Откровение

Гермиона не могла спать. Мысли о его руках, губах, глазах, полных муки и желания, вертелись в голове, как назойливые мухи. А ещё мысли о том, как он сбежал. Как она позволила этому случиться. Дважды. Она встала, накинула халат и, не зажигая света, вышла в коридор. Ноги сами понесли туда, где она всегда находила утешение, — в библиотеку. Зал библиотеки в полночь был похож на собор. Высокие потолки тонули во тьме, длинные столы были пусты, только лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на паркет серебристыми дорожками. Воздух пах старыми книгами, пылью и покоем. Она собиралась пройти к своему любимому столу у дальнего окна, но остановилась. Он уже был там. Драко сидел на подоконнике, прислонившись головой к холодному стеклу. Он был не в мантии, а в простых чёрных брюках и тёмной рубашке с расстёгнутым воротником. В руке не бокал, а простая фляга. Он смотрел не на луну, а в темноту зала, и его профиль в лунном свете казался вырезанным из бледного мрамора — прекрасным и бесконечно печальным. Услышал её шаги и медленно повернул голову. Его глаза встретились с её, но в них не было ни ярости, ни вызова, ни того пожирающего желания, что было в кабинете. Только усталость. Такая глубокая, что она отозвалась в ней самой. — Грейнджер, — сказал он тихо. Голос был хриплым от выпитого или от чего-то ещё. — Пришла за очередной порцией самобичевания? Библиотека — идеальное место. Гриффиндорка не ответила на колкость. Подошла ближе, остановившись в шаге от него. — Ты не должен быть здесь после отбоя. — А ты? — он усмехнулся, но беззлобно. — Мы оба нарушаем правила. Кажется, это становится нашей привычкой. Отпил из фляги и протянул её ей через лучик света. — Огненное. Не отравленное. Она колебалась, потом взяла флягу. Жидкость обожгла горло, согревая изнутри. Девушка кашлянула, отдавая флягу обратно. — Ужасная привычка. — У меня их много, — он сказал это так просто, что у неё сжалось сердце. — И большинство — хуже, чем питьё в одиночестве по ночам. Он снова посмотрел на неё. Лунный свет падал на её лицо, и он, казалось, изучал каждую черту. — Почему ты здесь? — Не могла спать, — призналась она, опускаясь на подоконник напротив, но не слишком близко. Между ними оставался островок лунного света, как нейтральная территория. — Я тоже, — он откинул голову назад. — Сны. Вернее, кошмары. Иногда настолько реальны, что просыпаешься и несколько секунд не понимаешь, где ты. И надеешься, что это сон — вот эта тишина, этот замок, а война и всё остальное — кошмар. Говорил так, будто разговаривал сам с собой. Будто её присутствие было лишь удобным предлогом, чтобы выговориться. — Мне снится Беллатриса, — неожиданно для себя сказала Гермиона. Слова вырвались сами, подогретые виски и этой странной, ночной исповедальней. — И не только боль. Её смех. Её глаза. Она… наслаждалась этим. А я лежала на полу и думала не о смерти, а о том, что вот сейчас, в этом подвале, умирает всё, во что я верила. Что добро, разум, храбрость… всё это бессильно против такой… такой чистой, бездумной жестокости. Он слушал, не перебивая. Его лицо в тени было нечитаемым. — А мне снится, что я снова стою на башне, — произнёс после долгой паузы. Голос был настолько тихим, что ей пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. — И Дамблдор просит меня… умоляет, по сути. Сохранить свою душу. А я смотрю на него и понимаю, что она уже продана. Или испорчена. Или её просто никогда не было. И от этого так страшно, что хочется сделать то, о чём он просит, лишь бы эта пытка прекратилась. Но я не могу. Застываю. И смотрю, как Снейп убивает его. И чувствую… облегчение. Он выдохнул, и этот выдох дрожал. — Потому что это означало, что мне не придётся делать выбор. Мне оставили иллюзию, что выбора у меня не было. И это была самая удобная, самая трусливая ложь в моей жизни. Гермиона смотрела на него, и её ненависть, та остроконечная, праведная ненависть, с которой она жила годы, дала трещину. Потому что перед ней был не монстр, не карикатурный злодей. Перед ней был мальчик, которого загнали в угол и заставили выбирать между смертью и предательством самого себя. И он выбрал предательство, потому что был слишком молод, слишком напуган и слишком слаб, чтобы выбрать смерть. — У тебя был выбор, — сказала она всё же, потому что должна была. Ради всех, кто его не сделал. — Был, — согласился он, и это прозвучало горько. — Между тем, чтобы быть мёртвым героем для моих родителей, или живым позором. Между тем, чтобы убить, или дать убить другому. Между тем, чтобы пытать, или смотреть, как это делают другие. Знаешь, что самое ужасное? — он наконец повернулся к ней, и в его глазах стояла такая бездонная боль, что ей захотелось отступить. — Когда это началось, я… я был напуган. Мне было отвратительно. А потом… потом стало просто… привычно. Ты просыпаешься, завтракаешь, идёшь смотреть, как пытают какого-нибудь маглорождённого, потом обедаешь. И ты даже не замечаешь, когда перестаёшь вздрагивать. Ты замечаешь это потом. Когда всё кончилось. И понимаешь, что та часть тебя, которая должна была вздрагивать… она умерла. И ты не знаешь, как её вернуть. И не уверен, что заслуживаешь её возвращения. Малфой снова поднёс флягу к губам, но не пил, просто держал её, как якорь. — Ты говорила про выбор. Твой выбор был — сражаться. Быть героем. Ты рисковала жизнью, но ты знала, что твоя душа останется чистой. А мой выбор был — выжить. Ценой души. И теперь я здесь. С чистой биографией по версии Министерства и гнилой пустотой внутри. И я должен каждый день ходить мимо тебя, смотреть тебе в глаза и видеть в них отражение того, кем я был. И того, кем я стал. Он замолчал. В библиотеке было так тихо, что слышалось биение её собственного сердца. — Я не вижу в тебе монстра, Малфой, — сказала она наконец, собственный голос удивил её — он был мягким, почти шёпотом. — Я вижу боль. И стыд. И я… я не знаю, что с этим делать. Потому что часть меня всё ещё кричит, что ты этого заслуживаешь. А другая часть… — она оборвала, не решаясь закончить. — А другая часть? — он подался вперёд, и лунный свет теперь освещал и его лицо. В его глазах горел слабый, неуверенный огонёк надежды. Или страха. — А другая часть видит человека, который тоже не спит по ночам, — выдохнула она. — Которому тоже снятся кошмары. Который тоже… потерялся. И который, кажется, ищет способ выбраться из той ямы, в которую упал. Даже если не признаётся в этом самому себе. Он замер, глядя на неё, будто видел впервые. Его защита, его сарказм, его ярость — всё куда-то испарилось, оставив лишь голую, уязвимую сущность. — Я пытаюсь, — прошептал он. — Каждый день. Иногда это просто значит — не напиться в стельку. Иногда — не сбежать с этого проклятого острова. Иногда… — он посмотрел на её губы, и в его взгляде снова мелькнуло что-то тёплое и опасное, — …иногда это значит не прикоснуться к тебе, когда ты проходишь мимо. И я терплю неудачу. Снова и снова. — Это не обязательно должна быть неудача, — сказала она, и сама удивилась своим словам. Но они вырвались, потому что были правдой. Всё, что происходило между ними, было ужасно, неправильно, опасно… но это не было неудачей. Это было единственным по-настоящему живым, что происходило с ними обоими за долгое время. Парень медленно, как будто боясь спугнуть, протянул руку. Не чтобы схватить, не чтобы притянуть. Просто чтобы коснуться. Кончики пальцев легли на её щеку, провели по линии скулы. Прикосновение было таким лёгким, почти невесомым, но обожгло её до глубины души. — Ты не должна, — прошептал он. — Ты не должна быть рядом со мной. Ты не должна меня понимать. Ты не должна… позволять мне этого. — Я знаю, — она наклонила голову, прижавшись щекой к его ладони. Это было капитуляцией. Принятием. — Но я не могу остановиться. Он закрыл глаза, как будто от боли, и глубоко вздохнул. — Тогда… тогда давай просто посидим. Молча. Без прошлого. Без будущего. Только… сейчас. Девушка кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он убрал руку, и им обоим стало холодно от этой потери. Но он не отошёл. Они сидели на одном подоконнике, разделённые сантиметром лунного света, плечом к плечу, глядя в одну и ту же темноту. Он передал ей флягу, и она снова отпила. На этот раз горечь была не такой острой. — Знаешь, что самое смешное? — сказал он спустя долгое молчание, глядя куда-то в тень между стеллажами. — Когда впервые увидел тебя в этом году… после всего… я подумал: «Она выжила. Победила. И всё ещё смотрит на мир так, будто в нём есть смысл». И мне… стало невыносимо завидно. И я захотел разрушить это. Захотел доказать, что этот смысл — фальшивка. Что и у тебя всё внутри такое же сломанное и пустое, как у меня. — И что? — спросила она, поворачиваясь к нему. — Доказал? Он встретил её взгляд, и в его глазах было что-то вроде извинения. — Нет. Ты сломана. Но не пуста. В тебе до сих пор горит этот чёртов огонь. Тот, что заставлял драться за домовых эльфов и учить заклинания на год вперёд. И этот огонь… — отвернулся, — …он не уничтожает тьму. Просто… делает её терпимой. Потому что если даже после всего у тебя он ещё есть, то может, не всё потеряно. Может, не для всех. Это было самое честное, самое уязвимое, что он когда-либо говорил ей. И самое страшное. Потому что в этих словах не было ненависти. Была надежда. Такая же хрупкая и опасная, как их странное, ночное перемирие. Они просидели так ещё неизвестно сколько, пока луна не начала клониться к западу. Ничего больше не произошло. Не было поцелуев, не было объятий. Но когда они наконец разошлись — он в подземелья, она наверх, в башню, — между ними повисло нечто новое. Не ненависть. Не страсть. Понимание. И понимание, как оказалось, было куда страшнее. Потому что от ненависти можно отгородиться стеной. От страсти — убежать. А понимание… оно просачивается внутрь. И остаётся там, меняя всё навсегда. Он шёл по тёмному коридору, и слова, которые он не сказал, жгли его изнутри сильнее огненного виски: «Ты стала моим противоядием от самого себя, Грейнджер. И я не знаю, спасёшь ты меня или убьёшь». А она, поднимаясь по лестнице в Гриффиндорскую башню, думала о том, что видела в его глазах не только тьму, но и отражение своего собственного страха — страха никогда больше не почувствовать себя целой. И в этом страхе они не были больше врагами. Они были сообщниками. И это было опаснее всего.