Олдемстокс

      Дороти приняла судьбоносное решение утром среды, и, на её удивление, уверенность оставалась с ней до самой пятницы, когда уже надо было собираться в путь. Однако уверенность, как и всё сильное в жизни Дороти, оказалась весьма хрупкой, и к пятничному утру она почти испарилась. Но отступать поздно — обратного пути уже не было.       Сборы дались мучительно. Пахнувший нафталином чемодан был раскрыт посреди комнаты, а Дороти в это время молча разглядывала содержимое своего шкафа. Вещи казались неподходящими, слишком старомодными, слишком потёртыми — а чего удивляться, она ведь даже не помнила, сколько лет назад в её гардеробе появлялось что-то новое.       Мир за пределами её дома и палисадника с синим почтовым ящиком казался враждебным и сложным. Сама необходимость куда-то ехать, особенно за пределы её городка, вызывала у Дороти глухую тревогу. Она отвыкла от движения, равно как и от вождения.       Всё было как во сне. Она брала с собой лишь самое необходимое: простое сменное платье, тёплый кардиган на случай переменчивости погоды, принадлежности для утреннего туалета. Всё для маленького мальчика она намеревалась купить уже в Лондоне. Дороти часто думала о том, что её небольших сбережений явно не достаточно для содержания ребёнка, но решения этой задачи она пока не знала, потому и откладывала её в дальний ящик — будь что будет.       Несмотря на небольшое количество вещей, сборы заняли всё время, что было до пятницы, ведь она не покидала своего городка уже давно, а потому и отвыкла от поездок и подготовки к ним. Она перебирала абсолютно все шкафы, комоды и ящики столов, пытаясь понять, что могло бы пригодиться в поездке.       Так она наткнулась на толстый, весьма потрёпанный альбом со старыми семейными фотографиями. Уголки коричневой обложки немного побились, тиснение местами было содрано, да и сам альбом пропах старыми фотокарточками. Когда-то его помогала собирать Роуз, жена Роберта. У неё была уйма разных духов, и она брызгала оборот едва ли не каждой фотографии — всё благоухало. Сейчас же ни следа не осталось от былых ароматов.       Дороти не стала открывать альбом, но с собой взяла — мало ли, они могут наладить общение с Петуньей, несмотря на её поступки. Тогда они вдвоём посмотрят снимки, посмеются, поплачут, и всё у них будет хорошо. Надежда на это грела.       Закончив копаться в старых вещах, Дороти собрала поклажу и пошла в маленький гараж, стоявший на территории у её дома отдельным зданием. Он был скорее похож на сарайчик для лопат и мётел, нежели на место, где может храниться что-то ценное. Однако там стояла скрытая от чужих глаз машина, которую, кажется, никто из соседей не видел с самого её появления в Олдемстоксе.       Дороти глубоко вдохнула, прикрыв глаза — машина пахла братом: запахом древесного табака из его трубки, старой кожей сидений и едва уловимым ароматом мятных леденцов, которые тот всегда держал для дочурок в бардачке.       Роберт. Он бы сейчас мягко и настойчиво подтолкнул её вперед.       — Давай же, Дот, — часто говорил он, когда Дороти в нерешительности не трогалась с места, — Ты же в нашей семье королева дороги.       В такие моменты у Роберта в глазах плясали смешинки, которые в последние его годы сопровождались и морщинками в уголках глаз.       «Королева дороги». Мысль о Королеве заставила Дороти выпрямиться в водительском сиденье. Это была старая привычка, старый обряд. Она вспомнила пожелтевшую вырезку из газеты сорок пятого года, которая висела на стене спальни: юная принцесса Елизавета в форме механика-водителя, её взгляд решительный, открытый. Тогда, в непростые послевоенные годы, эта фотография стала самым настоящим откровением для Дороти, такой же юной, как и принцесса. Если будущая Королева может водить машину — тяжёлый армейский фургон! — то почему она, дочь простого библиотекаря из Данбара, не может так же?       Именно Роберт откликнулся на её робкое «хочу научиться». Он был не из того сорта мужчин, которые гоняют по дорогам, хвастаются и пугают скоростью. Нет. Он терпеливо, шаг за шагом, объяснял ей про сцепление, тормоз и коробку передач на пустыре за фабрикой. Роберт никогда не повышал голос, даже когда она глохла на подъёме в десятый раз. Его похвала — скупое «отлично справилась, Дот» — стоила для неё больше всего на свете.       Теперь Роберта здесь не было, а его машина была. Этот синий Форд «Эскорт», скромный и надёжный, как и сам Роберт, теперь по документам принадлежал ей. Дороти медленно вставила ключ, и мотор после второго поворота отозвался хрипловатым, но бодрым гудением. В звуке двигателя ей почудилось что-то родное, ободряющее.       Путь предстоял долгий. До Лондона, а потом и до его пригорода — Литтл-Уингинга. Дорога по меньшей мере в четыреста миль — не меньше девяти часов в пути с остановками на еду и дозаправку.       Ближе к шести вечера машина выкатилась за пределы Олдемстокса. Дороти нажала робко на газ, будто боясь разбудить зверя, долго дремавшего под капотом. Мотор жужжал мерно и набирал скорость. Знакомые дома, машины, поля понеслись за окном, а впереди была лишь бесконечная лента шоссе A1.       Ощущения у Дороти были странные: про нарушение внутреннего покоя можно было не говорить — все внутренности визжали и дребезжали. Уже через час в пути каждая клеточка начала ныть: тело отвыкло от долгой неподвижности за рулём, ноги устали нажимать на педали, руки, крепко держащие руль, занемели, а в глазах рябило от дорожной разметки. Всё это постепенно вгоняло её в транс.       Она отвыкла не просто от движения, а от самой концепции долгого пути. Годами мир ограничивался рутинными маршрутами: дом — магазин — дом или дом — утёс — дом. Теперь же пространство вокруг было открытым, безграничным, и от того слегка пугающим.       На первой же заправке она дрожала от необходимости разговаривать с кем-то посторонним. Пожилой механик в заляпанном масляными пятнами комбинезоне любезно согласился проверить давление в шинах, и, хлопнув по крыше фордика, сказал:       — Хорошей дороги, мисс, — голос его был хриплый, на лице расплылась учтивая улыбка, чуть-чуть прикрытая щёточкой усов. — Погода сегодня для путешествий — самая что ни на есть.       Его слова — самая обычная вежливость — прозвучали для Дороти знаком, благословением на эту поездку. И она, выпив кофе из местного автомата, вновь выехала на трассу.       Большегрузы с рёвом обгоняли её «Эскорт», заставляя ёжиться и крепче хвататься за руль. Казалось, что все вокруг мчатся с какой-то невероятной важностью, а она лишь посторонний объект, помеха, тихоходка, пытающаяся не вылететь на обочину.       И всё же она двигалась вперед с упорством, которому стоило бы позавидовать. Вопреки страхам, судьба в тот день не чинила ей препятствий. Погода стояла ясная, обошлось без привычного для Шотландии пасмурного неба. Солнце уже клонилось к закату, бросая на поля длинные тени одиноких деревьев. Дорога была сухой; движение не слишком оживлённым. Даже машина, забытая на долгие годы в гараже, вела себя вполне пристойно: двигатель ровно гудел, стрелки приборной панели показывали, что всё в порядке.       Дороти понимала, что это внешнее спокойствие могло быть весьма обманчивым, но она цеплялась за него. Возможно, это и был тот якорь, про который ей сказал священник Джош. Не божественное провидение, а удачное стечение обстоятельств, за которое стоило ухватиться, чтобы не сойти с ума раньше времени.       Спустя несколько часов, впереди у поворота появился указатель на ближайший мотель — первый пункт её плана. Пока что всё шло так, как она наметила. Не то чтобы это приносило ей много радости, но давало неоспоримое ощущение контроля.       План был прост: выехать до захода солнца, пересечь границу Англии и Шотландии, и, ближе к Лондону, остановиться в каком-нибудь попутном мотеле; затем, уже по утру, с первыми лучами солнца выехать и преодолеть оставшуюся часть пути, а в обед постучать в дверь дома номер четыре по Тисовой улице. План был чёткий, время просчитано с точностью до десятка минут — для поддержания её хрупкой решимости требовалась прочная опора, по которой можно катиться как по рельсам: не думая.       Остановка в мотеле «Барсучья нора» была вполне вынужденной. Нужно было поесть, заправить машину, и, в конце концов, отдохнуть от дороги. Суббота предстояла долгая, выматывающая, требующая включения на полную силу. Однако ночь Дороти провела не в кровати, а в кресле-качалке — сон не шёл, и она вслушивалась в шум магистрали, посматривая за окно, на чёрного ворона, устроившегося на фонаре. Она куталась в плед, и повторяла себе как мантру: «завтра я его заберу».

***

      В Олдемстоксе, одиноком городке вдали от цивилизации, была одна церковь: старинная, маленькая, каменная, прохладная даже в жаркую погоду.       Под вечер в четверг, за день до отъезда, когда тень от церковного креста быстро скользила по кладбищенской траве, Дороти зашла к священнику Джошу. Не для молитвы, и не потому что внезапно уверовала, а скорее для напутствия; для того, чтобы побыть в тишине вне своего дома; чтобы поставить точку в своей прежней жизни; и потому что отец Джош был одним из немногих людей в Олдемстоксе, чей голос она регулярно слышала.       Священник не был седовласым старцем из пасторалей. Ему было около пятидесяти, глаза его были живые, хоть и уставшие. Руки его привыкли не только к молитвеннику, но и к рубанку — он сам подновлял скамьи в своем приходе. Лицо его было изморщинено не столько возрастом, сколько количеством выслушанных исповедей и прочитанных проповедей. Сейчас он поливал герани у алтаря — заметил Дороти и не удивился.       Священник знал Дороти годами. Не как прихожанку — она появлялась лишь на редкой службе, — а как одинокую фигуру, бредущую по улицам Олдемстокса, как «ту самую мисс Эванс, живущую у холма».       Джош знал таких, как Дороти, приходских «призраков», как он называл их про себя. Он наблюдал, как они бродят между рядов, трогая кончиками пальцев спинки полированных скамей, будто ищут за что бы зацепиться. Джош никогда не лез к ним с утешениями или цитатами из священного писания, его помощь была в немом признании их существования.       — Мисс Эванс, — священник отложил лейку и вытер руки об рясу. — Давно не виделись.       — Я уезжаю, — быстро выпалила Дороти, словно стараясь оправдаться за непривычную активность. — Ненадолго. А может и надолго.       Взгляд священника был не проницательным, а устало-внимательным. За тридцать лет службы он видел таких, как она, много раз: они приходили не за благословением, а за человеческим словом перед шагом в неизвестность.       — Вам страшно? — спросил он просто и открыто.       Дороти кивнула. Согласиться было проще, чем объяснить клубок тревог, решимости и леденящего долга.       Когда Дороти сбивчиво объяснила, куда она планирует поехать, отец Джош долго смотрел на неё, а потом присвистнул.       — Ну надо же, — произнес он наконец спустя долгие секунды молчания. В его голосе не было ни показного восторга, ни уж тем более осуждения. — Ребёнок. Это серьёзно.       Джош отвел Дороти в крохотную комнатку за органом, где пахло старым деревом, воском и травяным чаем. Разговор их был долгий, но не о боге, а о бессонных ночах, страхах, о том, как безумно одиноко бывает, когда твоё решение некому поддержать.       — Пожалуй, я не тот, кто должен давать советы по поводу детей, — улыбнулся Джош, подливая чай в кружку Дороти. — Всё же моя паства обычно постарше.       — И всё же…       — Я многое понял за эти годы, — продолжил священник, будто он и не нуждался в том, чтобы его просили продолжать. — Иногда нам посылают не испытание, Доти, а якорь.       Дороти посмотрела на него вопросительно.       — Якорь? — переспросила она, будто бы усомнившись, что этим словом действительно можно описать младенца.       — Знаете, я здесь столько лет, — казалось, что священник ставит это себе в заслуги, потому и повторяет раз за разом, — И люди приходят с разным: одни с бедой, другие с благодарностью, а некоторые просто потому, что им не к кому больше зайти. Я давно перестал делить их на верующих и не очень, — он поднял на Дороти спокойный взгляд. — Иногда мне кажется, что бог посылает нам не испытания, а якоря, — вновь повторил он с нажимом, наклонившись вперед. — Тяжёлые, неудобные, цепляющиеся за дно, когда мы уже готовы пуститься напрямик в самый шторм. И нам кажется: зачем нам эта обуза? А потом оказывается, что именно этот якорь не даёт нам разбиться.       Слово «якорь» с того момента прочно засело в голове Дороти наравне с «нельзя иначе».       — Держитесь за свой якорь, мисс Эванс, даже если руки не помнят как.       — Спасибо, — прошептала она.       — Не за что, — священник мягко улыбнулся. — Заходите, когда вернётесь. С якорем.       Она вышла из церкви со спокойной душой. Теперь можно было ехать.

***

      Утро в мотеле «Барсучья нора» нехотя наступало. Сыро и холодно, словно сама ночь сопротивлялась пробуждению солнца. Дороти, сомкнувшая глаза лишь на час-другой, чувствовала себя несколько разбито; кости ныли, а по вискам будто бы стучало молотком — всё от недосыпа. Однако эта физическая измотанность странным образом приглушала внутреннюю тревогу, перемещая её на задворки сознания.       Она собрала все свои нехитрые пожитки, переоделась в сменное платье и покинула комнату раз и навсегда. Выпив горький кофе без сахара и молока, да позавтракав одним яйцом всмятку, Дороти оставила мотель и направилась напрямик к своему форду «Эскорт».       Взгляд её снова привлёк ворон, будто бы дежуривший на фонаре. Тот самый, который сидел под её окном всю ночь. Тогда он был всего лишь тёмным силуэтом во тьме, а сейчас, при свете, он казался куда более зловещим.       Птица не двигалась, а её глаза, казалось, были прикованы к Дороти. Дороти почувствовала раздражение, смешанное с лёгким холодком. Мурашки пробежали по спине.       Теперь Дороти пристально вгляделась: птица, принятая в темноте за ворона, им не была.       Слишком крупная… Слишком мощный изгиб клюва. Перья не чёрные, а бурые, тронутые охрой. Взгляд не блестящий и хитрый, свойственный воронам, а тяжёлый, полный дикой гордости.       Это был орёл, молодой орёл.       Птица, будто почувствовав внимание, зашевелилась, начала смущённо переступать с лапы на лапу, и, спустя пару мгновений, тронулась в воздух. Ещё пара мгновений, и орёл совсем скрылся из виду.       Дороти вернулась к своему синему форду «Эскорт», ключи звякнули в её руке. Она напоследок бросила взгляд на фонарный столб. Разумеется, орла там не было, как и не было причин обращать внимание на поведение обычной птицы.       Мотор завёлся не с первого раза: просто кашлянул выхлопом в промозглый утренний воздух.       — Ну же, старина, — прошептала Дороти. — Последний рывок.       И машина, будто услышав её мольбу, отозвалась ровным и немного усталым гулом.       Первые мили прошли в оцепенении. Дороти на автомате прогоняла в памяти маршрут, выученный по старой дорожной карте. Мир за окном постепенно менялся: ухоженные поля и леса центральной Англии сменились сначала промзоной с её частоколом труб, а затем и нагромождением одинаковых кирпичных домиков — первым признаком надвигающегося бескрайнего города.       И вот Дороти въехала в Лондон. Вернее, Лондон впустил её в себя.       Воздух загустел, наполнившись запахом миллионов жизней — именно так этот не очень приятный аромат окрестила Дороти: смесь выхлопов, угольной пыли и далёких отголосков Темзы. Знакомый с молодости Лондон теперь казался иным, чуждым и горьким.       Она не была здесь с десяток лет, и город, который она помнила шумным, но сохраняющим определённую строгость и порядок, болезненно преобразился.       Фасады викторианских и григорианских домов, которые в её памяти были серыми, теперь несли на себе язвительные следы нового времени. Их покрывали местами причудливые, а местами и агрессивные надписи — «граффити», как говорили по телевизору, — кричащие ярким розовым, неоновым зелёным и какофонией других цветов. Похоже на какую-то лихорадку.       Повсюду виднелись следы запустения и иного рода: заколоченные досками витрины магазинов, облупившаяся краска, слой мусора в тротуарных ямках.       Пешеходы сновали туда-сюда, не обращая внимания на светофоры. То и дело мелькали женщины в странной одежде с чрезвычайно высокими плечами и молодые люди в узких джинсах, облепляющих всё то, что Дороти предпочла бы не видеть; их причёски были столь же пёстрыми и разнообразными, как и граффити.       Звуки города соединились в оглушительный вой: рёв моторов, визг тормозов, обрывки непонятной пульсирующей музыки из открытых окон и проезжающих машин.       — «Боже правый», — подумала Дороти, — «весь Лондон как один большой нарыв».       Город не просто шумел, он клокотал. В воздухе висело ощущение назревающего бурления. Дороти ловила взгляды других водителей, по воле судеб остановившихся рядом на светофоре: пустые, уставшие, раздражённые. Не осталось ни тени той стоической послевоенной общности.       Теперь каждый здесь был одинок в бушующем ритме города. Исчезла чопорная потрёпанно-элегантая выдержка. На смену ей пришёл нервно-обшарпанный шик. Отовсюду кричали неоновые вывески; прически времён Битлз сменились на острые, агрессивные панковские ирокезы.       Витрины магазинов, прежде стремившиеся демонстрировать сдержанное благополучие, теперь ослепляли изобилием. В воздухе висела не только и не столько угольная пыль, сколько новые запахи: жареного фастфуда, дешёвого парфюма и скрытого напряжения вперемешку с потом.       Этот город уже порядочное время не являлся столицей былой империи, и вот теперь даже перестал ей притворяться. Он оголил свои ягодицы и стал громче, грязнее и откровеннее в своей жизни под серым северным небом.       Глядя на мелькающие за окном баннеры колледжей, кинотеатров, музеев, и огромных, по её представлению, парков, она вновь вспомнила о мальчике. В ней шевельнулась новая робкая мысль. Дороти предстояло увезти его в Олдемстокс. В тишину трёх улиц, на холмы с церковью: безопасно и тихо, уютно.       А здесь… Несмотря на грязь, шум и всепроникающую нервозность, здесь была жизнь. Можно было затеряться, и, в то же время, найти что угодно. На каждом углу маячили вывески кинотеатров с невиданными названиями фильмов, витрины ломились от товаров, всюду мелькала реклама всего, что детской душе угодно. Возможности. Школы, театры, библиотеки размером с весь Олдемстокс, публичные сады — мир огромный и сложный.       Дороти крепче сжала руль: было страшно до тошноты от толчеи, в которой приходилось маневрировать. Но сквозь страх пробивалось и иное чувство — понимание, что её тихая гавань может стать для маленького мальчика клеткой.       Мысль перебраться в бушующий Лондон казалась в тот момент верхом безумия, даже некоторым кощунством по отношению к жизни брата и её собственной покорной участи.       Первые признаки беспорядка Дороти заметила ещё на подъезде к центру — скопление людей у какого-то завода. Но она, чётко следуя плану, свернула на объездную дорогу, стараясь избегать магистралей.       Чем дальше она двигалась, тем плотнее сжималось кольцо машин вокруг. Движение замедлялось, пока, наконец, и вовсе не остановилось. Вереница неподвижных крыш и фар сплошняком стояла вплоть до далекого перекрёстка, где высилась баррикада из опрокинутых мусорных баков, старых покрышек и деревянных поддонов. Подле гудела толпа.       Дороти подумала сдать назад, но и сзади уже поджимали сотни и сотни автомобилей, конца которым не было видно. Она была зажата между баррикадой спереди и тьмой машин сзади.       Движение впереди перекрыла людская масса: плотная, гудящая, и совершенно разнообразная. Они держали в руках каски, ящики с инструментами или свёртки с рабочей одеждой; громко кричали, говорили между собой, спорили, курили; от них веяло непоколебимой силой, что даже гул машин вскоре затих.       Воздух вокруг, уже спёртый от выхлопов, приобрёл новые оттенки — едкой краски, дыма от костров в железных бочках, пота.       И над всем этим плакаты. Их было море, они колыхались над головами угрожающими знамёнами. Дороти, замершая в салоне, невольно читала выведенные нестройными буквами лозунги:

      «НЕТ УВОЛЬНЕНИЯМ! НЕТ НИЩЕТЕ!»

      «РАБОЧИХ ПРЕДАТЬ НЕЛЬЗЯ».

      «ТЭТЧЕР — УБИЙЦА РАБОЧИХ МЕСТ».

      А рядом на картонном листе чья-то отчаянная надпись: «МОЯ ПЕНСИЯ — 28 ФУНТОВ. КАК ВЫЖИТЬ?»       Форд «Эскорт» стоял как вкопанный. Сердце Дороти щемило, гнетущая паника начала подбираться к горлу. Её план, состоявший из точно рассчитанных часов и минут, дал трещину, и теперь рассыпался как карточный домик.       Спустя час гудки машин стали сливаться в один яростный рёв. Дороти же, прижавшаяся к окну, сначала ощущала лишь накатывающую панику, затем её накрыло ещё и раздражение. Ей хотелось нажать на гудок — сиплый гудок «Эскорта», вдавить его со всей силы в руль, высунуться в окно и закричать о ребёнке, о срочности, о её личной трагедии.       Забастовка. Дороти слышала это слово по радио, разговаривавшем на кухне, но оно было для неё чем-то абстрактным, частью далёкого, не относящегося к ней шума. Теперь же оно стало физической преградой между ней и Литтл-Уингингом.       Городское радио, которое она почти машинально включила, хрипло сообщило о масштабе «акции солидарности».       Внезапно движение в толпе стало активнее. Группа протестующих, человек двадцать, начала медленно двигаться вдоль пробки, намеренно заталкивая всех негодующих водителей обратно в машины. Один из них, молодой парень с бледным как мел лицом, поравнявшись с «Эскортом», посмотрел прямо на Дороти. В его взгляде не было злобы, лишь чёрствая решимость. Он мягко, но отчетливо хлопнул ладонью по капоту: ты никуда не поедешь; ты часть этого протеста.       Дороти вздрогнула.       Затем приехала полиция. Зазвучали резкие голоса громкоговорителей, требующие освободить проезд. В ответ гул толпы нарастал. Свист, ритмичные скандирования: «Позор! Позор!». Кто-то швырнул банку из-под краски, и она с глухим звуком приземлилась прямо на капот бордовой машины в соседнем ряду. Жёлтая краска потекла по кузову, превращаясь в большую кляксу, будто какой-то юный художник всеми силами старался нарисовать гриву льва, но выходило скверно.       Время потеряло смысл. Стрелки на её недорогих часах медленно отмеряли минуты. Она лишь подмечала, как тень от телефонной будки ползла по асфальту; как констебли в ярких жилетах безуспешно пытались что-то организовать; как в воздухе зависал смог от костров.       Она выходила несколько раз: до ближайшей булочной — сходить в туалет, перекусить — и обратно в машину.       Пик хаоса пришёлся на момент, когда на небольшой площадке у обочины вспыхнуло чучело в костюме и галстуке-бабочке, явно срисованное с газетной карикатуры. Этот акт символического сожжения казался ей чем-то варварским, пугающим, но в нём была та самая неудобная грубая сила, которую она не видела десятилетиями.       Мир за окном стремительно катился в какой-то первобытный хаос, и Дороти поражало лишь то, что она чуяла нутром: под кожей, под маской приличий и смирения, дремлет такая же всё сметающая ярость. Та, что могла бы жечь чучела, кричать до хрипоты, метать всё подряд во все стороны. Дороти завидовала этой разнузданности, презирала её. И, конечно же, она боялась, потому что чувствовала её чудовищный магнетизм.       Девять часов и сорок пять минут. Ровно столько она провела в этой ловушке.       Когда баррикады стали разбирать, и робкий поток машин пополз вперед, было уже глубоко за полдень. Дороти нажала на газ, и Форд рванул вперёд. В её голове больше не было расписания, лишь одна цель: добраться как можно скорее.       Пока же Лондон требовал от неё всего внимания. Она свернула с шумной магистрали на более узкую улочку, которая, согласно указателю, вела в пригороды. Центр города был позади, но столичная суматоха отступала неохотно, цепляя фасадами пабов и громадами бетонных многоэтажек.       Дороти выжала сцепление, переключила передачу с привычным скрежетом — Роберт бы её отчитал — и двинулась дальше, к Литтл-Уингингу, к Петунье, к судьбе, которая ждала её в образцово-показательном пригороде. Но образ Лондона: чужого, враждебного и бесконечно притягательного в своём неостановимом движении вперёд, навсегда отпечатался в её памяти.       Когда она, наконец, свернула на Тисовую улицу, было уже около восьми вечера. Неприличный час для визита — предстояло приехать с опозданием, и, как водится, с глубочайшими и унизительными извинениями.       Сумерки сгущались, и в окнах домов зажигались уютные жёлтые огни.       Дороти заглушила двигатель и теперь сидела неподвижно. Её трясло. Она глубоко, с надрывом, вздохнула, собирая последние крохи самообладания и достоинства.       Оставалось лишь выйти из машины и постучать в безупречную дверь с полированной бляхой.

***

      Дороти остановилась прямо у двери дома номер четыре по Тисовой улице. Всего несколько дней назад она ещё вела свое мерное, серое существование, а теперь каждый её нерв был натянут до предела. Сердце ёкало в груди, и Дороти всё никак не могла решиться постучать.       Однако же дверь резко открылась и без её участия, словно хозяева поджидали за ней. На пороге стоял Вернон Дурсль: массивный, как старый платяной шкаф, с толстой шеей, утопающей в вороте рубашки. Прошло много лет с их последней встречи — время его не пощадило: лицо и тело обрюзгли; усы топорщились, словно щетина на морде моржа; и что-то странное перекосило его лицо — как Дороти поняла чуть позже, это была вежливая улыбка. Вернон выглядел несуразно, даже местами нелепо, его глаза будто бы выкатывались из орбит, а тонкие, лишённые цвета губы потрескались.       — Дороти, какая неожиданность! — прогремел он, протягивая руку. Голос его был нарочито радушным, но в глазах блеснуло что-то холодное. Костюм опасно натянулся, словно был готов вот-вот треснуть по шву. Маленькие ручки с пальчиками-колбасками вызывали у Дороти приступ отвращения, но руку она всё же пожала. — Проходите, проходите. Мы вас ждали.       Спустя мгновение на пороге появилась Петунья. Время и её не щадило: Дороти помнила её сухощавой, с острым подбородком и чрезмерно длинной шеей — теперь же она больше походила на худую лошадь. Шея вытянутая, губы сжаты в тонкую линию, волосы собраны в тугой пучок без единой выбивающейся пряди, глаза казались выцветшими, полными затаённой неприязни. Тем не менее держалась она показательно учтиво: пошире распахнула дверь и подбавила притворной любезности в голосе.       — Дороти, дорогая, — протянула Петунья сладко-сладко, — вот уж не ожидала увидеть тебя в такой час.       Дороти шагнула внутрь, и тепло дома окутало её, отогревая от прохлады вечера. Она держала в руках свою потрепанную сумку — сменная одежда, и всё, что было нужно для мальчика, как и требовала того Петунья в своём письме. Петунья скользнула взглядом по этому потёртому саквояжу, и в её глазах промелькнуло что-то вроде презрения, тут же скрытого за любезным выражением лица.       — Да, я задержалась… — хрипло начала Дороти, слегка устало. Она действительно выглядела измученной: пятидесятилетняя женщина с потрёпанными от дороги волосами, в мятой одежде. Договорить ей не дали, Петунья сразу перебила её, не дав даже слова сказать в своё оправдание.       — Тётушка, как ты добралась? — Петунья спрашивала с таким выражением на лице, будто и не собиралась слушать ответ. — Дороги нынче ужасны.       — На дорогах забастовка… — вновь неуверенно начала Дороти, но внезапно в ней стали появляться какие-то дремавшие доселе силы, заставлявшие её обретать твёрдость. — Я приехала как смогла.       — О, понятно, — непринуждённо откликнулась Петунья, усаживаясь на кресло в гостиной.       Пока Дороти шла от входа через тёмный холл, она заметила безупречный порядок вокруг: обувь на коврике выстроена ровным рядком; на блестящих поверхностях ни пылинки; воздух пах смесью моющего средства и чего-то искусственно-цветочного. Стерильность этого дома бросалась в глаза — неестественная, показная чистота: музей, а не дом.       Когда Дороти шла за Петуньей в гостиную, она крепко сжимала ручку своей сумки, её сердце бешено колотилось, но теперь от тревоги. Отчего-то она ожидала услышать плач малыша, однако встретила её настороженная тишина.       В гостиной Дороти замерла на мгновение, позволяя глазам привыкнуть к мягкому свету ламп. Обстановка комнаты была до тошноты аккуратной — она особенно контрастировала с обстановкой в доме Дороти. Бежевое всё: ковёр без единого пятнышка, диваны и два кресла в цветочек стояли параллельно, словно на странице в мебельном каталоге. На спинке дивана ни единой складочки — всё тщательно разглажено. И диваны, и кресла, конечно же, всё ещё в плёнке — чтобы ненароком не запачкались. На каминной полке ровным рядом стояла дюжина фотографий, и все как на подбор с розовощёким младенцем.        — «Должно быть, это Дадли», — догадалась Дороти.       На одной фотографии пухлый мальчишка заливался смехом, на другой он размазывал по своим щёчкам такой же розовый крем от торта. Ни одного намёка на присутствие другого ребёнка в доме.       Вернон жестом пригласил её к журнальному столику в центре гостиной, поэтому Дороти села на диван. На столе уже стоял поднос с чашками. Так они и расселись: Дурсли в креслах друг рядом с другом, и Дороти на диване напротив. Чай крепкий, без молока. К чаю бисквиты, аккуратно разложенные веером.       — Как ваши дела в… эээ… где вы сейчас живёте? — начал Вернон, помешивая ложкой в чашке — крохотной, в сравнении с ним — с таким усердием, будто в этом он находил спасение от разговора. Его нижняя губа чуть выдвинулась вперёд, и Вернон пыхтел, пока говорил — всё это придавало ему ещё более глупый вид. — Мы слышали, у вас на севере жара. Ужасно, просто ужасно, — он немного прикрякивал, пока говорил, будто бы потешаясь над Дороти. — Нормальные люди, вроде нас с Туньей, не могут там из-за этого нормально работать.       Дороти растерянно моргнула: попытка Вернона улыбнуться выглядела как болезненная гримаса, его лицо дёргалось, словно он скалился, нелепо ощерив клыки.       — Надеюсь, дорога не вымотала тебя? — продолжал Вернон, откидываясь на спинку и посматривая на часы.       — Всё в порядке, — ответила Дороти, осознавая насколько ей неприятно это принуждённое радушие. — Спасибо, Вернон.       — Ох, я принесу ещё чаю, — взвизгнув, пролепетала Петунья, когда Вернон, осушив свою чашку в два счёта, сцепил руки на животе и в молчаливом жесте стал рассматривать её.       Дороти сидела на самом краю дивана, аккуратно поставив сумку у самых ног. Спина её оставалось прямой, а плечи напряжёнными. Этот дом был похож на декорацию кукольного театра, в котором жили бездушные человечки с деревянными движениями и наигранными эмоциями — того и гляди откуда-то с потолка покажутся ниточки. Дороти бы не удивилась, если бы, выйдя за порог, увидела над домом номер четыре руку кукловода.       Петунья вышла на кухню, оставив Вернона и Дороти наедине. Некоторое время длилось неловкое молчание, наполненное лишь мерным тиканьем напольных часов. Дороти украдкой поглядывала на Вернона: он тоже, казалось, не знал о чём говорить; его маленькие барсучьи глазки бегло осмотрели гостью — от стоптанных туфель, до бледного с дороги лица; ноздря у него подозрительно дёрнулась, но он продолжал молчать.       — «Неужели он не скажет ни слова о мальчике?» — с удивлением подумала Дороти, сжав руками колени. — «Где он сейчас? Спит наверху?»       Ей не терпелось броситься осматривать ребёнка, чтобы убедиться, что с ним всё хорошо. Но всё же правила приличия и неуверенность в собственных силах держали её на диване. Она была гостьей в этом доме, а потому следовало сохранять внешнее спокойствие и вести себя как подобает леди.       Со стороны кухни раздался шум — звякнула посуда. Чтобы заполнить паузу, Дороти решила первой завязать разговор:       — Надеюсь, у вас все здоровы, — она кивнула на фотокарточки на каминной полке. — Должно быть, Дадли очень вырос…       Что-то искренне зародилось в выражении лица Вернона, его щёки начали алеть — говорить про достижения маленького сынишки тот явно был готов с жаром. Он уже было открыл рот, но тут в гостиной появилась Петунья с подносом. Фарфоровый чайник и три чашечки: все изящные, начищенные, без единой трещинки. Она ловко поставила сервиз на столик, и поменяла кружки с чаем у Дороти и Вернона.       — Спасибо, — почти синхронно сказали Вернон и Дороти.       — Угощайся, не стесняйся, — Петунья взглядом указала на тарелочку с печеньем. — Как ты нашла нас, без проблем?       Печенье осталось нетронутым — Дороти кусок в горло не лез. Она скупо ответила:       — Без труда, я здесь была однажды.       — Верно, — закивала Петунья, припивая чай. — Кажется, это было на нашей с Верноном свадьбе. Ты тогда приехала поздравить…       — Именно, — не дожидаясь, вставила Дороти.       Повисла ещё одна пауза. Петунья размешивала сахар, который за это время мог бы уже раствориться трижды, а Вернон покряхтывал, пытаясь устроиться поудобнее; он, стараясь поддержать беседу, выдавил:       — Жаль, конечно, что пришлось долго ждать, — он искоса взглянул на жену, — Тунья всё утро места себе не находила, всё поглядывала в окно. Мы уже решили, что тебя нам не дождаться.       Дороти уловила в его словах упрёк — её, как она написала в письме, ждали к обеду.       — Я не могла предупредить о задержке… — спешно пробормотала она, ощутив нахлынувшую волну беспокойства — Никак же не отправишь весточку уже в пути.       — Всё понятно, — отрезала Петунья, явно не желавшая развивать тему. — Ничего.       Голос её звучал отстранённо, да и сама она была явно напряжена: сидела чересчур прямо, крепко сжимая чашку; при ближайшем рассмотрении под глазами у неё была заметна тень усталости — видимо, эти дни дались ей тоже не просто. Хотя, наверняка, её волновала вовсе не смерть сестры, и, тем более, не судьба мальчика, а лишь собственная нормальность в глазах соседей. Лишь бы никто ничего странного не подумал о её идеально-правильной семье, ведь второй ребёнок каждой минутой своего пребывания в доме всё больше грозил стать поводом для сплетен.       Дороти опустила взгляд на чашку с чаем. Её терпение таяло с каждой секундой, а Дурсли так и не обмолвились с ней ни одним словом о Лили и её сыне. Вместо этого они болтали о пустяках, хотя и знали, какой долгий путь она проделала, чтобы добраться до них. Вся их показушно-светская беседа походила на издёвку. Петунья невзначай поинтересовалась здоровьем Дороти — не простудилась ли, не мучает ли сердце? Вернон бросил пару фраз о том, как непростительно медленно работают нынче почтальоны, да как прекрасно, по его мнению, правительство действует в отношении создания новых рабочих мест. На всё это Дороти отвечала односложно, потому что чувствовала — вот-вот сорвётся.       Когда чай остыл, выдержка Дороти наконец дала брешь. Она поставила чашку на стол и прямо посмотрела на Петунью.       — Думаю, хватит любезностей, — негромко, но твёрдо произнесла она; отступать было некуда. — Где мальчик, Петунья? Я хочу на него посмотреть.       Петунья дёрнулась, будто Дороти плеснула в неё чаем. Наигранная учтивость слетела с её лица на секунду, губы её сжались.       — Ах… Конечно, — холодок просочилась сквозь сладость её голоса. — Ребёнок, ты же ради него сюда приехала.       Петунья встала с дивана и натянулась как струна. Она вышла из гостиной прежде, чем Дороти успела задать ещё хотя бы один вопрос. Шаги заторопились вверх по лестнице, и Дороти поднялась на ноги, не в силах удержать себя на диване. Сейчас, осталось совсем чуть-чуть. Она уже было хотела пойти вслед за племянницей, но Вернон внушительно прочистил горло, и ей пришлось остаться. Ожидание становилось невыносимым, Дороти вперилась взглядом в дверной проём. Наконец, оттуда начали раздаваться звуки — звуки малыша. Сердце Дороти дрогнуло.       Наконец, мерные шаги Петуньи зазвучали на лестнице. Дороти шагнула вперёд в ожидании. Румяный мальчик сопел носом на плече у Петуньи, недовольно ёрзая — видимо, его пришлось разбудить. Дороти растерянно моргнула глазами: это был не тот ребенок, это был ребенок с фотографий.       — Вот, знакомься, Дороти, — нарочито громко объявила Петунья, входя в гостиную. — Это наш малыш Диди.       Она произнесла имя с особой теплотой и гордостью, словно ей выпала честь представлять наследного принца. Дадли был одет в голубой фланелевый костюмчик, щёчки его пылали ото сна. Он поднял головку и уставился на незнакомое лицо.       — Возьми его, — Петунья протянула мальчика, — ты же хотела на него посмотреть.       Прежде чем Дороти успела возразить, Петунья вложила ей в руки своего сына, и Дороти инстинктивно его подхватила. Он сразу же начал выгибаться, его нижняя губа задрожала, и, спустя пару секунд, он громко захныкал.       — Ах, мой маленький, — сразу заквохтала вокруг Петунья, — всё в порядке, всё в порядке.       Но мальчик не успокаивался. Дороти неловко начала укачивать его, боясь уронить — ребенка она последний раз держала на руках очень давно. Неуверенность накатила на неё: она даже не может успокоить ребенка, нечего говорить уже о том, чтобы воспитывать его. Её окутал внезапный страх собственной некомпетентности, несостоятельности. Все прежние сомнения зашевелились в ней вновь.       Дадли тем временем разразился отчаянным плачем. Петунья бросила на Дороти злорадный взгляд, мгновенно скрытый за выражением скупого сочувствия.       — Он, наверное, проголодался, — сладким голосом протянула миссис Дурсль, — Или испугался. Ты ведь никогда раньше не нянчила малыша?       Дороти почувствовала укол — намёк был слишком прозрачен. Петунья знала, что у Дороти не было собственных детей, и сейчас использовала это, чтобы сконфузить тётю. И, надо сказать, получалось успешно. Дороти отдала Дадли Петунье — мальчик сразу успокоился.       — Хватит, — выдохнула она неожиданно твёрдым, почти не надломленным голосом. — Хватит этих игр, Петунья. Где другой мальчик? Где сын Лили?       Петунья, укладывающая плачущего Дадли на плечо, замерла, затем медленно повернулась к Дороти. Рёв ребёнка медленно затихал, потому что Петунья нежно похлопывала сына по спине, однако в глазах её была лишь сталь.       Вернон тоже поднялся с кресла, почувствовав неминуемую опасность, повисшую в воздухе. На лице его больше не было ни следа былого радушия — маски сняты. Наступила давящая тишина, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами ребёнка.       — Я приехала за сыном Лили, — чётко повторила требование Дороти, не обращаясь ни к кому из супругов конкретно, но глядя прямо на племянницу. — Где он?       Петунья молчала, продолжая медленно гладить по спине успокаивающегося Дадли. И вдруг губы её искривила злобная, злорадная ухмылка, в которой читалось торжество — Петунья давно ожидала этого момента.       — А мальчика нет, Дороти, — почти ласково сказала она. — Ты опоздала.       Дороти не сразу поняла смысл сказанного.       — Ч-что?.. — выдохнула она, нахмурившись. — Как это — нет? А где есть?       Петунья обменялась многозначительным взглядом с мужем — Вернон криво усмехнулся и сунул большие пальцы в карманы брюк.       — Его здесь больше нет, — отчеканил он с явным удовлетворением, его лицо снова исказилось тем, что он считал улыбкой. — Мы отдали мальчишку.       На слове «мальчишку» Вернон скривился, словно ему дали нюхнуть ведро помоев. Дороти замерла.       — Отдали?.. — эхом повторила она, не в силах переварить сказанное. В её ушах зазвенело. — Как отдали? К-кому?..       — Кому положено, — по-хищнически сузив глаза ответила Петунья. Она тоже больше не притворялась любезной. Напряжённые нотки прорывались в голосе: давняя злоба и нечто похожее на облегчение. — В приют, разумеется. В приют Вула.       Дороти ахнула, прикрыв рот рукой. «Приют! Они выбросили малыша в приют, как ненужную вещицу». Не веря своим ушам, она прошептала:       — Этого просто не может быть… Вы шутите?       Если бы Дороти знала, что на такую человечную вещь, как шутка, Дурсли не были способны, она бы не стала задаваться этим вопросом.       — О, шутки здесь ни при чём, — покряхтывая сказал Вернон, явно теряя терпение. — Мы полдня убили, ожидая тебя, а потом, когда ты не приехала в назначенный час, мы, в конце концов, сделали всё то, что обещали в письме — приют, и точка.       — Не собираемся мы держать у себя чужого ребёнка, — ядовито добавила Петунья. Дадли на её руках уже успокоился, поэтому она, к удивлению Вернона, отдала тому сына. Когда руки Петуньи были свободны, она шагнула вперёд, нависая над Дороти. — Тем более такого ребёнка. У нас нормальная семья. Нормальный сын. И мы думаем о его благополучии. Не хватало ещё связаться с этими, — Петунья мотнула головой куда-то в сторону, видимо, обозначив так Поттеров.       — Какого «такого»?.. — Дороти пошатнулась, будто её схватил удар. Она почувствовала жар в груди — не инфаркт, но ужас от услышанного, а за ним, всё разрастаясь, вскипел гнев. — Он ваш племянник! Это сын Лили!       — Замолчи! — неожиданно резко бросила Петунья, и Дороти увидела, как дёрнулся её глаз. — Достаточно произносить это имя в моём доме.       — Лили… — медленно повторила Дороти. Внезапно всё страдание, вся горечь о погибшей племяннице хлынули наружу. — Да как ты смеешь? Она была твоей сестрой! Родной сестрой, которой теперь нет в живых!       — Сестрой, — зашипела Петунья. — Вот только проку от этого? Что толку иметь такую сестру? Она всегда была… — Петунья прикусила было язык, но всё же сорвалась, выпалив с отвращением: — Ненормальная! Вечно витает в облаках, в своих фантазиях, а потом вообще бросила нас ради своего этого… мирка! И чем всё для неё закончилось! Ах, да. Убилась, оставив после себя этого.       Петунья взмахнула рукой, вновь указав куда-то в сторону, но, очевидно, в этот раз она имела в виду малыша Лили. Дороти вновь ахнула, и вновь не поверила собственным ушам.       — Ты называешь его — «это»?! — взревела Дороти дрожащим голосом. Она едва сдерживалась, чтобы не наброситься на Петунью. — Он — твой племянник, беспомощный ребёнок, потерявший родителей!       — Он мне ничто, — отрезала Петунья, — Понимаешь? Ничто! Мне нет дела до того, чей он сын. Я о нём не просила — мне его навязали! А мы с Верноном не намерены губить нашу жизнь ради такого… отпрыска.        — Ничто… — Дороти покачала головой, чувствуя, как ярость накатывает волнами, распирая грудь. Ещё немного, и она задохнётся от гнева. Перед глазами поплыли тёмные пятна. — Ты называешь ребёнка Лили ничем…       Она шагнула вперёд, встречаясь лицом к лицу с Петуньей. Та была чуть выше, но несмотря на это отшатнулась на полшага, не ожидая бешенства Дороти.       — Да как вы посмели?! Как вы могли с ним так поступить?! — голос Дороти срывался на крик, не только разносясь по гостиной, но и прорываясь за пределы дома. — Отдать его в приют для вас то же, что и утопить щенка! Это же младенец, Петунья! Кровь твоя! Внук твоего отца!       — Не смей читать мне мораль! — в ответ кричала Петунья. Лицо её вытянулось, глаза сверкнули огнём. — Я дала тебе выбор — забрать или нет. Ты опоздала — не моя вина! Мы не были обязаны держать его ни секунды.       — Не твоя вина? — Дороти горько рассмеялась, совершенно некстати, и по спине Вернона от этого смеха побежали мурашки. — Он, наверное, сильно нарушал вашу стерильную атмосферу?       — Хватит! — вмешался напуганный Вернон: лицо побагровело, усы затряслись. Всё это время он был чуть в стороне, укачивая Дадли, но теперь сделал шаг из-за плеча жены. — Не смей так говорить с моей женой!       — А ты!.. — Дороти перевела пылающий гневом взгляд на Вернона. — Ты тоже хорош! Стоишь тут, гордишься собой, да? Какой же ты мужчина после этого, Вернон Дурсль? Тюфяк!       — Довольно. Прочь из моего дома! — выкрикнула Петунья. Лицо её перекосило от злобы. Больше она не напоминала ту жеманную хозяйку, какой казалась при встрече на пороге. Сейчас перед Дороти стояла разъярённая ведьма. — Вон! Убирайся! Немедленно!       — С радостью, — сухо сказала Дороти; слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. — Я уйду. Только знайте: я найду мальчика. И что бы вы ни сделали, вам не удастся мне помешать. Он никогда не узнает, что у него есть такие родственники, как вы.       Петунья чуть побледнела, её ноздри затрепетали. Она прижала ладонь ко рту, но не для того, чтобы изобразить возмущение, а чтобы скрыть нервную гримасу. Вернон тяжело дышал, укачивая малыша Дадли, который снова начал громко плакать.       — Проваливай… — уже тише процедила Петунья, указав рукой на дверь. И Дороти не стала оставаться в этом душном доме ни на секунду. Развернувшись, она почти бегом пронеслась сквозь коридор. Петунья по пятам следовала за ней.       Дороти распахнула дверь, холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Она обернулась напоследок: Петунья замерла в тени коридора — тонкая фигура слегка освещённая настенным бра. В её глазах читалась застарелая обида, да и что-то вроде растерянности. Возможно, часть её не ожидала от забытой и забитой Дороти ничего подобного.       Но Дороти больше не было жаль эту семью. Она смотрела на женщину напротив и видела в ней лишь чужого человека, совершившего непростительный проступок.       — Тебе должно быть стыдно, Петунья, — тихо и вкрадчиво сказала Дороти напоследок. Голос её был ровным и спокойным. — Ваши родители — мой брат и его жена — любили вас с Лили одинаково. И гордились обеими одинаково. Если бы они были живы… Они бы не поверили, кем ты стала.       Губы Петуньи задёргались, по шее прошла судорога. Дороти уже отвернулась и шагнула через порог прочь. Едва она дошла до машины, дверь за спиной громко захлопнулась.       В груди пылало негодование и решимость. Дороти опоздала, но ничего ещё не кончено. Сын Лили был там, где-то в чужой кроватке приюта, одинокий и напуганный. И теперь Дороти жила лишь одной мыслью: успеть добраться до него.