросил он, и в голосе его звучала гордость — гордость человека, который знает свою силу и наслаждается ею. — Потому что он не режет. Он не знает этой тонкой, трусливой работы. Он дробит. Ваши кости превратятся в пыль раньше, чем вы успеете закричать.
Он остановился, и оружие его замерло в воздухе — топор в одной руке, молот в другой, между ними — стальной ремень, готовый рассечь плоть. Глаза его, маленькие, глубоко посаженные, сверкали предвкушением.
Какаши стоял неподвижно, просчитывая варианты. «Кабутовари, — думал он. — Дальний бой. Один неверный шаг — и эта штука сломает позвоночник. Но если подойти вплотную... если перекрыть дистанцию... тогда у него останутся только топор и молот. Тяжелые, медленные. Можно уйти».
Югао, стоявшая рядом, смотрела на Акебино спокойно. В глазах ее не было страха — был лишь холодный расчет. Она уже видела таких. Сильных, грубых, уверенных в своей неодолимой мощи. Они всегда проигрывали тем, кто был быстрее. Тем, кто умел ждать.
— Какаши, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он, — я беру левый фланг. Ты — правый. Он не может вращать эту штуку вечно. Устанет — мы его и возьмем. - Какаши кивнул, и в глазах его, скрытых за протектором, зажглась та холодная, хищная искра, что появляется у охотников, когда они загоняют крупную дичь: — Только не дай ему прижать тебя к деревьям, — ответил он. — На открытом пространстве мы быстрее. В лесу — его стихия. - Акебино, наблюдавший за их перешептыванием, громко рассмеялся. Смех его был похож на лязг железа, на грохот обвала: — Шепчетесь? Молитесь? — он снова раскрутил оружие, и воздух загудел, застонал под напором этой грубой, нечеловеческой силы. — Молитесь своему Хокаге! Пусть он примет ваши души с почестями!
Он шагнул вперед, и битва началась. Но в тот самый миг, когда Кабутовари, свистя, описала смертельную дугу в воздухе, где-то в глубине леса раздался крик — крик, полный ярости и боли. Это кричал Забуза. И Акебино, услышав сей звук, на миг дрогнул. На миг — но этого было достаточно. Какаши и Югао, эти двое, что видели смерть ближе, чем многие видят жизнь, бросились в атаку, не упуская своего шанса. Ибо в битве, как и в жизни, часто побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто успевает первым воспользоваться ошибкой противника.
Акебино рванул вперед, и воздух загудел, застонал под тяжестью его оружия. Топор и молот, эти две сестры-смерти, описывали широкие, смертоносные дуги, срезая ветки и листву, словно острейшие бритвы. Какаши едва успел пригнуться — топор просвистел в сантиметре от его головы, и волосы, поднятые воздушным потоком, шевельнулись на затылке. Лезвие врубилось в дерево позади с таким хрустом, словно перемалывало кости. Но Акебино, этот кузнец смерти, даже не думал освобождать застрявшее оружие. Он дёрнул ремень, и топор, подчиняясь воле хозяина, вырвался из древесины с таким же легкостью, с какой мясник выдергивает нож из туши. Орудие вернулось в руку, готовое к новому удару.
— Он контролирует оба конца! — крикнула Югао, уходя в тень, становясь тенью среди теней. — Не дай ему захватить себя! Эта штука — как паутина. Попадешь в петлю — не вырвешься!
Какаши, не тратя времени, метнул сюрикены. Три стальные звезды, три маленькие смерти, полетели к цели. Но Акебино даже не стал уклоняться. Он просто раскрутил молот — тяжелый, неуклюжий, казалось бы, неповоротливый, — и сбил метательное оружие в стороны с такой легкостью, с какой взрослый отмахивается от назойливых мух.
— Жалко! — оскалился Акебино, и в оскале его была не злоба даже, а презрение — то особое, глубинное презрение силы к слабости, кузнечного молота к наковальне, смерти — к жизни.
Но Югао, эта тень, эта бесшумная смерть, уже вынырнула из-за спины Акебино. Кунай в ее руке целил прямо в поясницу — туда, где нет защиты, где позвонки сходятся в уязвимый узел. Она ждала этого момента, просчитала, выждала, и вот — удар!
Но Акебино, казалось, ждал этого. Ждал, как ждет медведь, притворяющийся спящим, когда охотник подходит слишком близко. Он резко развернулся, выпуская ремень, и молот, этот бешеный, неуправляемый кусок железа, улетел в сторону, описывая широкую дугу. И тут же вернулся — назад, к хозяину, но на пути его стояла голова Югао.
Она успела. Едва, на волоске, на том самом "еле-еле", что отделяет жизнь от смерти. Ушла в перекат, кубарем, по-звериному, и молот врезался в землю там, где только что была ее голова. Грунт разлетелся брызгами, взметнулась трава, и воздух наполнился запахом взрытой земли и смерти, прошедшей в миллиметре.
— Живучая, — хмыкнул Акебино, сматывая ремень, возвращая оружие в исходное положение. Глаза его, маленькие, глубоко посаженные, сверкали теперь не презрением, а чем-то иным — любопытством хищника, нашедшего достойную добычу. — Но ненадолго. Я таких, как ты, десятками ломал. И все они были живучие. До того момента, как хрустели.
Какаши, стоявший в стороне, переглянулся с Югао. В этом коротком взгляде, длиною в долю секунды, поместилось всё: и расчет, и отчаяние, и та особенная, почти мистическая связь, что возникает между воинами, когда они смотрят в лицо смерти.
- «Он сильнее, — думал Какаши, и мысль эта была холодна, как лезвие его куная. — Сильнее нас обоих. Вместе взятых. Эта его игрушка... она не оставляет пространства для маневра. Один неверный шаг — и кости в пыль. Но у него есть слабость. Есть! Он тяжел. Он не может вращать эту штуку вечно. И он... он самоуверен. Слишком самоуверен. А самоуверенность — это грех. И за грехи, как известно, платят».
Югао, все еще стоявшая на коленях после переката, медленно поднялась. Лицо ее было спокойно, но в глазах, в этих темных, глубоких глазах, горел огонь — огонь человека, который уже понял, что сегодня, здесь, на этой поляне, ему предстоит или победить, или умереть. Третьего не дано.
— Какаши, — сказала она тихо, и в голосе ее не было страха, — у него правая рука сильнее левой. Заметил? Он всегда начинает атаку с топора. Молот — для контроля, для страховки. Если мы... — Если мы заставим его раскрыться с левой стороны, — закончил Какаши, и в голосе его прорезалась та хищная, расчетливая нотка, что отличает истинного тактика, — он будет уязвим. На долю секунды. Но этого хватит. - Акебино, услышав их шепот, расхохотался. Смех его прокатился над поляной, грубый, тяжелый, как каменная лавина: — Шепчетесь? Планируете? — он снова раскрутил оружие, и топор с молотом загудели, завыли, требуя крови. — Ваши планы — пыль. Ваши хитрости — прах. Я просто раздавлю вас. Как жуков. Как червей. Как...
Он не договорил. Ибо в этот самый миг из леса, из той стороны, куда ушли Саске и третий участник, раздался крик. Крик боли, крик ужаса, крик, в котором смешались и ярость, и отчаяние, и... надежда? Акебино на мгновение отвлекся. На мгновение — но и этого было достаточно.
Какаши и Югао бросились в атаку одновременно, с двух сторон, как два лезвия одних ножниц. Ибо в битве, как и в жизни, часто побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет ждать своего часа. И тот, кто умеет пользоваться чужими ошибками. Даже самыми маленькими. Даже самыми незначительными. Ибо из маленьких ошибок, как из маленьких камешков, складываются лавины.
Какаши атаковал с другой стороны, пытаясь сделать невозможное — войти в ближний бой, где длинный ремень, эта стальная змея, становился бесполезным, а тяжелый топор терял свое смертоносное преимущество. Но Акебино, этот кузнец смерти, встретил его топором — мощный рубящий удар, от которого воздух застонал, а Какаши ушел только благодаря Шарингу, этому проклятому дару, что читал движения врага прежде, чем те успевали родиться в его голове.
- «Он перекрывает обе дистанции, — понял Какаши с холодной, ледяной ясностью. — Ближняя — топор, дальняя — молот на ремне. Нет разрыва, нет слабого места. Он создал вокруг себя идеальный круг смерти. Нам нужно...» — Разделить его оружие, — закончила Югао, появляясь на ветке, словно тень, словно сама мысль Какаши обрела голос.
Какаши кивнул. В этом кивке было столько понимания, столько той особенной, почти мистической связи, что возникает между воинами, когда они перестают быть двумя отдельными существами и становятся единым целым.
— Именно, — подтвердил он. — Если топор и молот окажутся в разных местах, если этот ремень потеряет своего хозяина... он превратится из охотника в дичь. Он потеряет контроль. А без контроля он всего лишь человек с тяжелым железом. Медленный. Уязвимый. - Какаши сложил пальцы в печать, и в глазах его, в этом единственном глазу, что видел столько смертей, зажглась та холодная, расчетливая искра, что отличает истинного тактика от простого бойца: — Каге Буншин но Дзюцу!
Четыре клона, четыре точные копии, четыре тени одного уставшего человека, рванули в разные стороны, окружая Акебино, заключая его в кольцо. Они двигались не синхронно — каждый со своей скоростью, каждый со своей тактикой, — и это разнообразие, этот кажущийся хаос был частью замысла.
Акебино, почуяв опасность, закрутил оружие вокруг себя. Топор и молот мелькали в воздухе с такой скоростью, что сливались в сплошной, смертоносный круг. Ветки, листья, даже свет, казалось, не могли пробить эту стальную стену. Акебино вращался, и земля под его ногами вздымалась, и воздух гудел, и казалось, что сам дьявол взял в руки эти орудия.
— Тупицы! — захохотал он, и хохот его разносился над поляной, грубый, тяжелый, похожий на грохот обвала. — Думаете, ваши жалкие клоны меня возьмут? Я вас всех перерублю! Всех до единого! Вы будете лежать здесь, и птицы будут клевать ваши глаза, и никто не найдет вас, никто не вспомнит, никто не...
Первый клон метнул взрывную печать. Бумажка, маленькая, почти незаметная, полетела к Акебино. Тот, даже не глядя, отбил её молотом, и печать взорвалась в воздухе, рассыпавшись огненными брызгами, не причинив вреда. Акебино даже не пошатнулся.
— Жалко! — рявкнул он. - Второй клон атаковал с другой стороны, и Акебино встретил его топором. Один удар — и клон, эта жалкая копия, разрубился пополам, растворился в воздухе, как утренний туман: — Двоих нет! — кричал Акебино, и в голосе его слышалось уже не презрение, а пьянящее, дикое веселье хищника, дорвавшегося до крови. — Еще двое! Где вы, крысы? Выходите! Я хочу видеть ваши лица, когда...
И в этот миг, когда Акебино был поглощен своей яростью, когда его оружие описывало очередную смертоносную дугу, когда казалось, что ничто не может пробить этот стальной круг, — в этот самый миг наступило мгновение истины.
— Югао, сейчас! — крикнул настоящий Какаши.
Крик этот прозвучал как выстрел, как удар колокола, как тот последний, отчаянный сигнал, когда все карты уже на столе и остается только одно — рискнуть всем. Акебино, услышав крик, инстинктивно дернулся, пытаясь развернуться, пытаясь понять, откуда придет удар. Но его оружие, это тяжелое, неповоротливое орудие, не могло остановиться мгновенно. Топор был в правой руке, молот — в левой, ремень, натянутый между ними, описывал широкую дугу...
И в этот миг, когда стальной круг разомкнулся на долю секунды, Югао, эта тень, эта бесшумная смерть, вынырнула из пустоты прямо перед лицом Акебино. В руке ее сверкнул кунай, и в глазах ее, в этих темных, глубоких глазах, была не злоба даже, а приговор.
Ибо в битве, как и в жизни, часто наступает момент, когда сила становится слабостью, когда скорость превращается в ловушку, а самоуверенность — в смертный приговор. И тот, кто не видит этого момента, тот, кто слишком верит в свою мощь, падает первым. Акебино увидел это в глазах Югао. Увидел и понял. Понял, но было уже поздно.
И в тот самый миг, когда Акебино, этот кузнец смерти, уже торжествовал, когда казалось, что ничто не может пробить его стальной круг, — в этот миг земля под его ногами разверзлась. Югао появилась из-под земли, словно призрак, словно сама смерть, вызванная из недр. Она не атаковала его тело — она была умнее. Она полоснула кунаем по ремню. Тому самому ремню, что соединял топор и молот, что был душой этого оружия, его нервом, его сердцем.
Ремень лопнул со звонким, хлестким треском — звуком, похожим на выстрел, на разрыв струны, на последний вздох умирающего механизма. Топор и молот, эти две сестры-смерти, разлетелись в разные стороны, и тяжелое железо с глухим стуком упало в траву, безвредное, жалкое, бесполезное.
Акебино замер. Он стоял, глядя на свои пустые руки, на обрывки ремня, что свисали с запястий, и в глазах его, в этих маленьких, глубоко посаженных глазах, отразилось нечто, чего Какаши не видел в них прежде. Растерянность. Понимание своего конца. И страх — тот животный, первобытный страх, который приходит к сильному, когда он внезапно становится слабым.
— Ах ты... — выдохнул Акебино, и в голосе его не было уже прежней мощи. Была лишь злоба — бессильная, беспомощная злоба загнанного зверя. — Бей! — рявкнул Какаши, и голос его прозвучал как приговор.
Они атаковали одновременно, словно две половинки одного целого. Какаши — спереди, с кунаем и электрической искрой, что плясала на кончиках пальцев, готовая превратиться в смертоносное жало. Это было не Чидори — еще нет, лишь зачаток, лишь обещание той молнии, что позже станет его визитной карточкой. Но и этого было достаточно.
Югао — сбоку, с мечом, что сверкнул в воздухе, целясь прямо в незащищенное горло, туда, где билась горячая, сильная жизнь. Акебино, движимый инстинктом выжившего, отбил атаку Какаши предплечьем — и кость, казалось, хрустнула от удара, но он устоял. Но удар Югао он пропустил. Меч полоснул по боку, распарывая одежду и плоть, и по телу мечника потекла горячая, липкая кровь.
Он взревел — не от боли даже, а от унижения, от той невыносимой, жгучей обиды, которую чувствует человек, когда его, сильного, побеждают хитростью. Он отшатнулся, пытаясь восстановить равновесие, пытаясь найти опору, но Какаши не дал ему опомниться. Подсечка — и Акебино, этот некогда грозный мечник Тумана, рухнул на колени. Рухнул, как рухнул его товарищ Забуза минутами ранее.
— Не убивай, — прохрипел Акебино, и в голосе его слышалась уже не гордость, а мольба. Он поднял руки — пустые, дрожащие, окровавленные. — Плен. Я сдаюсь в плен. По всем правилам. Я...
Какаши тяжело дышал. Грудь его вздымалась, пот заливал лицо, но под маской, там, где никто не видел, он улыбался. Улыбался той особенной, счастливой улыбкой человека, который только что переиграл смерть.
— Молодец, — сказал он Югао, и в голосе его слышалось уважение — то глубокое, искреннее уважение, которое один воин питает к другому. — Ты поняла его слабость быстрее меня. Я просчитывал удары, дистанцию, углы... а ты просто перерезала ремень. Просто. И гениально. - Югао пожала плечами. В движении сем не было гордости — была лишь та спокойная, уверенная простота, что отличает истинных мастеров: — Ремень всегда слабое место, — ответила она. — Особенно если он один держит всё оружие. Соединение — это сила. Но соединение — это и уязвимость. Разруби связь — и сила рассыплется прахом. - Она подошла к топору и молоту, валявшимся в траве. Подняла топор — тяжёлый, грубый, но баланс его был идеален, словно создавался лучшими мастерами Кузницы Тумана: — Интересная игрушка, — проговорила Югао, крутя оружие в руке. — Такое не каждый день увидишь. Забуза был мечником — его стиль в скорости и давлении. А этот... он был кузнецом. Сила, мощь, сокрушение. Но без ремня они всего лишь два куска железа. - Какаши хмыкнул, и в хмыке этом слышалось нечто, похожее на веселье: — Наруко обрадуется. Она всегда хотела себе трофей покрупнее. А тут — целый набор. Если она, конечно, справилась с Забузой.
И в этот миг, словно в ответ на его слова, издалека, из той части леса, где осталась Наруко с поверженным демоном, донесся грохот — тяжелый, утробный. И следом — яростный крик. Крик, в котором смешались и боль, и ярость, и... триумф? Какаши и Югао переглянулись.
— Кажется, справляется, — сказала Югао, и в голосе ее слышалась та особая, едва заметная гордость, что бывает у наставницы, видящей успехи своих учениц. - Она развернулась, перекидывая топор через плечо, и пошла в ту сторону, откуда доносились звуки битвы: — Пошли, — бросила она через плечо. — И прихвати этот... конструктор. — Она кивнула на молот, все еще лежавший в траве. — Наруко будет в восторге. Два трофея за один день — это даже для неё рекорд.
Какаши подобрал молот. Тяжелый, проклятый молот, который еще минуту назад чуть не размозжил ему голову, теперь лежал в его руке безвольный, безопасный. Он взглянул на Акебино — тот стоял на коленях, с пустыми руками, с поникшей головой, и вид его был жалок.
- «Сила, — подумал Какаши, — без ума — ничто. Топор без ремня — просто железо. А ум без силы... ум без силы — это я. Это Югао. Это те девчонки, что сейчас добивают Забузу. Мы слабее их. Но мы победили. Потому что мы думали. А они — просто рубили».
Он вздохнул, перекинул молот на плечо и пошел за Югао, оставляя за спиной поверженного врага и туман, который медленно, неохотно рассеивался, открывая небо. Небо, в котором, казалось, уже загорались первые звезды — звезды, что вели их домой.
А в этот момент Наруко загнала Забузу в угол. Не силой даже — судьбой. Сложив пальцы в печать с той стремительной, почти молитвенной сосредоточенностью, что отличает истинных мастеров, она создала ледяные зеркала. Они возникли из ничего, из самого воздуха, и сомкнулись вокруг Демона Тумана, заключая его в прозрачную, смертоносную клетку.
Забуза, этот видавший виды воин, стоял ошарашенный. Он знал эту технику. Знал, что Хаку, его верный Хаку из клана Юки, способен на это. Но чтобы эта рыжеволосая девчонка, эта крикливая, несносная девчонка, что ворвалась на поляну с требованием отдать ей меч, — чтобы она владела тем же искусством... Забуза не ожидал. Никак не ожидал.
— Ты... — прохрипел он, и в голосе его слышалось нечто большее, чем удивление. В нем было то особое, почти благоговейное изумление, которое испытывает человек, когда сталкивается с чем-то, что переворачивает все его представления о мире. — Ты из клана Юки? — Я Узумаки, — ответила Наруко, и голос ее был спокоен, холоден, как те зеркала, что окружали их. В нем не было гордости — была лишь констатация факта, не требующего доказательств. — Эта техника... — Забуза не мог отвести взгляда от ледяных стен, что переливались в лучах солнца, отражая его собственную, искаженную фигуру. — Эта техника принадлежит... — Клан Юки, — закончила Наруко, и в голосе ее прозвучала та особая, едва уловимая нотка, которая бывает у людей, знающих больше, чем говорят. — Не единственные, кто имел подобный геном. Кровь, Забуза, — странная штука. Она течет по руслам, о которых мы даже не догадываемся. И иногда... иногда она вспоминает то, что было забыто много поколений назад.
Хаку, стоявший в тени деревьев, почувствовал это. Почувствовал, как сама стихия отозвалась на призыв чужой крови. Почувствовал, как воздух наполнился той особенной, ледяной энергией, что была его второй натурой. И понял — понял с той ледяной, мучительной ясностью, что приходит к тем, кто любит, — Забузе грозит беда. Он уже хотел ринуться на помощь, уже собрал силы, уже... но чья-то рука, сильная, цепкая, ухватила его за запястье. Саске. Она стояла перед ним, эта черноволосая девушка с глазами, что видели смерть, и не пускала.
— Пропусти, — потребовал Хаку, и в голосе его не было уже той мягкой, почти женственной нежности, что отличала его обычно. В нем была сталь. Сталь и отчаяние. — Я должен помочь Забузе-сану. Он... он всё для меня. Я не могу... — Я не могу позволить тебе помешать моей девушке, — ответила Саске, и голос ее был спокоен. Спокоен, как у человека, который давно уже сделал свой выбор и не собирается отступать.
В глазах ее, в этих черных, бездонных глазах Учиха, горел огонь. Тот самый огонь, который заставляет людей совершать безумства, идти на смерть, предавать, спасать, любить, ненавидеть — всё, что угодно, только не отступать. Хаку посмотрел на нее. В его глазах, за серой дымкой ледяной силы, читалась та же решимость. То же безумие. Два человека, два одержимых, два существа, для которых любовь стала смыслом и проклятием, стояли друг против друга.
— Тогда ты не оставляешь мне выбора, — проговорил Хаку, и воздух вокруг него начал замерзать.
Сакура, оставленная с заказчиком и восьмой командой, первой почувствовала перемену. Что-то изменилось в воздухе — неуловимое, почти неощутимое, но от этого не менее реальное. Она подняла голову к небу — небо было чистым, ни облачка, ни намека на непогоду.
- «На небе ни облачка, — думала она, и мысль эта была холодна, как лезвие куная. — Тогда откуда это резкое изменение температуры? Что там у них происходит? Что за силы они там высвободили? Наруко... Саске... что вы делаете?» — Что происходит? — спросила Хината, и голос ее дрожал. Она смотрела в ту сторону, где скрылись подруги, и в глазах ее, в этих белых, невидящих глазах, читался ужас. — Что-то изменилось, — ответил Шино, и даже его обычно бесстрастный голос звучал напряженно. — Мои насекомые... они ведут себя странно. Они чувствуют что-то... что-то, чего не чувствую я.
Акамару, прижавшийся к ногам Кибы, заскулил. Скулил жалобно, протяжно, как собака, чующая беду, которую не может понять, но чувствует всем своим звериным существом.
Киба попытался успокоить его, погладил по голове, но рука его дрожала. Он смотрел в ту сторону, откуда доносился холод, и впервые в жизни ему было по-настоящему страшно. Не за себя — за Наруко. За эту девчонку, что так легко отмахнулась от него, так презрительно фыркнула, назвав его "гнилой натурой". Он хотел злиться на нее, хотел ненавидеть, но вместо этого чувствовал только одно — желание, чтобы она вернулась. Живой. Целой. Своей — той самой, рыжей, дерзкой, невозможной.
А где-то в глубине леса, в кольце ледяных зеркал, стояла Наруко, и в глазах ее отражалась бесконечность. А напротив нее — Забуза, Демон Кровавого Тумана, впервые в жизни смотрел на девчонку, которая была сильнее его. И не знал, что делать.
Хаку сложил печати, и воздух вокруг него задрожал. Задрожал не от ветра — от холода. Того особенного, пронизывающего холода, который рождается не в природе, а в душе человека, когда он готов на всё.
— Сенбон! — выдохнул он, и десятки ледяных игл сорвались с его пальцев, целясь прямо в сердце Саске, прямо в то место, где билась ненавистная ему жизнь.
Саске крутанулась на месте, уходя от этого смертоносного града. Шаринган вращался в ее глазу, фиксируя каждую иглу, каждое движение Хаку, каждое, даже самое незаметное колебание его тела. Она видела всё: как он чуть сместил вес перед атакой, как напряглись пальцы для следующей печати, как в его глазах, за этой серой ледяной дымкой, горело отчаяние.
— Быстрый, — произнесла Саске, приземляясь на ветку. Голос ее был холоден, как тот лед, что окружал их. — Но я быстрее.
Она говорила правду. Шаринган делал ее быстрее, точнее, смертоноснее. Но Хаку не смотрел на нее. Он смотрел куда-то сквозь нее, туда, где в ледяных зеркалах бился его господин, его смысл, его жизнь.
— Ты не понимаешь, — ответил Хаку тихо. Так тихо, что слова его, казалось, рождались не из горла, а из самой глубины его замерзшего сердца. — Я не могу позволить Забузе-сану умереть. Он... он единственный, кто дал мне смысл. До него меня не было. Понимаешь? Я был пустым местом, тенью, ничем. А он... он сказал, что я нужен. Что я важен. Что без меня ему... — Голос его дрогнул, и ледяные иглы, уже готовые сорваться с пальцев, замерли в воздухе. - Саске на миг замерла. Слова Хаку ударили в нее с той страшной, неожиданной силой, которая заставляет сердце пропускать удар: - «Смысл? — пронеслось в ее голове. — Как у меня? Как Наруко?»
Она вспомнила тот день, когда всё изменилось. Когда рыжая девчонка с глупой улыбкой и бесконечной верой в невозможное вошла в ее жизнь и перевернула её с ног на голову. Когда она поняла, что есть что-то, ради чего стоит жить, драться, убивать, умирать. Что есть кто-то, без кого мир становится серым, пустым, ненужным.
Но вслух она сказала другое. Сказала то, что должна была сказать. То, что не могла не сказать.
— Мне плевать на твоего Забузу, — произнесла Саске, и в голосе ее звучала та особенная, ледяная решимость, которая отличает истинных Учиха. — Ты не тронешь Наруко. Даже пальцем. Даже взглядом. Она — моя. И я не отдам её никому. Ни тебе. Ни твоему Забузе. Никому на свете.
Хаку атаковал снова. Новая волна сенбонов — быстрее, плотнее, смертоноснее. Они летели не просто так — они искали уязвимое место, ту самую щель, где защита слабее, где можно пробить, ранить, остановить. Саске уходила от них, используя Шаринган для предвидения траекторий. Она видела каждую иглу, каждую, даже самую незаметную, и тело ее двигалось быстрее мысли, уворачиваясь, перетекая, исчезая.
Но Хаку не давал ей приблизиться. Он понял — понял с той интуитивной, почти животной ясностью, что бывает у тех, кто привык выживать, — что если она подойдет близко, если этот Шаринган окажется вблизи, он проиграет. А проиграть он не мог. Не имел права.
— Ты только бегаешь? — крикнул Хаку, и в голосе его, в этом обычно тихом, спокойном голосе, впервые проскользнуло что-то новое. Что-то, похожее на азарт. На ту особую, опасную радость, которую испытывает воин, когда находит равного противника. — Ты только уворачиваешься? Где твоя сила, Учиха? Где твоя гордость? - Саске усмехнулась. Усмешка ее была холодна, как те ледяные зеркала, что стояли за спиной Хаку: — Моя сила там же, где и твоя, — ответила она, и в голосе ее впервые прозвучало нечто, похожее на понимание. — Там, где тот, кто дороже жизни. Только я свою не отдам. А ты... ты уже проиграл. Потому что твой Забуза — он там, — она кивнула в сторону ледяной клетки, где бился Демон Тумана, — а Наруко — здесь. Со мной. И я не позволю тебе сделать ни шагу.
Хаку замер. Слова Саске ударили его сильнее любых сенбонов. Потому что она была права. Потому что он чувствовал — чувствовал каждой клеткой своего замерзшего тела, — что Забуза проигрывает. Что ледяные зеркала Наруко смыкаются вокруг него, что его господин, его смысл, его жизнь ускользает, тает, исчезает.
— Нет, — прошептал он, и в голосе его не было уже ни азарта, ни злобы. Было лишь отчаяние — чистое, белое, как тот снег, что никогда не выпадал в этих краях. — Нет... я не дам... я не...
Он снова сложил печати, и в глазах его, в этих серых, бездонных глазах, зажглось то безумие, которое бывает у людей, когда они теряют всё. Когда за спиной — пустота, а впереди — пропасть. И тогда они готовы на всё. Абсолютно на всё.
Саске, глядя на него, вдруг поняла. Поняла с той мучительной, ледяной ясностью, какая приходит в самые страшные минуты. Этот мальчик — он такой же, как она. Такой же одержимый. Такой же безумный. Такой же готовый умереть за того, кто дал ему смысл.
И от этого понимания стало страшно. Не за себя — за Наруко. За ту, что стояла сейчас в кольце ледяных зеркал и, возможно, даже не подозревала, что где-то там, в тени деревьев, две одержимые души схлестнулись в битве, ставкой в которой была она. Только она. И ничего больше.
Саске не ответила. Она стояла неподвижно, как статуя, как сама смерть, и ждала. Ждала того единственного, короткого мгновения, когда противник раскроется, когда в его защите появится трещина, когда можно будет нанести удар. Хаку сложил печать, и земля под ногами Саске содрогнулась. Из глубины, из самой утробы, начали подниматься ледяные копья — острые, сверкающие, смертоносные. Они вырастали одно за другим, отрезая пути отступления, загоняя ее в ловушку, в ту самую клетку, из которой нет выхода.
Саске прыгнула вверх, в небо, туда, где, казалось, еще есть свобода. Но Хаку уже ждал. Он всегда ждал. Сенбоны — десятки, сотни ледяных игл — полетели прямо в нее, заслоняя солнце, заслоняя небо, заслоняя саму надежду. Она выхватила кунай — и в последний миг, на том самом "почти", что отделяет жизнь от смерти, отбила три иглы. Три из сотни. Четвертая полоснула по щеке, оставляя тонкий, горячий след. Кровь, ее собственная кровь, потекла по лицу, капая на одежду, на землю, на этот проклятый лед.
— Твоя кровь, — тихо сказал Хаку, и в голосе его не было торжества. Была лишь усталость — та глубокая, всепоглощающая усталость человека, который уже устал убивать, но не может остановиться. — Остановись, Саске. Я не хочу убивать тебя. Ты... ты не враг мне. Ты просто на другой стороне. - Саске вытерла кровь тыльной стороной ладони. Рана была пустяковой, но жгла, жгла так, словно это был не лед, а огонь: — А я не хочу убивать тебя, — ответила она, и в голосе ее впервые прозвучало нечто, похожее на правду. — Но ты мешаешь. Ты стоишь между мной и ней. А я... я не могу позволить никому стоять между мной и Наруко.
Она атаковала сама. Впервые за весь бой она перешла в наступление — и это наступление было страшным. Сюрикены, три стальные звезды, полетели в Хаку, а следом за ними, в той же стремительной, неудержимой волне, рванула она сама — кунай, нога, тело, вся она, отданная одному удару. Хаку отбил сюрикены ледяной стеной — но Саске уже была рядом. Удар ногой в корпус — Хаку согнулся, выдыхая воздух. Кунай в шею — он ушел в перекат, кубарем, по-звериному, спасая жизнь.
Но Саске не отпускала. Шаринган вращался в ее глазу, читая каждое движение Хаку, каждое, даже самое незаметное. Она видела, куда он уйдет, прежде чем он сам это поймет. Она била серией, заставляя его отступать, уходить, блокировать льдом, тратить силы, терять инициативу.
— Ты... — выдохнул Хаку, уклоняясь от очередного удара, и в глазах его, в этих серых, прозрачных глазах, мелькнуло понимание. — Ты видишь мои движения! Ты знаешь, куда я уйду, прежде чем я сам... — Шаринган видит всё, — ответила Саске, и в голосе ее не было гордости. Была лишь констатация факта — холодная, как лед, что окружал их. — Сдавайся, Хаку. Ты хороший боец. Ты сильный. Но против меня... против меня у тебя нет шанса. Я вижу твою скорость. Я вижу твои удары. Я вижу твои мысли. - Хаку покачал головой. В этом движении, в этом тихом, спокойном отказе, было столько обреченности, столько той особенной, трагической красоты, что Саске на миг замерла: — Я не могу, — ответил он, и голос его был тих, как шепот умирающего. — Я не могу сдаться. Не могу остановиться. Не могу позволить ему... позволить Забузе-сану... — Он не договорил. Не смог. Слова застряли в горле, потому что их место заняло другое — то, что не требует слов. - Он сложил печать. И мир вокруг Саске исчез: — Хётон: Макё Хёсё!
Ледяные зеркала выросли из ничего, из самого воздуха, из пустоты. Они встали вокруг нее плотной стеной, заключая в прозрачную, смертоносную клетку. Свет преломился, раздробился на тысячи отражений, и в каждом из этих отражений Саске видела себя — растерянную, загнанную, но не сломленную. Хаку исчез. Растворился во льду, стал тенью среди теней, отражением среди отражений. И появился сразу в нескольких местах — в каждом зеркале, в каждой грани, в каждом осколке этого проклятого мира.
— Теперь ты в моем мире, — прозвучал его голос, и он шел отовсюду и ниоткуда, от каждого зеркала, от каждой ледяной стены. — Здесь я быстрее всех. Здесь я — везде. Здесь я — никто и каждый. Твой Шаринган... твой Шаринган не поможет тебе, Саске. Потому что здесь нет одного меня. Здесь — сотни меня. И все они хотят одного — защитить его. Защитить Забузу-сана. Даже ценой твоей жизни. Даже ценой моей.
Саске стояла в центре этой ледяной клетки, и кровь все еще капала с ее щеки, падая на лед, окрашивая его в алый цвет. Она смотрела в зеркала, в эти бесконечные отражения Хаку, и в душе ее, в этой гордой, непреклонной душе Учиха, шевелилось нечто, похожее на уважение.
- «Он такой же, — думала она, и мысль эта была холодна, как лед вокруг. — Он такой же, как я. Он тоже нашел того, ради кого готов на всё. И он не отступит. Как и я. Значит... значит, один из нас умрет». - Она сжала кунай, и в глазах ее, в этих черных, бездонных глазах, зажглась та решимость, что бывает у людей, которые уже сделали свой выбор: — Хаку, — сказала она громко, чтобы он услышал ее сквозь лед, сквозь зеркала, сквозь эту проклятую клетку. — Я не хочу убивать тебя. Но если ты встанешь между мной и Наруко... я убью. Потому что она... она моя. И я не отдам её никому. Даже если придется пройти сквозь все твои зеркала. Даже если придется разбить их в кровь. - В зеркалах, в этих бесконечных, сверкающих гранях, отразилась улыбка Хаку. Грустная, тихая, обреченная: — Я понимаю, — ответил он. — Потому что я бы сделал то же самое. Для него.
Сенбоны полетели со всех сторон. Они не знали пощады, не знали усталости — они были везде, отовсюду, из каждого зеркала, из каждой грани этого проклятого мира. Саске едва успевала уклоняться, используя Шаринган, но скорость атак зашкаливала. Хаку перемещался между зеркалами мгновенно — быстрее мысли, быстрее взгляда, быстрее самой смерти. Он появлялся то слева, то справа, то сверху, и каждый раз новый град ледяных игл летел в нее, в ее израненное тело, в ее уставшую душу.
— Черт... — прошипела Саске, чувствуя, как одна игла впивается в плечо. Острая, холодная боль разорвала мышцы. Вторая — в ногу, и нога подкосилась, отказалась держать.
Она упала на колено. Тяжело дыша, чувствуя, как силы покидают ее, как ледяной холод поднимается от колена к сердцу, как кровь, ее собственная кровь, растекается по прозрачному льду алыми, жуткими цветами. Хаку появился в центральном зеркале. Он стоял перед ней, но не рядом — в другом измерении, в другом мире, куда она не могла достать. Он смотрел на нее сверху вниз, и в глазах его, в этих серых, прозрачных глазах, не было торжества. Была лишь усталость и... жалость?
— Ты сильна, — сказал он, и голос его звучал тихо, почти ласково. — Ты сильнее многих, кого я встречал. Но в моих зеркалах... в моих зеркалах ты не победишь. Это мой мир. Мои правила. Моя скорость. Отойди, Саске. Позволь мне помочь Забузе-сану. Он... он нужен мне. Как твоя Наруко нужна тебе.
Саске подняла голову. Вся она была в крови, в ссадинах, в иглах, что торчали из плеча и ноги, но глаза... глаза ее горели. Горели тем особенным, безумным огнем, который не гаснет даже перед лицом смерти. Красные, с вращающимися томоэ, они пылали в ледяном полумраке, как два адских солнца.
— Нет, — выдохнула Саске. И встала.
Она встала, хотя нога отказывалась держать. Она встала, хотя плечо горело огнем. Она встала, потому что не могла не встать. Потому что там, за этими зеркалами, за этим ледяным миром, была Наруко. Ее Наруко. Та, ради которой стоило жить. И умирать. И вставать снова и снова.
— Ты... — Хаку не договорил. Он увидел ее глаза и понял — понял с той ледяной, мучительной ясностью, что приходит к тем, кто тоже любит, — что этот человек не отступит. Никогда. Даже если придется умереть.
Саске рванула вперед. Игнорируя боль в ноге, игнорируя кровь, игнорируя сенбоны, что снова полетели в нее со всех сторон. Шаринган вращался с бешеной скоростью, пытаясь уловить закономерность в перемещениях Хаку, но Хаку был слишком быстр. Он был везде и нигде. Он был тенью среди теней. Но Саске больше не смотрела на него. Она закрыла глаза. И почувствовала.
- «Тепло, — пронеслось в ее голове, и мысль эта была ясна, как пламя свечи в темноте. — Его тело выделяет тепло даже в этом холоде. Он живой. Он дышит. Он бьется. Он не призрак. Он — живой. А живое... живое нельзя спрятать за зеркалами».
Она метнула кунай. Не в зеркало — в пустоту между ними. В ту самую пустоту, где, казалось, ничего не было. И попала. Хаку вывалился из телепортационного прыжка, как подбитая птица, зажимая плечо. Кровь — его собственная, горячая, алая кровь — капала на лед, таяла, впитывалась в прозрачную гладь.
— Как... — прошептал он, и в голосе его не было боли — было лишь изумление. Чистое, детское изумление человека, который только что понял, что его мир, его совершенный мир, не так уж и совершенен. — Как ты... как ты нашла меня? — Ты не призрак, — ответила Саске, приближаясь. Каждый шаг давался ей с болью, но она шла. Шла, потому что не могла остановиться. — Ты живой. А живое... живое горит. Я чувствую твое тепло. Я чувствую твой страх. Я чувствую твою любовь к этому твоему Забузе. Она греет тебя, Хаку. И в этом холоде... в этом холоде она видна мне, как пламя в ночи.
Она ударила. Хаку успел выставить ледяную корку, тонкую, хрупкую, но Саске пробила ее голыми руками. Она вложила в этот удар всё — всю злость на мир, что забрал ее семью, всю ревность к этой странной, трогательной верности Хаку, весь страх за Наруко, что билась где-то там, в своих ледяных зеркалах. Хаку отлетел к дереву. Спиной ударился о ствол, сполз по коре, оставляя кровавый след. Он сидел на земле, прижимая руку к плечу, и смотрел на Саске снизу вверх. В глазах его не было ненависти. Было лишь понимание. И принятие.
— Я... — прошептал он, и голос его прерывался, — я не могу проиграть... не могу... Забуза-сан... он... он ждет меня... я обещал... я должен... — Твой Забуза уже проиграл, — сказала Саске. Она стояла над ним, тяжело дыша, с иглами в плече и ноге, с кровью на лице, но — стояла. Зеркала вокруг них таяли без поддержки чакры Хаку, превращаясь в воду, в пар, в ничто. — Если Наруко не убила его... — она помедлила, и в голосе ее впервые прозвучало нечто, похожее на нежность, — а она не убивает просто так... значит, он жив. Он в плену. Но он жив, Хаку. - Хаку поднял на нее глаза. В них стояли слезы — первые слезы, которые он позволил себе за много лет: — Зачем... — прошептал он. — Зачем ты говоришь мне это? Я пытался убить тебя. Я чуть не... — Ты защищал того, кого любишь, — ответила Саске, и в голосе ее не было злости. Была лишь та особая, горькая мудрость, которая приходит к тем, кто тоже знает, что такое любить до конца, до последнего вздоха, до последней капли крови. — Я бы сделала то же самое. Для нее.
Она повернулась и, хромая, пошла прочь. Прочь от поверженного врага, прочь от тающих зеркал, прочь от этого ледяного ада — туда, где ее ждала Наруко. Туда, где, может быть, уже решилась судьба Демона Тумана.
— Живи, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Живи ради своего Забузы. Он еще пригодится тебе живой. А мертвый... мертвый никому не нужен.
Хаку остался сидеть под деревом, глядя ей вслед. Слезы катились по его щекам, и он не вытирал их. Впервые за много лет он позволил себе плакать. Плакать от боли, от облегчения, от того, что его не убили, а оставили жить. Жить для того, кто ждал. Для того, кто был смыслом. Для того, кто, может быть, тоже ждал его.
А где-то в глубине леса, в кольце тающих ледяных зеркал, Наруко стояла над Забузой и смотрела на его меч, который теперь принадлежал ей. И не знала, что где-то там, за деревьями, две израненные, уставшие души только что поняли друг друга. Поняли так, как могут понять только те, кто знает, что такое любить до конца.
Саске развернулась и пошла туда, где ледяные зеркала Наруко всё ещё сверкали в лунном свете, переливаясь холодным, мертвенным сиянием. Хаку смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться. Кровь его капала на тающий лед, и в этой капели, в этом тихом, жалобном звуке слышалось что-то похожее на прощание.
А в это время внутри ледяной клетки Забуза не сдавался. Он метался, как зверь в клетке, пытаясь задеть Наруко словом, взглядом, проклятием — но она была неуловима. Используя Хирайшин, эту древнюю техницу Узумаки, она перемещалась между зеркалами с такой скоростью, что Забуза, этот Демон Тумана, убийца сотен, не мог даже коснуться ее тени.
Как бы он ни вертелся, как бы ни пытался угадать ее следующий шаг — Наруко была везде и нигде. Она была призраком, она была смертью, она была той самой карой, которая настигает даже самых сильных. Не став больше тянуть, не став играть с обреченным, Наруко ринулась на Забузу. Одно движение — и кунай, холодный, верный, воткнулся в шею Демона Тумана. Точно, глубоко, без колебаний.
Забуза упал. Упал так же, как падали многие его жертвы — с удивлением в глазах, с непониманием того, что смерть настигла именно его, именно сейчас, именно от руки этой рыжеволосой девчонки. Наруко, не глядя на тело, достала свиток, сложила печать, и тело Забузы исчезло, запечатанное в бумагу, в иероглифы, в вечность.
— Вот и всё, — произнесла она, и голос ее был спокоен, как гладь озера в безветренный день. — Кубикирибочо — мой. И тело Забузы тоже. Теперь... надо помочь Саске.
Хаку почувствовал это. Почувствовал той особенной, почти мистической связью, что соединяет любящие сердца, — Забуза мёртв. И в тот же миг ледяная усталость, что сковала его тело, исчезла. На смену ей пришло другое — бешенство, отчаяние, жажда крови.
— Я отомщу за Забузу-сана! — закричал он, бросаясь на Саске, и в крике этом не было ничего человеческого — была лишь боль, была лишь тьма, была лишь та бездна, в которую падают души, потерявшие смысл.
Он уже заносил удар, уже видел кровь, уже чувствовал, как ледяная игла входит в тело врага... но Саске, повинуясь Шарингану, заметила движение раньше, чем он успел его завершить. Она поймала его за руку — и в тот же миг, коротко, без лишних движений, полоснула по животу. Хаку упал. Упал так же тихо, как жил. И в глазах его, затухающих, уходящих, не было ненависти. Было лишь облегчение. Потому что там, где его ждал Забуза, не было боли. Там была только встреча.
— Саске, ты как? — Наруко подбежала к ней, и в голосе ее впервые за весь вечер прозвучало что-то живое, теплое. - Саске стояла, глядя на свои руки. Руки дрожали. Мелко, противно, неудержимо: — Просто не думай об этом, — сказала Наруко, беря ее за руки. Пальцы ее были холодны, но в этом холоде было что-то успокаивающее, что-то, что говорило: "Я здесь. Я с тобой. Ты не одна". - Наруко достала свиток и, не глядя на тело Хаку, запечатала его. Теперь и он исчез, став частью той страшной коллекции, что собирала наследница Узумаки: — Ну, как вы закончили? — спросил Какаши, появляясь на поляне. Он держал связанного Акебино, который, понурив голову, покорно шел впереди. — Да, — коротко ответила Наруко. — Что с Акебино? — спросила она, и в голосе ее вновь появилась та ледяная, деловая нотка. - Югао указала на пленного мечника: — Я разберусь, — сказала Наруко, и в голосе ее прозвучало нечто, заставившее Югао нахмуриться. — Эй, Наруко, — сказала она осторожно, но твердо. — Тебе не обязательно убивать его. Он сдался. Он пленный. Мы можем допросить его, обменять, использовать... — Если я хочу вернуть сокровище Узумаки, — перебила Наруко, и голос ее был спокоен, как у человека, который уже всё решил, — то все мечники должны быть убиты. Все до одного. Таков договор. Таков закон. Таков мой долг.
Саске смотрела на подругу, и в душе ее, в этой уставшей, израненной душе, шевелилось что-то темное, тревожное.
- «Её словно подменили, — думала она, и мысль эта была холодна, как тот лед, что только что таял вокруг них. — Такая холодная. Такая чужая. Где та Наруко, что орала на всю поляну "Я как богиня!"? Где та, что смеялась, падая в воду? Где та, что... что была моей?» - Наруко подошла к Акебино. Тот поднял на нее глаза — усталые, равнодушные, готовые: — Ты пришла добить меня? — спросил он, и в голосе его не было страха. Было лишь принятие. Та особенная, горькая мудрость человека, который прожил долгую жизнь и знает, что рано или поздно смерть приходит за каждым. — Только так я смогу заполучить твой меч, — ответила Наруко. В голосе ее не было ненависти. Не было злобы. Была лишь сухая, деловая необходимость. — Тогда не медли, — проговорил Акебино. — Убей меня. Я готов. — С радостью, — ответила Наруко, и в голосе ее впервые за весь вечер проскользнуло нечто живое. — Эта будет местью за то, что Туманы вторглись в Узушио. За то, что украли то, что им не принадлежало. За то, что мои предки... — она запнулась, и в глазах ее мелькнуло что-то, похожее на боль, — что мои предки погибли, защищая свой дом. - Акебино усмехнулся. Усмешка его была кривой, горькой, но в ней не было злобы: — Вот значит как, — произнес он, глядя на Наруко с чем-то, похожим на уважение. — Аловолосые дьяволы... теперь будут мстить за свой родной дом. Что ж... — он опустил голову, подставляя шею, — тогда не медли. Я не прошу пощады. И не жду её.
Наруко подняла кунай. Рука ее не дрожала. В глазах не было сомнения. Она была спокойна, как сама смерть. Какаши хотел шагнуть вперед, что-то сказать, остановить ее — но Югао поймала его за руку.
— Не надо, — тихо сказала она. — Она должна сделать это сама. Это ее путь. Ее долг. Ее... правда.
Саске стояла в стороне, глядя на Наруко. И в душе ее, в этой гордой, непреклонной душе Учиха, впервые за долгое время шевельнулся страх. Не за себя — за Наруко. За ту, которая сейчас стояла с мечом над поверженным врагом, и в глазах ее не было ничего, кроме льда.
- «Кто ты теперь? — думала Саске, и мысль эта была мучительна, как сама жизнь. — Ты всё еще моя Наруко? Или ты уже та, кем родилась — наследница Узумаки, мстительница, палач? И есть ли там, под этим льдом, та девчонка, которая улыбалась мне на воде? Которая кричала "красавчик!" и падала в реку? Которая... которую я...»
Она не закончила мысль. Потому что в этот миг Наруко опустила кунай. И лес содрогнулся от последнего крика Акебино. А где-то в вышине, на чистом, безоблачном небе, зажглась первая звезда. Холодная. Одинокая. Как та, что стояла сейчас на поляне с окровавленным мечом в руке.
Наруко подняла Кубикирибочо — этот огромный, страшный меч, что ещё минуту назад принадлежал Демону Тумана, — и одним точным, безжалостным движением отсекла голову Акебино. Кровь брызнула на траву, на лед, на её руки, но она даже не вздрогнула. Она стояла над телом поверженного врага с лицом, на котором не было ничего — ни жалости, ни раскаяния, ни той мучительной рефлексии, что терзает обычных людей после убийства.
Она развернулась и направилась к Какаши и Югао. Походка её была ровной, спокойной, словно она не совершила только что казни, а просто выполнила скучную, рутинную работу. Подойдя к наставникам, она достала свиток, сложила печать, и Кубикирибочо исчез, запечатанный в иероглифы, в бумагу, в чёрную бездну её коллекции. Затем — Кабутовари, тяжёлый молот и топор Акебино, тоже ушли в свиток. А следом — и само тело Акебино, присоединившись к Забузе и Хаку в этой страшной, молчаливой компании. Какаши смотрел на неё, и в его единственном глазу, в этом глазу, видевшем столько смертей, что он давно должен был ослепнуть от них, читалось недоумение. Не осуждение — недоумение.
— Зачем ты его убила? — спросил он, и голос его был тих, но в тишине вечера он прозвучал как выстрел. — А самое главное... зачем тебе его тело? - Наруко подняла на него взгляд. В глазах её, в этих глазах, что ещё недавно сияли детской радостью на воде, сейчас не было ничего. Ничего, кроме спокойной, ледяной решимости: — Чтобы заполучить его меч, мне нужно было его убить, — ответила она, и голос её звучал так, словно она объясняла прописную истину неразумному ребёнку. — Что касается его тела... я продам его на чёрном рынке. - Югао, стоявшая рядом, вздрогнула. Она, женщина, прошедшая АНБУ, видевшая такие вещи, от которых другие сходят с ума, — и она вздрогнула: — Но меч был у нас, — сказала она, и в голосе её впервые за весь вечер прозвучало нечто, похожее на мольбу. — Убивать его было не обязательно. Он сдался. Он был пленным. Мы могли... — Сенсей, — перебила Наруко, и голос её был мягок, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Все эти мечники Тумана связаны со своими мечами. Это не просто оружие. Это часть их души, их судьбы, их проклятия. Если бы я просто забрала меч, нить между ними осталась бы. Они бы чувствовали его. Они бы пришли за ним. Рано или поздно. Убив его, я разрезала нить. Навсегда.
Какаши медленно кивнул. В его глазах мелькнуло понимание — то особое, горькое понимание человека, который тоже знает, что иногда долг требует жертв, от которых воротит душу.
— Ты понимаешь, — сказал он, — что нам придётся указать это в отчёте? Что Хокаге-сама будет знать? Что всё это — не просто битва, а казнь пленного? - Наруко встретила его взгляд. Взгляд её не дрогнул: — Понимаю, — ответила она, и в голосе её впервые за весь разговор прозвучало нечто, похожее на гордость. — Но наследие Водоворота должно быть возвращено. Мои предки погибли, защищая Узушио. Их мечи, их техники, их память — всё это было разграблено, унесено, присвоено. Я — последняя. И я обязана вернуть то, что принадлежит нам по праву. Если для этого нужно убивать — я буду убивать. Если нужно продавать тела — я буду продавать. Если нужно стать тем, кого будут бояться, — я стану. Потому что никто, кроме меня, этого не сделает.
Когда бой был окончен и две команды — седьмая и восьмая — вновь объединились на поляне, они двинулись к дому мостостроителя Тазуно. Старик, напуганный до полусмерти, всё же настоял на своём приглашении: они спасли его, они его гости, и точка. Луна уже поднялась высоко, заливая лес серебристым, призрачным светом. Дорога была недолгой, но каждый шаг давался тяжело — не от усталости, а от того, что случилось сегодня. От того, что осталось за спиной. От того, что никогда уже не станет, как прежде.
Саске шла чуть поодаль, глядя на Наруко. Она была напряжена — вся её гордая, непреклонная натура восставала против того, что она сейчас чувствовала. Она видела, какой стала Наруко. Видела её холодные глаза, её твёрдую руку, её спокойную, деловую жестокость. И это пугало её. Пугало до дрожи в коленях.Но она также видела другое. Видела, как Наруко, запечатывая тела, на миг задержалась над Хаку. Как на лице её, на этом ледяном, непроницаемом лице, мелькнуло что-то, похожее на... жалость? Или, может быть, понимание? Понимание того, что этот мальчик, этот странный, тихий мальчик, убил не из злобы, а из любви. Такой же любви, какая жила в сердце самой Саске.
И тогда Саске, пересилив себя, пересилив свою гордость, свой страх, свою неловкость, протянула руку. И взяла Наруко за руку. Наруко вздрогнула. Впервые за весь вечер она вздрогнула — не от холода, не от боли, а от этого прикосновения. Она опустила глаза на их сплетённые пальцы, и на лице её, на этом лице, которое она так старалась сделать непроницаемым, мелькнуло что-то живое. Что-то тёплое. Что-то, что напомнило Саске ту девчонку, что кричала "красавчик!" и падала в реку.
Их руки вплелись в замок — крепко, надёжно, так, как могут держаться только те, кто прошёл через огонь, воду и ледяные зеркала. И они пошли вместе, не глядя друг на друга, но чувствуя каждый шаг, каждый вздох, каждое биение сердца. Впереди шли остальные — Какаши и Югао о чём-то тихо переговаривались, Киба то и дело оглядывался, Хината прятала глаза, Шино молчал, Тазуно бормотал себе под нос благодарности и обещания накормить их до отвала. А сзади, чуть отстав, шли они — две девочки, которые сегодня стали старше. Которые сегодня увидели смерть. Которые сегодня поняли, что любовь иногда требует крови.
И луна светила им вслед, и лес шептал им вслед, и где-то далеко, в Конохе, их ждали. Ждали те, кто не знал, кем они вернутся. Детьми? Воинами? Или теми, кто уже никогда не сможет быть прежним. Но сейчас, в этот миг, они были вместе. И их руки были сплетены. И этого было достаточно.
