Олдемстокс

      Возвращение к форду «Эскорт» было долгим. Таксист вёл не спеша, но ничего не говорил и вопросов не задавал. Денег с Дороти он не взял, сказав, что это будет ей наградой за правильный поступок. Его «Остин» в мгновение скрылся за поворотом.       Раннее утро застало Тисовую улицу в безмятежном порядке, свойственном всем образцовым пригородам. Воздух, ещё не успевший прогреться и наполниться гулом газонокосилок, был до необыкновения прозрачен и свеж.       Солнце, едва поднявшееся над крышами, отбрасывало длинные тени, вытягивавшие фигурки гномиков на газоне в нелепые полоски. Ни один листок на безупречных кустах бирючины не шевелился. Казалось, сама улица, овеянная ночной прохладой, затаила дыхание в ожидании дня.       И в самом центре этого безупречного мирка, будто краеугольный камень, стоял дом №4. Его окна, большие и сияющие, отражали безоблачное небо. Идеально выкрашенная дверь, сияющая латунная ручка-молоток, два этажа. Каждый кирпич, каждый подоконник был в порядке, чистоте и нормальности — самой обыкновенной, самой что ни на есть прекрасной нормальности.       Утро было уже на грани того момента, когда будильник зазвонит в спальне мистера Дурсля, начнёт хлопать дверь холодильника, зазвучат голоса, и дом проснётся окончательно.       Именно в это время Дороти Эванс села за руль своего форда «Эскорт», положив укутанного ребёнка на заднее сиденье — он спал. Она поправила зеркала, и уже хотела трогаться с места, убираясь подальше из этого мерзкого местечка, как вдруг ей показалось, что она увидела какой-то знакомый силуэт в окне дома №4.       Но Дороти, одёрнув себя, отжала сцепление и надавила на газ, так и не вспомнив о старом фотоальбоме, одиноко лежащем на дне её сумки.       Обратный путь её будет долгий и займёт несколько дней. Она много раз остановится в разных мотелях, чтобы поспать, отдохнуть, поухаживать за ребёнком, но вскоре мелкими перебежками — переездами — доберётся до Олдемстокса, где начнётся их новая история.

***

      Если возвращение Дороти с ребёнком на руках и стало сенсацией для жителей Олдемстокса, то эта сенсация была самой тихой и самой деликатной, на которую только был способен городок. Конечно же, это произошло не само по себе, а благодаря намёкам и наставлениям местного священника, решившего взять женщину с ребёнком под своё крыло. Дороти, конечно, про это так никогда и не узнала — да и кто бы ей сказал, что в её отсутствие отец Джош будет читать проповеди исключительно про материнство и заботу о детях.       Первой, конечно, на пороге их с Гарри дома появилась миссис Бинни — совсем уже старая особа, заставшая ещё королеву Викторию. Многие соседи пророчили её скорейшую кончину вот уже два десятка лет, но она продолжала жить как ни в чём не бывало, даже давала фору многим молодым. Молодыми у них в Олдемстоксе считались все, кто был моложе шестидесяти, как Дороти, например.       Миссис Бинни принесла пирог с патокой и несколько детских подгузников — на пробу. Они проговорили с Дороти о всяком пару часов, но большую часть времени миссис Бинни наставляла Дороти: чем кормить ребёнка, как одевать, когда нужно начинать учить буквы и цифры, как много гулять, и как мало позволять лазать по заборам. Конечно, Дороти слушала соседку вполуха — она уже купила несколько книг из разряда «Как стать хорошей мамой в 20 веке», «100 и 1 познавательная игра для вашего малыша», но перечить пожилой даме не стала — её помощь ещё пригодится, поэтому портить отношения — плохая идея.       С каждым днём Дороти понимала, что для хорошего воспитания одного мальчика требуется не меньше одного шотландского городка людей. Кто-то с ним должен гулять, бегать и прыгать — один человек вымотается уже за первый час озорства, а ребёнку всё нипочём. Кто-то в это время должен готовить еду, да такую, чтобы малыш не стал с отвращением швырять её на стены и потолок. Кто-то должен отмыть результаты неудачной кормёжки, пока кто-то другой укладывает малыша к дневному сну. Ещё нужно постирать испачканные вещи, подготовить несколько послеобеденных игр, чтобы маленький Гарри развивался и хорошо проводил время. Ну и тысячи, тысячи других маленьких дел… И о своей жизни нужно не забывать.       Благо, старый шотландский городок почувствовал запах молодой крови — все норовили прийти в гости и помочь по делам, понянчить свалившееся на голову Дороти чудо. Мальчик рос не по дням, а по часам на радость пожилой публике. Он был озорным, и ни в чём не чувствовал отказа или упрёка. Каждый дом в этом городке был для него открыт, в каждом доме он встречал кучу угощений, журьбы, да маленьких подарков. Олдемстокс, чахнувший последние десятилетия, встрепенулся.       Скрипучие калитки, десятилетиями открывавшиеся лишь чтобы выпустить кота или забрать бутылку молока, теперь ходили ходуном, скрипя десятки раз на дню. Они открывались, замирая на мгновение, впуская звуки, которых узкие улочки Олдемстокса давно не слышали. Звонкий раскатистый смех, разбивающий тишину, как футбольный мячик оконное стекло — такое у них случалось; быстрый топот маленьких ножек по каменным дорожкам; вопрос, выкрикнутый на всю улицу: «Мистер Фрайзер, мистер Фрайзер, а покажете фокус?».       Старый аптекарь мистер Фрайзер, чьи руки от постоянного контакта с травами и порошками пропахли лавандой, вдруг вспомнил, что в молодости умел вытаскивать монетки из-за уха. Он разыскал на чердаке старый шёлковый платок и стал репетировать перед зеркалом, смущённо и воодушевлённо покряхтывая. Его аптеку, тихую и порядочную, теперь украшала банка ярких леденцов «для посетителей младшего возраста».       На скамейке у церкви теперь кипели нешуточные шахматные и шашечные баталии. Гарри, сидя на коленях у бывшего капитана дальнего плавания Маклауда, с важным видом передвигал фигурки, а капитан, суровый и молчаливый мужчина, водил его рукой и вполголоса объяснял стратегию:       — Видишь, парень, — хрипел он, — жизнь — как море. Иногда ей нужно уступить, чтобы потом взять главный приз. Гарри серьезно кивал, хотя главным призом для него была мятная конфета, которую капитан доставал из глубокого кармана после каждой выигранной партии.       Даже воздух в городке изменился. Теперь к запаху сырости и дыма из труб добавились новые ноты: сладковатые от имбирного печенья, которое миссис Бинни теперь пекла не раз в месяц, а по средам; запах свежей краски — всё вокруг обновлялось, меняя цвета. Гарри отчего-то запомнил запах земли в маленьком палисаднике, где они с мистером Спарклом посадили «волшебные» бобы — они должны были дорасти до неба.       Городок, живший размеренным ритмом, вдруг обрёл новый пульс, полный сюрпризов. В прачечной миссис Клейпул, кроме белоснежных простыней, теперь сушились крошечные майки с нарисованными паровозиками. Даже отец Джош, строгий и невозмутимый, был замечен на лужайке за церковью, пытающимся запустить бумажного змея, который упрямо падал в лопухи, вызывая у мальчишки взрывы хохота.       Каждый старый житель Олдемстокса, глядя в широко раскрытые, доверчивые глаза Гарри, видел в них отражение своей нужности. В них вспыхивали забытые таланты, оживала память о собственных детях, давно уехавших в большой мир, об играх, которые когда-то казались такими важными.       Олдемстокс больше не чах. Он цвёл. Скромно, по-шотландски, но пышно и щедро — как вереск на утёсах, цепкий и живой. Он цвёл одним-единственным, но самым важным цветком — надеждой на беззаботное будущее маленького мальчика. И этот цветок неугомонно бегал по улицам в резиновых сапогах, прыгая по лужам.       Время в Олдемстоксе приобрело новый способ измерения: теперь менялись не сезоны, а длина брюк Гарри и сложность вопросов, которые он задавал.       Его официальной «школой» стала задняя комната церкви. Дороти, помня особенности будущей жизни мальчика, настаивала: «без катехизиса, Джош, только цифры и буквы». Священник, к удивлению многих, соглашался. Он расчистил большой стол, заваленный старыми фолиантами, и из проповедника превратился в строгого, но терпеливого наставника. Там, под высоким церковным потолком, Гарри постигал законы математики и грамматики, историю Британии и живописи. Отец Джош обнаружил в себе недюжинный педагогический талант и почти монашеское терпение, объясняя дроби с помощью разрезанного яблока или воскрешая войну Алой и Белой розы в образах двух дерущихся кошек с соседнего луга.       Но настоящая магия происходила за пределами этого импровизированного кабинета. Весь Олдемстокс встал на его обучение.       Понедельник отвоевал себе мистер Фрайзер. В задней комнате аптеки, среди глобусов, лекарственных трав и медных весов, Гарри постигал биологию и химию. Никто так никогда и не узнал, где Фрайзер раздобыл столько разных препаратов, которые он использовал для «алхимических» фокусов. Гарри учился различать мяту перечную от курчавой, понимать, как именно спирт вытягивает силу из ромашки, и как истолочь в ступке корицу так, чтобы не испачкать всё вокруг.       За среду с завидной регулярностью боролись капитан Маклауд и отец Джош. Побеждал, как правило, капитан. Его «аудиторией» была кухня с закопчённым потолком, где на стене висела пожелтевшая карта мира с маршрутами, по которым тот когда-то плавал, но по которым он уже никогда больше не поплывёт. Он рассказывал, как по облакам предсказать дождь, как определить сторону света по мху на камнях у речки, и как завязать узел, который не подведёт в самый ответственный момент. А ещё он рассказывал о звёздах, иногда забирая Гарри в ночь, чтобы поплавать с ним на лодке близ берега, да посмотреть на созвездия.       Четверг был днём мистера Спаркла. Старый почтальон водил Гарри по огородам и учил как по листу понять, чего не хватает растению, как из крохотного семечка, спящего на ладони, возникает целая жизнь — хрустящий редис или тяжёлый, бархатный пион.       Миссис Бинни отвечала за этикет, попутно подсовывая ему томики Диккенса и короткие, как юность, стихи Киплинга.       Гарри рос, как тот самый подсолнух у забора — крепким, любознательным, впитывающим всё, что ему дают. Он был живым вихрем в очках — попробуй поймай.       Его тёмные, вечно взъерошенные волосы, казалось, жили своей жизнью, а в больших озорных глазах постоянно танцевали искорки готовящейся проказы.       Он не ходил — носился, оставляя после себя перевёрнутые вазы, ошарашенно мяукающих кошек и лёгкий беспорядок. Его смех, звонкий и заразительный, был гимном Олдемстокса. Он был изобретателем игр; на кухне то и дело таинственным образом исчезали все сладости; на зеркалах в прихожей с завидной регулярностью появлялись смешные рожицы из зубной пасты.       Однажды тихим вечером Дороти, штопавшая носки у камина, вдруг произнесла в тишину, которую они разделяли с мистером Спарклом:       — Он уже перерос миссис Бинни в математике. Вчера она пришла, шептала мне на кухне: «Дороти, я запуталась в его дробях. Он мне их как будто объяснял».       И эта фраза повисла в воздухе, как первый предвестник чего-то неминуемого.       Капитан Маклауд как-то признался за шашками мистеру Фрайзеру: «Я все морские течения ему выложил. Все бухты и проливы, что в старой башке хранились. Что дальше-то рассказывать? Про шторма, которые сам с трудом пережил?»       Они любили его больше прежнего, гордились им безмерно. Но в их гордости появилась новизна — осознание собственного предела. Их мир был бездонным колодцем, но для быстро растущего юноши он рисковал стать уютным, но мелким прудом.       Они начали тайком волноваться. Мистер Фрайзер выписал из Эдинбурга современный учебник по химии, и ночами, при свете лампы, штудировал его, мучительно вспоминая забытые формулы, лишь бы не ударить в грязь лицом перед своим «учеником». Отец Джош написал длинное письмо в окружное управление образования, уточняя программу для средних классов, и его строгое лицо стало ещё более сосредоточенным.       Олдемстокс, подаривший мальчику всё, что имел, впервые задумался о том, что, возможно, скоро ему придётся отпустить Гарри за свои пределы.       И вот, к страху Дороти, на календаре замаячил день рождения Гарри. И она знала, что это последний день рождения того мальчика, которого она знала все эти годы. Скоро ему придётся поехать в новый мир, в котором она уже не сможет никак его защитить.

***

      Письмо от Альбуса Дамблдора пришло, когда они с Гарри жили вместе уже пару месяцев. Его доставили не почтой, его принесла сова пепельного цвета. Письмо было полно витиеватой учтивости, которая лишь маскировала стальные директивы этого странного директора. Он писал о «глубочайшей благодарности» за жертвы Дороти, объяснял природу кровной защиты, связывающей безопасность мальчика с её домом и родством, и давал «настоятельные рекомендации»: хранить Гарри в неведении, не препятствовать естественным проявлениям мальчика, но и не поощрять их, ждать «надлежащего срока» для его интеграции в мир, от которого он был «оторван». Каждая фраза была преисполнена непоколебимой уверенностью в собственной правоте, низводя Дороти до роли временной смотрительницы.       Эти просьбы, а на деле ультиматумы, не тронули Дороти. Она была полна холодной и тихой ярости — быть пешкой она не собиралась. На обороте очередного счёта за электричество она нацарапала ответ:       «Я делаю это для него и для Лили. Не для вас. Оставьте нас в покое».       Сова унесла послание, но Дороти понимала, что это не прекратит попыток ввести Гарри в иной мир, но черта была проведена. Через пару недель она получила очередное письмо, в которое была вложена некоторая сумма фунтов — ровно та, которая была указана в счёте за электричество, послужившем Дороти писчей бумагой. Её это возмутило — она и не думала требовать денег, да и как этот человек мог додуматься до такого? Спустя пару месяцев переписок она заключила молчаливое и хрупкое перемирие с могущественным стариком, сознавая, что её задача теперь — вырастить Гарри не просто любимым, но независимым настолько, чтобы, когда чужой мир настигнет его, у него был свой собственный голос. Её дом был крепостью, но она отказалась быть комендантом в ней.       Первое в своей жизни душевное противостояние — между страхом перед миром, погубившим Лили, и необходимостью дать полноценное детство Гарри — Дороти вела на страницах большой потрёпанной книги. Это был дневник, или, скорее, журнал наблюдений: сухой, методичный, как запись погодных хроник. Она начала вести его в ту же ночь, когда привезла Гарри домой, и первые страницы были заполнены не эмоциями, а графиками кормления, продолжительности сна и температурой. Но постепенно, рядом с «принял 180 мл смеси», стали появляться другие заметки.       12 мая 1982 года.       «Сегодня, пока я готовила овсяную кашу, Г. сидел в своём креслице у окна. На подоконнике, в банке с водой, стояли срезанные мною пару дней назад веточки сирени — уже почти завяли и сникли. Он долго смотрел на них, бормоча что-то своё, детское, будто бы на эльфийском. Потом засмеялся. Когда я подошла, чтобы забрать его, обнаружила, что сирень опрянула и пустила корни. Не понимаю. Возможно, мне почудилось. Или миссис Гловер подменила цветы, когда я отходила в магазин? Записала, чтобы наблюдать дальше.»       Сначала она списывала всё на свою усталость, на играющее воображение, но «случайности» повторялись. Сломанная погремушка оказывалась целой наутро. Его детское негодование по поводу закончившегося пудинга иногда завершалось тем, что банка с вареньем в дальнем углу шкафа… оказывалась пустой, хотя Дороти отчётливо помнила, что не трогала её. Точнее, не помнила, чтобы трогала её.       30 октября 1985 года.       «Инцидент с волосами. Повела Г. к парикмахеру в город: он ужасно нервничал, вертелся. Мистер Келвин, парикмахер, в шутку сказал: «Сиди смирно, а то остригу тебя налысо!». Г. расплакался от испуга. Когда мистер Келвин взял расчёску, вся шевелюра Г. — абсолютно вся! — оказалась на полу. Парикмахер и я в шоке., у Г. истерика. Через два часа, когда он уснул в машине по дороге домой, волосы отросли вновь до прежней длины. Объяснила в другой раз это мистеру Келвину аллергической реакцией на лосьон. Кажется, поверил. Г. ничего не помнит. У Лили было что-то похожее в детстве, когда она не хотела стричь чёлку, Р. тогда смеялся. Мне не смешно.»       Страх перестал быть абстрактным. Он обрёл конкретные, житейские формы, и она начала различать закономерность. Эмоции Гарри — особенно сильные: радость, страх, гнев — были катализатором. С годами его «особенность» стала менее хаотичной, более управляемой, но оттого не менее пугающей для Дороти.       6 июня 1987 года.       «Я не помню, когда визжала так громко последний раз. Думаю, ещё будучи девочкой.       Я готовила обед, оставив Г. на попечение миссис Гловер. Как оказалась, та оставила мальчика в саду в гамаке, а сама ушла быстро сделать лимонад — это в порядке вещей, я её ни в чём не виню.       Когда я режу овощи, я обычно впадаю в некоторое оцепенение, транс что ли. В этот раз меня из него резко вынули. Я очнулась от громкого истеричного вскрика со стороны дома миссис Гловер — он прямо напротив. И, конечно, я сорвалась туда со всех ног. Предстала передо мной картина: миссис Гловер, схватившись за сердце, осела на землю. Гарри, довольный и радостный, держит в руках какую-то серую змею с ромбиками на спине. Пара других змей, размером побольше, лежат у него на коленях, как будто бы прислушиваясь к нему. Гарри что-то шептал им. Что именно он пытался им сказать мы с миссис Гловер не поняли, хотя потом не раз возвращались к этому моменту.       Не будь поблизости капитана Маклауда, мы бы там и окочурились от страха.       Гарри так и не понял, чего мы испугались, но больше к змеям не подходил — внял моим мольбам и наставлениям капитана, мол “тётушку лучше не пугать до смерти”».       15 июля 1989 года.       «Лето. Жара. Г. играл с соседскими котами (теперь их трое, все почему-то тянутся к нему). Хотел приманить нового, чёрного, но тот убегал. Я наблюдала из окна кухни. Г. стоял очень тихо, сосредоточенно смотрел на того кота, что сидел на заборе. Чёрный кот на заборе ЗАМЕР, потом развернулся и пошёл по направлению к Г., словно на шарнирах. Шёл очень осторожно, не сводя с Г. глаз. Г. улыбался. Когда кот подошёл близко, Г. потрепал его по загривку. Кот фыркнул и убежал, будто бы очнувшись ото сна. Г. даже не понял, что сделал что-то из ряда вон. Для него это было естественно — позвать силой мысли. Он просто… хотел, чтобы кот подошёл. Надо поговорить с Джошом об искушениях и власти над живыми существами. Но как объяснить тому, о чём речь..?»       Разговоры с отцом Джошем стали её отдушиной. Она не говорила прямо о магии, но говорила об «одарённости», об «особой чувствительности», об ответственности за необычные таланты. Священник, к её удивлению, не был шокирован. Он кивал, курил свою трубку и говорил о силе души, о том, что любая сила — лишь инструмент, а мораль выбирает сам человек. Эти беседы давали ей опору, но не снимали главного страха: мир, забравший Лили, рано или поздно протянет щупальца к её мальчику.       24 января 1990 года.       «Когда Г. глубоко сосредоточен, расстроен или погружен в себя (что случается всё чаще), вокруг него возникает зона абсолютной тишины. Исчезают фоновые звуки: перестаёт тикать настенные часы в соседней комнате, не слышно сквозь окна крики чаек, приглушаются даже шаги на улице. В первый раз заметила вчера: он сидел за уроками, уставившись в окно, и вдруг я осознала, что не слышу стука ножа о доску. Как будто воздух стал непроницаемым для звука.       Сегодня провела эксперимент. Пока он читал в гостиной, специально завела механический будильник и поставила на полку в трёх метрах от него. Стрелки шли, но тиканья не было. Когда он поднял голову и спросил, не пора ли пить чай, звук вернулся — сразу, резко, как щелчок.       Спросила у Джоша сегодня после службы, не замечал ли он подобного. Он помолчал, потом сказал: «Иногда в очень старых церквях, где молились многие поколения, бывает подобная тишина. Её называют «молитвенной». Но она от места, а не от человека». Посмотрел на меня очень внимательно и добавил: «Если тишина исходит от человека, Дотти, значит, внутри него живёт что-то потустороннее».       Она ловила себя на том, что смотрит на него иногда не как на ребёнка, а как на сложный, потенциально опасный прибор, показания которого нужно постоянно считывать. И в то же время она видела в этих проявлениях саму Лили — её озорную, непокорную натуру.       «Как защитить его от мира, частью которого он является?» Ответа у неё не было. Было только тихое, непреложное знание, что рано или поздно щит, которым она пыталась прикрыть Гарри, даст трещину. И тогда на пороге её дома появится письмо из школы волшебства.