Олдемстокс

      Дороти выскочила из дома №4 по Тисовой улице так, словно тот горел у неё за спиной, хотя горело, по правде, внутри: в грудной клетке; под рёбрами; в горле, где снова встал ком. Дороти стояла на идеально вычищенной дорожке на тротуаре, и её трясло — не от ночной прохлады, а от внутреннего сотрясения. Ярость колотила в висках, но помимо неё, где-то поглубже клокотал ужас. «Приют Вула». Эти слова звенели в голове, и повторялись, словно на заевшей пластинке, им отголосками вторили недавние мысли самой Дороти — те самые, оправдательные, о том, что приют — не так уж и плохо. Вот ведь ирония судьбы.       Холодный вечерний воздух ударил в лицо — действовало отрезвляюще. Ночь в «идеальном» пригороде казалась ненастоящей: мягкий свет фонарей, квадратики окон, плотно задёрнутые шторами.       Она почти бежала к своему «Эскорту», её маленькие каблучки отчаянно цокали по брусчатке, нарушая образцовую тишину Литтл-Унигинга. «Королева дороги», — ехидно прошипел голос в голове, но до королевских манер ей сейчас точно было далеко. Дрожащая рука нащупала в кармане ключи. Она уже потянулась к дверце машины, но замерла: Лондон, хаос города, который она сегодня пересекла первый раз за много-много лет. Дороти поняла, нет, осознала: она не доберётся до приюта Вула — не сегодня; она заплутает, увязнет в бетонных джунглях, упустит возможность скорейшим образом забрать мальчика.       Она рывком открыла дверцу и села за руль, вцепившись пальцами в кожу сидений. Мотор, конечно, не заводился силой мысли, но Дороти от чего-то не торопилась вставлять ключ в зажигание. Ей надо было ехать, давно надо было уже приехать: но куда ехать? какой поворот? какой, чёрт возьми, адрес? Лондон — клубок дорог, улиц и развязок, уже съел у неё один день, выплюнув её вечером в пригород, словно застрявшую в горле кость. Ещё раз она себе такое позволить не могла.       «Приют Вула». Ни адреса, ни маршрута. Будто здесь приюты растут на деревьях. Протянешь руку — а вот и он, очередной дом для брошенных детей, весь переливается на солнце. Будто достаточно лишь неспешно вообразить, куда тебе надо — и раз! — ты уже на месте.       Дороти нервно смеялась. Ей захотелось закурить— то, что она пробовала в юности лишь раз; то, за что Роберт всыпал ей по самые косички.       Она могла поехать наугад, как могла и снова застрять, лишь потеряв время, снова стать женщиной, которая всё делает «не вовремя». И тогда мальчик рискует остаться в чужом месте, в чужой кроватке… Нет. Нельзя.       Она вышла из своей машины, захлопнув дверцу, и пошла прочь, вдоль ровных изгородей, мимо домов с одинаковыми окнами, пока не остановилась у одного, почему-то внушавшего ей доверие. Газон ухожен, калитка белая, над дверью подкова. Удача Дороти сейчас бы не помешала.       Свет в окнах был, значит люди ещё не спали, или спали не так глубоко, чтобы разбудить их было преступлением против человечности. Дороти нажала на звонок.       Прошла целая вечность, наполненная лишь стуком её сердца; уже хотелось колотить кулаком, уже хотелось кричать и звать хозяев — но дверь, щёлкнув замком, открылась сама.       На пороге стояла женщина в клетчатом халате, с бигуди под сеточкой на голове. Выражение её лица говорило: «я возмущена тем, что кто-то посмел вмешаться в мой субботний вечер таким наглым образом».       — Да?.. — голос женщины был настолько же спокоен, насколько не был спокоен голос Дороти. Дороти и могла бы начать с шотландской любезностью распинаться: извиниться, объясниться, помолиться, но извинения в ней попросту отсутствовали. — Мне нужно такси, — сказала она. — Срочно. Пожалуйста.       Женщина моргнула, обвела Дороти взглядом: мятое платье, потрёпанная причёска, перепачканные туфли, да и вся фигура целиком смотрелась совершенно негармонично в Литтл-Уингинге.       — Телефон… — начала она так, будто не собиралась им делиться, будто это было чем-то безгранично личным. — Что-то случилось?       —Да. И чем быстрее вы мне поможете, тем больше шансов, что я успею всё исправить. Пожалуйста, ну же.       Женщина, мисс Бритт, как позже выяснилось, не стала задавать лишних вопросов. Возможно, её убедило бледное лицо, искажённое отчаянием, или, наверное, горящие безумием глаза. Она лишь кивнула и скрылась где-то в глубине дома, а через пару минут вернулась с клочком бумаги, уведомив: — Диспетчер сказала, что такси будет через пять, быть может семь минут.       Дороти была не в силах поблагодарить, она лишь сдержанно кивнула, и ушла к краю дороги. Она обняла себя руками, будто пытаясь удержать бушующий шторм, и принялась ждать.       Такси и вправду приехало быстро. И, на удивление, почти бесшумно — это было странно для старенького «Остина» зелёного цвета.       Дороти запрыгнула на заднее сиденье, хлопнув дверью.       — Приют Вула, — протароторила она. — Как можно быстрее.       Мужчина повернулся вполоборота — не полностью, как это сделал бы приличный водитель, но достаточно, чтобы её увидеть.       Лишь теперь Дороти смогла его рассмотреть в свете тусклой лампочки. Мужчина был странного вида: худой, узкоплечий, и какой-то угловатый. На нём была нелепая, слишком длинная для него куртка, и шляпа, которая смотрелась то ли старомодно, то ли просто не к месту. Лицо — острое, нос — орлиный, выразительный, глаза — внимательные, неподвижные, пронзающие. В машине не пахло ни табаком, ни одеколоном, как от мистера Спаркла, а чем-то вроде сушёных трав и старых книг.       — Я не знаю адреса, но он в Лондоне, наверное… Пожалуйста, — добавила Дороти, растерявшаяся от изучающего взгляда таксиста.       — Поздний час для милосердия, мэм, — произнес он внезапно высоким скрипучим голосом.       — Просто… езжайте, — буркнула Дороти, откидываясь на спинку сиденья, вперив взгляд в окно.       — В Лондоне много приютов, — сказал он неожиданно мягко, почти вежливо, но в этой вежливости было что-то… отстранённое. — Вы уверены, что речь о приюте Вула?       — Да, — Дороти не позволила усомниться ни на секунду. — Мне сказали: «приют Вула». Я обязана забрать ребёнка. Сегодня.       Мужчина кивнул, и машина тронулась. Его губы тронула улыбка, которую он быстро скрыл — хотя, скорее, это была довольная усмешка.       — Тогда держитесь крепче, мэм, — произнёс он, снова с этим странным «мэм». — Ночь длинная. Но дорога покажется вам короче, особенно если не оглядываться назад.       В тишине они ехали не долго, стоило им выехать из Литтл-Уингинга, как водитель, посмотрев на неё в зеркало, заговорил снова.       — Приют Вула… — начал он издалека, будто бы поддаваясь ностальгическим воспоминаниям. — Мрачное место. Тем более такой ночью. Недобрые дела там творились. Старые стены всё помнят.       Дороти нервно поёрзала — этот странный человек напоминал ей городского сумасшедшего, по какой-то причине выпущенного из психиатрической лечебницы. Вёл он себя непонятно, одет был нелепо, говорил загадками — того и гляди, завернёт в какую-нибудь подворотню, да и убьёт там.       Дороти понимала, что сейчас она сама себя лишний раз вгоняла в тревогу. Пока что не было значимых поводов, чтобы начинать паниковать. Мало ли необычных людей обитает в Лондоне? Явно не мало, а значит и поведение этого человека можно списать на банальную непривычность Дороти — много ли вообще людей она видела последние годы? По такой логике и её можно было считать маньячкой, особенно в свете её неприглядного внешнего вида и нервозного поведения.       — Это просто лишь детский приют, — нашла в себе силы ответить Дороти.       — О, мэм, — расплылся в хищнической улыбке таксист. — Ничто не бывает в этом мире просто. Особенно дети. Особенно… особенные дети. Случайности, знаете ли, редко бывают случайны.       В этот раз Дороти предпочла не ответить, она лишь вжалась в сиденье. Слова таксиста раз за разом всплывали в её сознании, перекликаясь с толкованиями её брата Роберта о «странных людях» и «опасных играх». Впервые с момента получения письма от Петуньи Дороти испытала панику.       Лондон за окном проплывал мрачными, давящими тенями. Дороти заметила, что они едут не главными магистралями, а держатся маленьких узких переулков, почти не освещенных фонарями. Это дополнительно нагоняло жути. Однако машина, казалось, знала дорогу наощупь. Водитель больше не заговаривал, но Дороти время от времени ловила его взгляд в зеркале — тяжёлый и неотрывный.       Первые минуты Дороти ещё пыталась следить за дорогой: поворот, другой, мост, но она быстро потеряла ориентир, поэтому дальше запоминать маршрут было бессмысленно. Фары выхватывали мир кусками: пустые тротуары, редкие неосвещённые вывески магазинов, мокрый асфальт — дождь пошёл почти сразу, как она села в машину.       И всё же Дороти было не по себе от того, что таксист говорил такими загадочными, вовсе не обыкновенными для его профессии фразами.       — Как вас зовут? — вдруг спросила Дороти, чтобы успокоить себя.       — Вопросы — вещь опасная, мэм, — спокойно ответил водитель. — Особенно если задавать их не тому человеку. Особенно ночью, — повисла зловещая пауза. Но лицо водителя быстро изменилось, став чересчур добродушным, он продолжил: — Но раз уж вы спрашиваете, то… зовите меня как хотите.       — Это не ответ.       — Мой ответ зависит от того, кто меня спрашивает, — сказал он нарочито лениво, словно вопросы Дороти нагоняли на него тоску. — А вы — не та, кто обычно задаёт вопросы. Больше похожи на ту, которая в панике бежит.       Дороти стиснула зубы.       — Я не бегу. Я спасаю ребёнка.       — Ах, — произнес мужчина, словно они с Дороти на самом деле говорили о разных вещах. — Иногда это одно и то же.       Дороти замолчала. Этот диалог казался ей абсурдным, потому что таксист говорил какую-то нелепицу.       Оставшуюся часть дороги она смотрела в окно и думала о мальчике. Такси, к счастью, не вязло ни в каких пробках — было бы удивительно попасть в пробку ночью, — да и на светофорах оно ни разу не остановилось. Судьба была к Дороти милосердна.       В какой-то момент они вынырнули на улицу, где дома выглядели отчего-то неприятно: они были старыми, тёмными, близко прижатыми друг к другу. Наконец, машина прижалась к тротуару и остановилась.       — Приехали, — сказал мужчина.       Дороти выскочила наружу, даже не подумав о деньгах. Когда она спохватилась, то тут же подумала про обратную дорогу.       — Можете подождать меня здесь? — спросила она повернувшись к водителю и дождавшись, пока тот опустит стекло. — Мне бы ещё вернуться обратно, я, надеюсь, не долго.       — Идите.       Дороти стояла на тротуаре, и её взору открывалось слабо освещённое одиноким фонарём здание приюта. ***       …Приют Вула стоял на отшибе Лондона, в том месте, куда городской гул едва долетал, превращаясь в приглушённое эхо. Это было массивное, мрачное здание из тёмного кирпича, впитавшего за долгие годы копоть и влагу. Само здание казалось лишённым души: высокие и узкие окна, похожие на бойницы замка, решётки на них не для красоты, а для пущего порядка. Строгие геометрические линии, ни одного завитка или украшения. Назвать это место домом для детей язык не поворачивался. Скорее это было плохо переоборудованное административное учреждение, некогда, возможно, бывшее бедной больницей, где дух милосердия умирал вместе с пациентами, или, что ещё больше похоже на правду, здесь могла быть тюрьма.       Он помнил приют Вула не как свой дом — в доме должно быть тепло, — а как место, где учат выживать и не задавать лишних вопросов.       Люди здесь всегда казались ему серыми, блёклыми — даже когда светило солнце. Да и весь мир вокруг был таким же тусклым: окна одинаково мутны; стены пропахли варёной капустой, хозяйственным мылом и чем-то застоявшимся; время здесь остановилось, замерло, поддавшись всеобщему гниению. Полы скрипели под ногами, и этот звук разносился по длинным коридорам: «помни, ты не один, за тобой наблюдают».       Комнаты для всех были одинаковыми: десятки идентичных дверей ровным рядом вдоль коридора, этаж за этажом, дверь под дверью. Обстановка солдатская: кровати — одинаковые, тумбочки — одинаковые, одеяла — одинаково тонкие и пропахшие, а больше ничего и не было. Здесь не любили отличия. Любая попытка выделиться вызывала раздражение и отторжение. Но он всё равно выделялся. Он знал это — и они знали.       Запах его комнаты, должно быть, стал ненавистен всему его существу ещё до того, как он смог это осознать. Запах старости. Не той, которая отдаёт пылью книг и благородством, а той, которая ассоциируется с дешевизной, с хлоркой, со всё той же капустой из общих котлов, со влажной штукатуркой и, что было ещё более унизительно, с запахом немытой человеческой плоти, надолго запертой в одном здании. Воздух был до удушения неподвижным, спёртым, будто окна здесь никогда не открывались.       Комнаты были слишком огромными для одиноких детей, полупустыми, с высокими белёными потолками, которые всё равно давили. Стены выкрашены в унылый бежевый цвет настолько давно, что они скорее были просто грязными. Ни картин, ни игрушек, ни следов личной жизни. Железная кровать, тонкое колючее одеяло, и они — пленники приюта милосердия. Здесь всё существовало ради одной цели: выживание; или, хотя бы, поддержание минимального порядка. Индивидуальность здесь не нужна, скорее даже опасна.       Эти места не знали любви, только лишь равнодушие. Воспитатели — уставшие, озлобленные тяжёлой жизнью женщины в строгих платьях. Дети для них были проблемой: рты, открывающиеся без спроса, требующие еды — дешёвой, разумеется; тела, которые нужно одеть; дурные характеры, которые доставляют много хлопот, которые нужно сломать, чтобы было проще. Ласки здесь не было. Похвалы тоже. Это не было предусмотрено, разумеется. Всё необычное, непривычное или выдающееся поощрялось лишь наказаниями.       Тоска и безразличие. Не смеяться громко, не бегать по коридорам — дети перемещались тихо, кучками и поодиночке, опасаясь привлекать внимание. И не дай бог кому-то вздумается мечтать. Зависть, жестокость, умение отнимать и прятать — только это было допустимо в стенах приюта.       И именно на этом безжизненном фоне особенно ярко и чудовищно горел огонь его исключительности. Приют Вула стал для него террариумом, где он уже осознал себя существом высшего порядка среди этой серой, жалкой массы. Он ненавидел это место не за страх, а за убожество.       Он рано понял: лучше молчать, смотреть, запоминать. Остальные плакали и жаловались, ждали, что кто-то придёт и спасёт их. А он не ждал, наблюдал, как исчезают вещи, как страх зарождается в чужих глазах, как люди слабеют, если правильно надавить.       Директриса — миссис Коул — была женщиной с жёстким голосом и холодными руками. Она не кричала часто, ей это было не нужно — один взмах, и холод рук врезается в память, отпечатываясь на щеке. Её неодобрение чувствовалось заранее — в прищуре, в движении подбородка, в том, как она называла его имя, будто находя неприятным. Она ненавидела его. И он отвечал ей тем же.       Она боялась того, что не могла объяснить, а потому была особенно зла: иногда вещи ломались сами собой; иногда дети утверждали, что видели то, чего быть не может. Виноватым оказывался он — всегда он. Но доказательств не было, и это злило взрослых сильнее всего. Их мир держался на правилах, а он существовал где-то между.       Ночами приют звучал иначе. Шорохи, сиплые дыхания, скрип труб — всё это складывалось в нечто понятное лишь ему одному. Он не боялся темноты. Он был темнотой.       Приют Вула не сделал его жестоким, нет. Он просто показал, что слабость — это выбор, а одиночество может быть оружием. Но однажды в его коридорах появился человек, который говорил с ним иначе, чем остальные... ***       Здание приюта Вула высилось за воротами тёмным силуэтом — кирпичная громада викторианской эпохи, с узкими окнами, будто бы срисованными с картин мрачного средневековья. Даже летний воздух здесь ощущался иначе. Отчего-то пахло скверной едой, вроде даже требухой, хлоркой и сырым лесом.       — Удачи, мэм, — скрипуче крикнул водитель в след Дороти, но она шла не оборачиваясь и не отвечая: всё её существо было сосредоточено на том, что ждёт за воротами. — Вам понадобится твёрдость. Заберите своего птенца.       Это здание не выглядело так, будто в нём и в самом деле могут жить дети: старое, унылое, с облупившейся тёмной краской на деревянных рамах. Крыльцо — несколько обшарпанных и местами осыпавшихся ступеней, было влажным. Тяжёлая дверь едва ли была рассчитана на слабые детские руки.       Дороти звякнула в колокольчик, висящий у ворот — пережиток прошлого, отчего-то казавшийся весьма уместным в этом месте — нужно было, чтобы кто-то открыл ей ворота, и это был единственный способ призвать работников. Пока она ждала ответа, откуда-то со стороны крыльца послышались женские голоса. Резкие, взвинченные, явно спорящие голоса. Дороти сделала шаг к решётке ворот и — надо же — увидела на крыльце двух спорящих женщин. Они, по всей видимости, не услышали звонок в колокольчик.       Тут до Дороти дошло, что калитка приоткрыта, поэтому она скользнула внутрь и быстрым шагом направилась прямо ко входу в здание приюта, где на ступенях под жёлтым светом одинокого фонаря спорили две женщины.       Одна из них, та, что пониже, как можно было догадаться, директриса приюта: она стояла, скрестив руки на груди, преграждая собой вход, и выслушивала тирады своей оппонентки. Дороти узнала позже, что она и вправду точно определила директрису, которую звали миссис Коул. Это была уже не то чтобы женщина… Скорее старушка не моложе лет шестидесяти… с хвостиком. На ней было тёмно-серое платье, а на лице отпечатались глубокие морщины. Оно целиком и полностью выражало усталость, но при том строгую непреклонность. Она напоминала Дороти крепостную стену, старую, но всё ещё выполняющую свои функции исправно.       Другая женщина стояла спиной к Дороти: высокая, прямая, как линейка. На ней был чёрный плащ в пол, с зелёным подкладом капюшона. Воротник плаща был застёгнут у самого горла, волосы с проседью собраны в тугой пучок. Поза её была не просто строгой, но боевой: плечи расправлены, голова чуть поднята, будто она привыкла смотреть на мир сверху вниз, не испытывая при этом ни толики сомнения. Даже в гневе она сохраняла какую-то врождённую, почти аристократическую выправку. Её лицо — с тонкими, строгими чертами и очками в прямоугольной оправе — побелело от ярости. Именно её голос, пронзительный, вибрирующий от негодования, разрезал ночной воздух.       — …Я повторяю вам, — отчеканила высокая женщина с ледяной яростью, готовой уже перерасти в бурю. — Этот ребёнок не должен был оказаться у вас. Это чудовищная ошибка.       — Ошибка? — вспыхнула в ответ директриса. — Мадам, я понятия не имею, кто вы такая, и выяснять не желаю. И я совершенно в недоумении от того, что вы решили, будто можете заявляться в сюда в такое время и…       — Время здесь ни при чём, — перебила высокая женщина. — Речь о ребёнке.       Слово «ребёнок» кольнуло Дороти. Она сделал ещё пару шагов вперёд, тихо, по-воровски, будто боясь спугнуть подслушанный спор. Ей казалось удивительным, что сейчас не только она переживала о своём ребёнке. У кого-то в действительности разворачивалась похожая ситуация.       — …абсолютно неприемлемо! — тем временем гремела на всю улицу высокая женщина. — Это не просто халатность, миссис Коул, это вопиющее нарушение всех мыслимых и немыслимых процедур! Ребёнка, только что потерявшего родителей, забирают в приют из-за слов сомнительных родственников! Без проверок! Вы понимаете, что вы натворили?       — Мадам, наши сотрудники действовали в рамках должностных инструкций, — без толики сомнения в своей правоте ровным голосом парировала директриса. — Ребёнок был доставлен надлежащим образом. Нас заверили, что других родственников у ребёнка нет, или те отказываются забрать его. Мы не можем бесконечно держать новых детей за порогом «на всякий случай».       — На всякий случай? — с презрением в голосе отвечала женщина. Только сейчас Дороти обратила внимание на её необычную шляпу — широкополую, остроконечную. Внимание Дороти привлёк именно кончик шляпы, дёргающийся в такт возмущениям хозяйки. — Речь идёт о судьбе ребёнка! Речь о моём… — она запнулась, — о ребёнке, за которого я несу ответственность! Я требую его немедленно вернуть!       — Да, мэм, как раз на случай всяких полоумных женщин, беспричинно появляющихся на пороге нашего приюта, — раздражённо фыркнула директриса, явно выходя из себя. — Мы не занимаемся похищениями, а действуем в рамках закона. Закон уж точно не позволяет отдавать самозванцам детей.       — «Закон», — с укором повторила высокая женщина, это звучало похоже на обвинение. — С каких пор закон стал оправданием бессердечию?       — Бессердечию? — директриса вспыхнула, потеряв всякое терпение. — У нас здесь по меньшей мере сто детей, мадам! Сто! На каждого бумага, подпись, отчёт! Вы хотите, чтобы я отдала ребёнка первой встречной, просто потому что она красиво говорит?       Высокая женщина резко мотнула головой и обвела взглядом здание приюта.       — Я хочу, чтобы вы отдали то, что вам не принадлежит, — сказала она глухо. — Это мальчик, а не кусок мяса. Задумайтесь об этом хоть на секунду.       Дороти, никем не замеченная, уже стояла внизу, у подножия ступеней и слушала. Сердце бешено колотилось. История была так похожа на то, что происходило сейчас в её жизни, только лишь произнесена она была чужими голосами. В горле у Дороти пересохло, мысли обжигали её: не только она опоздала, эта женщина была с ней похожей судьбы, она пришла за своим ребёнком… а сейчас ей отказывают? Волна отчаяния накатила на Дороти. Если такой даме, роковой, сокрушительной, отказывают, если её волевая натура не может ничего противопоставить директору приюта, то что может она, тщедушная и малосильная Дороти Эванс из Олдемстокса? Она обречена, мальчика ей не отдадут. Он останется здесь, в этом дурно пахнущем кошмаре.       Её охватил липкий страх: она представила, как будет возвращаться посреди ночи без ребёнка, как мир будет тускнеть в её глазах, как она наложит на себя руки…       Нет, она не могла этого допустить, не теперь.       Дороти поднялась на первую ступень.       Случайно попавшаяся веточка хрустнула под её ногой.       Обе женщины тотчас же замолчали, и стало тихо, будто бы приют сам насторожился, прислушиваясь.       Миссис Коул бросила на неё беглый, раздражённый взгляд — ещё одна ночная проблема, ещё одна блудная гостья.       Дороти остановилась, почувствовав на себе укол внимания. Дороти не видела лица высокой женщины, но уже предполагала, что они будут на одной стороне в этом противостоянии.       — Простите… Я тоже… — хрипло сказала Дороти. — Я тоже за ребёнком.       Женщина в остроконечной шляпе обернулась. Их взгляды встретились. И Дороти почувствовала, как та женщина заметно напряглась спустя пару секунд, будто в её теле скопилось всё то, что ещё какой-то час назад заполняло тело Дороти — готовность к удару.       Дороти увидела лицо, искажённое гневом и горем, но в то же мгновение это лицо поменялось. Ярость в глазах напротив быстро сменилась недоумением, а затем холодным и разочарованным узнаванием. Дальше эти глаза налились всепоглощающим презрением, направленным исключительно на Дороти. Это был взгляд, которым смотрят на… нечто никчёмное, слабое; в нём читалось: «Всё из-за тебя. Это ты во всём виновата».       — Вы, — властно сказала женщина, и это звучало куда страшнее гневной тирады. Её лицо несло на себе печать власти — она привыкла быть непререкаемой. Суровые черты, губы сжаты в тонкую линию, глаза тёмно-зелёные, пронизывающие, оценивающие. — Это вы, Эванс. Она откуда-то знала её имя. Но Дороти лишь сделала ещё один шаг вверх, стремясь в эпицентр гнева, хотя и чувствовала, как под взглядом чужих глаз она съёживается, вновь превращаясь в призрак, в жалкую тень. Теперь все три давно не молодые женщины были прямо в сердце скандала, выход из которого не видела ни одна из них.       — Да, — ответила Дороти, заставляя себя выпрямить спину, чтобы не казаться рохлей в компании этих суровых дам. Голос звучал тише, чем у незнакомки, но всё же не дрогнул. — А вы… кто такая?       Женщина в нелепой остроконечной шляпе не ответила прямо. Она смерила Дороти взглядом: от стоптанных туфель до бледного изнемождённого лица, задержавшись лишь на подрагивающих руках. Её лицо исказила другая гримасса — смесь презрения и разочарования.       — Я — та, кто всё это время пытался навести хоть какой-то порядок в том кошмаре, что вы заварили, — её тон не терпел возражений. — Я наблюдала. Я ждала. Надеялась, что хоть у кого-то из вашей так называемой «семьи» найдётся капля благоразумия, здравого смысла и ответственности. И что же я вижу? Я вижу вас! — бросила она с совершенно нескрываемым презрением. — Явились, когда уже всё кончено; запыхавшаяся; нечёсаная; не взявшая ничего для ребёнка, с пустыми руками, проще говоря, и наверняка, с пустой головой, полной самых благостных и горестных оправданий.       Каждое слово било точно в цель. Дороти ощутила прилив жара к лицу — сначала от стыда, затем от зарождающегося гнева. Эта женщина, кто бы она ни была, говорила так, будто знала всё, но она не знала ничего. Не знала о синем почтовом ящике и о борьбе с самой собой ночью, не знала о девяти часах в лондонской пробке, о том, как Дороти рвала на себе волосы от бессилия.       — Вы ничего обо мне не знаете, — тихо и чётко сказала Дороти.       — О, я знаю достаточно! — ответила незнакомка, и её голос звенел. — Я знаю о вашей нерешительности и пассивности. Знаю, как вы любите отгородиться от мира и его неприятных сюрпризов, надеясь, что они рассосутся сами собой. Именно это и привело мальчика сюда! Ваши благородные метания, «не могу», «не должна», ваша нерасторопность! Пока вы скулили у себя дома, судьбу этого мальчика решали люди, для которых он был не более, чем обуза!       Миссис Коул, забытая на мгновение, наблюдала за этим яростным диалогом в некотором замешательстве, с каменным выражением лица, будто бы ей было уже не впервой наблюдать грязные и громкие семейные драмы.       — Вы говорите так, будто это всё получилось нарочно, — голос Дороти начал набирать силу, пробиваясь сквозь сдавленность в горле, которое уже было на пределе — две сцены за один вечер, так можно и охрипнуть. — Вы понятия не имеете, через что мне пришлось пройти! Вы судите, не зная обстоятельств!       — Обстоятельства?! — женщина возмущённо фыркнула, и этот жест ей совершенно не шёл. — Милая моя, обстоятельства — это то, что происходит с нами. А то, как мы на них реагируем — это выбор. Вы выбрали паниковать и колебаться. И пока вы колебались, другие сделали выбор за вас. Чудовищный выбор! И теперь этот ребёнок, этот мальчик… — её голос дрогнул, выдав запрятанную в глубине души боль, но всё же она взяла себя в руки, — … он здесь, в этом месте. Из-за цепочки безответственных поступков, в которых вы — да, вы! — ключевое звено.       — Вы знали, — продолжала она. — Вы знали, что ребёнок нуждается в защите. Вам дали возможность. Вам дали время. И что же вы сделали? Вы опоздали.       Каждое слово ложилось на плечи Дороти тяжёлым грузом.       — Я ехала, — сказала Дороти глухо. — Я сделала всё что могла.       — Вы сделали недостаточно! — яростно бросила женщина. Она чуть сморщила нос и добавила: — Нет, даже хуже, вы сделали то, что было удобно. А когда удобство кончилось — спрятались за обстоятельствами, за усталостью и дорогой. Вами двигал лишь страх.       Директриса приюта неловко кашлянула, нутром чувствуя, что ситуация совершенно выходит из-под контроля. У неё явно не было должностной инструкции на случай, если дело приобретёт больший размах, поэтому она решила, что настал момент вмешаться.       — Мадам, прошу вас…       — Молчите, — резко бросила в ответ женщина в остроконечной шляпе, не удостоив миссис Коул даже взгляда. — Вы уже достаточно сделали.       Дороти почувствовала, как в груди поднимается знакомое жжение — то самое, которое она впервые почувствовала в доме Дурслей. Но теперь оно было несколько иным — не чистая ярость, а ещё и чувство несправедливости.       — Вы меня не знаете, — сказала она, — и не имеете права —       — Имею, — перебила женщина, впервые повысив голос. — Потому что пока вы раздумывали, ребёнка передавали из рук в руки, как неправильно засланную посылку.       Она резко махнула рукой в сторону здания приюта.       — Вот результат вашей нерешительности.       Наступила тишина. Даже директриса приюта замерла, будто бы боясь вставить слово наперекор.       Дороти сжала пальцы в кулаки. Слова точно били в те места, за которые Дороти было стыдно. Но вместо паралича, её трясло от злости.       — А вы? — тихо спросила она, не смотря на то, что её визави уже перешла на повышенные тона. — Где были вы?       Женщина в шляпе прищурилась.       — Что вы сказали?       — Я спросила вас, — повторила Дороти, поднимая подбородок, — где были вы и все те, кто были друзьями родителей мальчика? Те, кто решил, что его можно просто… передать. Вы говорите о моей медлительности — да, я не самая смелая, — но именно вы допустили, чтобы он оказался у Дурслей. А теперь — здесь. Вы и ваши дружки забрали Лили из нашей семьи, и я не позволю забрать и мальчика.       Это была уже не попытка оправдаться, это был самый настоящий вызов. Женщина шагнула ещё ближе, и теперь они стояли почти вплотную, хоть и на разных ступенях.       — Не смейте, — прошипела она, — перекладывать ответственность. Вы — взрослая женщина. Родственница. И если бы вы —       — Если бы я что? — теперь был черёд Дороти перебивать, в её голосе прорезалась та самая сила, которую никто никогда не замечал. — Если бы я была быстрее? Моложе? Умнее? Менее сломанной?       Дороти сделала два шага вверх, и теперь оказалась чуть выше.       — Вы привыкли давить, — продолжала Дороти, тяжело дыша. — Привыкли говорить с теми, кто слабее, сверху вниз. Думаете, слабые не смогут дать вам сдачи?       Женщины — и директриса, и миссис-в-шляпе — замерли. В их глазах было только удивление.       — Но вы ошиблись, — закончила Дороти. — Я сюда пришла не оправдываться и молить о вашем прощении. Я пришла за ребёнком.       В ответ ей последовала усмешка, холодная, отчасти жестокая.       — За ребёнком, — повторила она. — Вы даже не знаете, как его зовут.       Всё это время Дороти думала о ребёнке, как о зайчонке, которого просто необходимо спасти; думала о том, как его вырвали из привычного мира, из колыбели в материнском доме, как он плачет в чужой кровати. И она мчалась, как на пожар, чтобы тушить чужую беду.       И вопрос — «как его зовут?» — она никогда не задавала ни себе, ни Дурслям. «Как? Как можно было не спросить?» — Дороти ощущала прилив жгучего стыда. Незнание имени обнажило всю нелепость её порыва. Она приехала за «ребёнком», за «сиротой», за «мальчиком». Но никак не за маленьким человечком с его чувствами, с его характером, с капризами, с его любовью к машинкам или, может быть, к котикам, с его страхами и, в конце концов, с собственным именем. Смущение было тошнотворным. Внутренний голос шептал на ухо: «ты плохая», «ты поверхностная», «ты безответственная», «ты не имеешь права».       Но потом, выдохнув, Дороти посмотрела на окна приюта, на холодные стены, и её смущение рассыпалось. «Имя? Я могу не знать имени цветка, за которым бережно ухаживаю в саду. Я могу не знать, как зовут щенка, которого подберу с мороза. Спасение — не в области знаний, а в области действий. Его имя я могу узнать завтра, ну и что? А сегодня достаточно взять на руки и сказать — поехали домой. Всё остальное приложится. Главное — я здесь. Я приехала. Этого достаточно».       — И что? — Дороти нахмурилась. — Я знаю, кто он. Он сын Лили.       — Это не имя, — резко ответила женщина. — Это родственная связь.       — Он ребёнок, — упрямо ответила Дороти. — Мальчик, потерявший родителей.       — Его зовут Гарри, — отчеканила женщина в ответ. — Гарри Джеймс Поттер. У него есть имя. У него есть история. И будущее.       — А меня зовут Дороти Эванс, — парировала Дороти. — И я требую, чтобы вы немедленно удалились. Гарри не ваш родственник. И не ваша ответственность, а моя.       — Вы думаете, что ваша внезапная решимость способна исправить все ошибки? — медленно начала женщина, перебарывая негодование.       — Я думаю, — ответила Дороти, — что ваши ошибки не дают вам права читать мне нотации о моих.       Директриса приюта нервно поправила платье, и переступала с ноги на ногу, не решаясь вмешиваться. Её брови сошлись на переносице — она прилагала много усилий на поиск чего-то очень важного в воспоминаниях, но пока что плодов её труда не было — память подводила последние годы.       — Вы говорите, — продолжала Дороти, и слова её лились неожиданно ровно, — что я опоздала. Да, я опоздала. Да, я была слабой и медленной, — она сделала короткую паузу. — Но я пришла. А вы? Вы знали и понимали, что происходит с мальчиком, но всё равно отдали его людям, которые ненавидели его родителей, а потом проглядели, как он попал сюда.       — Вы не представляете, — резко сказала женщина, — в каких обстоятельствах—       — «Обстоятельствах», — перебила Дороти. — Вы уже сами всё сказали об обстоятельствах. Или лично вас ваши слова не касаются?       Теперь Дороти действительно была в положении «сверху».       — Вы ничего не знаете о том, что стоит на кону, — сказала женщина глухо. Слова Дороти явно задели её, и она была загнана в угол своими же словами. — Этот мальчик для тысяч людей стал символом, надеждой. Его будущее принадлежит не только ему.       — Зато я знаю, — ответила Дороти, — что этот мальчик не пешка. И он не «символ». Он ребёнок, который уже слишком много потерял. И никто кроме него — и меня, пока он маленький — не станет выбирать его будущее, тем более «правильное» будущее.       — Гарри, — повторила женщина очень тихо. — Его зовут Гарри.       — Я знаю, — сказала Дороти. — Теперь знаю.       И в этот момент прозрение снизошло до директрисы приюта. Миссис Коул вмешалась.       — Простите, — осторожно произнесла она. — Но кажется, что мы упустили важную деталь. Обе женщины обернулись на неё одновременно.       — Когда ребёнка привезли, — продолжила она торопясь, — с ним была некая записка. Мы обычно храним такие вещи в деле… — она замялось, а затем скрылась за дверью приюта. Женщина в шляпе резко выдохнула, её плечи опустились, да и в целом она осунулась, будто только сейчас позволяя себе усталость. Дороти почувствовала, что напряжение между ними ослабло.       Спустя пару минут директриса вернулась, держа в руках тонкий конверт, помятый, и ещё не вскрытый. На конверте не было адреса, лишь какая-то надпись.       — Здесь сказано, — сказала миссис Коул, смотря на бумагу поверх очков, — что единственная оставшаяся родственница — Дороти Эванс, что ребёнка следует передать ей, если она объявится.       Взгляды теперь были прикованы к Дороти.       — Стало быть, — продолжила директриса, обращаясь к Дороти, — вы мисс Эванс?       — Да, — коротко ответила Дороти, голова которой в одно мгновение опустела. Судьба была к ней и вправду благосклонна. Дороти взяла конверт дрожащими пальцами. Кремовая бумага была тёплой.       — Ребёнок сейчас спит, — добавила директриса. — Я распоряжусь, чтобы его подготовили.       Когда миссис Коул ушла, между Дороти и непредставившейся женщиной повисла тишина — опустошённая тишина.       — Вы не представляете, — всё так же тихо сказала женщина, — на что вы согласились.       — Может быть, — легкомысленно ответила Дороти, — но это уже не ваше дело.       Женщина долго смотрела на Дороти, будто бы впервые видела. Теперь перед ней была не жалкая запоздавшая женщина, а равная, сильная мисс Эванс. Затем женщина устало потёрла переносицу.       — Что ж, — начала она, и Дороти заметила, как та сжала что-то в кармане своего плаща, словно разрешая какую-то нравственную дилемму, — стало быть, ребёнок останется с вами. Моё имя — Минерва Макгонагалл. Я думаю, вы его ещё услышите, — колебания женщины закончились, она вытащила руку из кармана, так и не показав, что же там было.       — Приятно знать, — даже не пытаясь скрыть тот факт, что ей совершенно не было дела до имени этой особы, ответила Дороти.       — Пусть на будущее мальчика не повлияет наша с вами размолвка, — примирительно начала Минерва. — Мы были на нервах. Хорошо, что всё уже разрешилось.       Дороти не ответила ничего.       — Я могу помочь вам вернуться домой, — вновь заговорила Минерва. — Быстро. Без… лишних хлопот.       — Как?       — Вам предстоит долгая дорога. Север, как я понимаю? — Минерва задавала вопрос, уже зная ответ, эта черта немного бесила Дороти. — Я могу ускорить ваш путь. Есть… безопасные способы. Быстрые.       Макгонагалл теперь смотрела на Дороти не как на врага, а как на пятно в репутации, которое нужно как-то стереть — Дороти справилась с задачей куда лучше, чем смогла сама Макгонагалл. Дороти покачала головой. Предложение звучало как бред. «Ускорить путь». Эта женщина явно не в себе. Горе, стресс и странности, окутавшие мир Лили, окончательно доконали её.       — Нет, воздержусь, — твёрдо ответила она. — У меня есть машина. Я довезу его сама. Макгонагалл вновь смерила её оценивающим взглядом — холодным, но без презрения. В уголках её губ появилось что-то вроде усмешки.       — Как знаете.       Минерва Макгонагалл коротко попрощалась с Дороти и покинула территорию приюта. Она уходила по улице вдаль, пока в мгновенье не исчезла с глаз Дороти.       Через некоторое время Дороти уже держала мальчика — Гарри — на руках.       Он был тёплым, тяжёлым для своего возраста, сонным, пах чем-то молочным и чужим. Его чёрные волосы торчали во все стороны, а на лбу, чуть-чуть касаясь брови, был тонкий, неправильной формы шрам — как молния, пущенная Зевсом.       — Гарри, — прошептала Дороти.       Письмо, а точнее записку в конверте, она прочла уже в такси. Торопящимся почерком — знакомым почерком, было коротко написано:       «Я не смогла организовать всё иначе. П.»