Other ways of persuasion

Аластор сидел в центре просторной вычурно-технологичной спальни, привязанный к вращающемуся креслу из холодного матового металла. Не цепи и не наручники — это было бы слишком примитивно для Вокса — вместо них были затянуты тонкие провода, вплетённые в обивку кресла и обвивающее всё его туловище вместе с руками. Они не столько физически сковывали, сколько надоедливо сдавливали, оставляя заломы на его привычно выглаженной одежде. Кресло медленно, с едва слышным гудением, вращалось, предлагая ему панорамный, неотвратимый вид на всё убранство комнаты. Здесь царил диссонанс: «ультрасовременные» голографические панели на стенах соседствовали с вычурной, подчёркнуто вульгарной мебелью в стиле, который наверняка принадлежал Валентино — бархат, шёлк и вызывающие формы. В воздухе витал тяжёлый, сложный запах — электрическая горечь, дорогие, но удушающие духи и подпорченная сладость чего-то запретного. Его собственный красный сюртук оставался безупречным, хоть и слегка помятым от проводов. Вокс, в своём театральном тщеславии, позволил сохранить видимость достоинства — это была часть унижения. Смотреть, как безупречный архаичный стиль контрастирует с футуристичным бесправием, в котором он оказался. На лице была натянута маска перевернутой улыбки — гримаса, ставшая личным оскорблением для Радио-демона. Кое-кто умел ждать: семьдесят лет он шлифовал свой план, живя ради одного момента, когда самоуверенность Аластора наконец даст трещину. Унижение было продуманным, технологичным и доведённым до совершенства. Его не били. Его демонстрировали. Самому себе. Заставляли снова и снова переживать каждую трещину в фасаде непобедимости, и всё это — в самой интимной, приватной комнате его «похитителей» , словно он был не более чем особо изощрённым украшением — живым трофеем. И за всем этим, конечно же, стоял он — Вокс. Его цифровое лицо на экране замерло, уставившись на Аластора голубыми, светящимися пикселями-глазами, в то время как кресло совершало свой неторопливый, унизительный оборот, показывая пленнику и роскошь, и насмешку, и его собственное отражение в тёмных панелях по стенам. — Ну что, Аластор, — раздался его голос, искажённый цифровым эхом и разносящийся из невидимых динамиков. — Комфортно? Устраивает интерьер? Я и мой партнёр... — тот лишь осуждающе выгнул бровь. — По бизнесу! Да, по бизнесу, ха-ха! Мы старались над этой атмосферой годами. Аластор не ответил. Он медленно, с преувеличенной небрежностью, скрестил ноги. Его улыбка, спрятанная под маской, та самая, широкая и неподвижная, не дрогнула. Внутри него кипела ярость — чёрная, бесконечная, первобытная — такая, которой он мог бы расколоть этот проклятый экран и вырвать Воксу его цифровую глотку. Если бы не это поле. Если бы не сделка. Именно мысль о сделке была тем якорем, что удерживал его от взрыва. Она же была источником холодной, безжалостной гордости, согревавшей его изнутри куда лучше любой ярости. «Униженный, но не сломленный» — думал он, глядя поверх экрана, будто Вокс был всего лишь назойливой мухой. Потерпеть. Всего немного. Он позволил себя поймать. Добровольно. Ну, почти добровольно. Сценарий требовал жертв. Вокс, в своём ослеплении жажды моментального триумфа, проглотил наживку невероятно быстро, что даже не почувствовал крючка. Их новая «сделка» была шедевром дьявольской казуистики. Вокс получил то, чего хотел: физическую власть над своим вечным соперником и возможность демонстрировать его беспомощность. Он был уверен, что наконец-то выиграл. Но так и не заподозрил, что в самом сердце их договора, в одной из второстепенных, завуалированных оговорок, таился обратный отсчет. Ловушка, которая захлопнется не для Аластора, а для самого Вокса. Всё, что требовалось теперь — выждать. Определённое количество циклов лун Ада, конкретное число транслируемых Воксом часов позорного контента... условия были странными, поэтичными, и тот, презирающий всё «устаревшее», даже не удосужился вникнуть в их архаичную формулировку. Он видел только свою победу. «Веселись пока можешь, Винсент, — думал про себя Аластор, наблюдая, как на экране снова замелькали кадры его поражения. — Танцуй на краю собственной могилы. Ты просто хранишь мою персону на время. Немного терпения... и то, что принадлежит мне, вернётся. А вместе с этим — и твои долги». Гордость расправляла плечи изнутри. Это был не азарт, не надежда — это было знание мастера, наблюдающего, как его сложнейший механизм начинает тихо постукивать, готовый к запуску. Он заглянул на несколько ходов вперёд, в то время как Вокс радовался взятию одной пешки. На большом экране, занимающем половину стены, мелькали различные лица. В навязчивом цикле сменялись образы: самодовольное лицо Вокса с его вечной ухмылкой, вырванные из контекста искажённые кадры из отеля «Хазбин» — Чарли, с её наивным энтузиазмом, подаваемое как дурацкое шоу, а затем резкие переходы на моменты его собственного поражения — битва «трое на одного», мгновенное прибытие группы поддержки в виде Ниффти и Хаска. И, напоследок, самое главное — заключение сделки. На экране появилось лицо Люцифера. Кадр был вырван из контекста — король Ада выглядел растерянным, почти жалким. Вокс, очевидно, копался в архивах, пытаясь найти самые неудачные моменты самого Аластора и всех, кого он... ценил? Связывал с ним? Мысль о падшем ангеле вызвала странный, сложный вихрь внутри: досада, раздражение и что-то ещё, что он отказывался называть. Но даже это чувство было взято в расчёт. Всё было частью большой игры. — Скучаешь по своему пёстрому дружку? — ехидно спросил Вокс. — Не переживай, как только я окончательно сломаю тебя здесь, мы устроим ему такое шоу, что он забудет даже твоё имя! Может, даже пригласим его в студию. Для специального выпуска! Аластор позволил себе мягко, почти ласково, покачать головой. Он не мог и не хотел сейчас разговаривать с Воксом. Он откинулся в кресле, его поза была не позой пленника, а критика, пришедшего на премьеру посредственной пьесы. Унижение было реальным. Бессилие — давило. Но в самой глубине его существа, под всеми слоями гнева и холодного расчёта, пылала непоколебимая уверенность. Осталось только ждать. И наблюдать, как его тюремщик, сам того не ведая, выстраивает декорации для собственного краха. А когда час пробьёт... о, тогда начнётся по-настоящему интересное шоу. И уж в его финале не будет места никаким пиксельным экранам. Тишину нарушил не сигнал тревоги и не очередная язвительная тирада Вокса. Дверь, которой раньше не было, бесшумно растворилась в стене, и в проёме возникла высокая, дымчатая фигура. Валентино. Он вошёл, лениво раскачивая бёдрами, его руки были заняты то поправлением воротника, то игрой с кончиком сигареты. Его розовые глаза скользнули по Аластору, задержавшись на нём с видом гастрономического интереса. — О-хо-хо, что у нас тут? Птичка в клетке? — его голос был густым, пропитанным дымом и сладкой угрозой. — Вокси, дорогой, ты даже не сказал, что устроил частный просмотр. Лицо Вокса исказилось гримасой раздражения и странного возбуждения. — Вал, я не звал тебя. — Хорошему шоу всегда нужна публика, — Валентино проигнорировал его, приближаясь к Аластору. Он провёл одной из нижних рук по контуру проводов, почувствовав их вибрацию. — Или... участие? Что скажешь, куколка? Соскучился по настоящему удовольствию? Аластор не ответил. Его улыбка оставалась на месте, но в глазах, горящих тусклым красным в этом искусственном свете, вспыхнула холодная, оценивающая искра. Он понял, куда клонят Ви. Это был новый уровень унижения — не просто демонстрация, а приглашение зрителя. Предложение стать участником шоу. Вокс, видимо, принял молчание как согласие, или его просто распирало желание доказать своё превосходство во всём. Он обменялся с Валентино взглядом, полным какого-то грязного, обоюдного понимания. — Раз уж ты здесь… — пробурчал Вокс, его голос был лишён привычной театральности, звучал приглушённо и опасно-небрежно. Он сделал шаг к Валентино, и его палец, холодный и твёрдый, как корпус гаджета, не просто тыкнул, а провёл с грубым нажимом от ключицы вниз по груди сутенёра, собирая капли какого-то масла или чего-то ещё с этой блестящей, липкой кожи. Аластор даже думать не хотел, что могло вызвать такой блеск. — Можешь остаться. А ты, — Вокс почти уткнулся экраном в оленье лицо, его голос стал шипящим, интимным, — посмотри, как можно развлекаться, не закапываясь в древнее дерьмо и не манипулируя дурачками. Настоящая жизнь — вот она. То, что последовало, было не просто грубым актом, а развёрнутым, откровенным спектаклем агрессии, прикрытым тончайшим флёром страсти. Валентино, с привычно ему выученной грацией, начал было прижимать Вокса к стене, пытаясь захватить инициативу всеми четырьмя руками, но тот резким, взрывным движением остановил его. Глаза вспыхнули ледяным пламенем. Одной рукой он грубо схватил Валентино за нижнюю челюсть, заставив того открыть рот, а другой — вцепился в его бесхозно висящую нижнюю руку, отведя её за спину с болезненным хрустом. — Нет, — прошипел он, и это короткое слово прозвучало как удар хлыста, сопровождаемое лёгким статическим разрядом. — Я сказал: сегодня по-моему. Ты будешь слушаться меня. И смотреть туда, куда скажу я. Он развернул Валентино спиной к Аластору — теперь тот смотрел прямо на Радио-демона, и его розовые глаза на миг встретились с красными, полными холодного отвращения. Затем, прежде чем толкнуть мотылька к столу, Вокс резко наклонился и впился «губами» — плоской, холодной поверхностью своего экрана — в место соединения шеи и плеча Валентино. Это не был поцелуй. Это было похоже на удар током или попытку откусить кусок. Валентино вздрогнул всем телом, издав короткий, перехваченный звук, но не оттолкнул. Напротив, его свободные руки тут же обвились вокруг торса Вокса, пальцы впились в материал его костюма, пытаясь притянуть ближе. — Ах, вот так, да… — выдохнул он, и в его голосе прозвучала первая нота искреннего, тёмного предвкушения. Но Вокс уже тащил его к краю массивного стола из чёрного стекла. Толчок был настолько сильным, что Валентино ударился бёдрами о край, издав более громкий стон. Он позволил согнуть себя пополам, его верхние руки с размаху упёрлись ладонями в холодную, запотевающую поверхность, нижние беспомощно повисли по бокам, а потом одна из них потянулась назад, нащупывая Вокса, цепляясь за его пояс. Вокс прижался к нему сзади, и его движения были не объятиями, а полным захватом. Одной рукой он пригнул голову Валентино к столу, прижимая щекой к стеклу, чтобы тот не мог отвернуться, а другой грубо раздвинул его бёдра, не обращая внимания на возможную боль. Не было прелюдии, не было подготовки — только резкое, агрессивное проникновение, от которого тело Валентино дёрнулось, как от удара. Длинный, искусный маникюр впился в стекло, оставив тонкие царапины. Звуки, наполнившие пространство, стали откровеннее, влажнее. К прихлёбывающему трению добавился резкий, шлёпающий звук кожи о кожу, когда Вокс вгонял себя на полную глубину с каждым толчком. Его дыхание было хриплым, прерывистым, больше похожим на работу перегруженного вентилятора, чем на звуки удовольствия. Валентино стонал, но в них прорывались надрывные нотки. Он не просто лежал — он начал двигаться навстречу, выгибая спину в неестественной, соблазнительной дуге, пытаясь захватить ритм и углубить проникновение. Его свободная нижняя рука скользнула по собственному животу вниз, явно пытаясь усилить свои ощущения, но Вокс тут же шлёпнул по ней, заставив убрать. — Руки на стол. Не двигайся, — прорычал он, и его голос заглушал все другие звуки. Но Валентино был упрям. Лишённый возможности использовать руки, он начал работать бёдрами, крутя ими с развратной грацией, насаживаясь на каждый толчок с такой готовностью, что это выглядело почти отчаянной мольбой о внимании. Он кряхтел, вздыхал, выкрикивал обрывки испанских слов — явно пытаясь вернуть фокус Вокса на себя. Его тело было одним большим воплощением провокации, но взгляд его хозяина был прикован к креслу. Вокс, игнорируя эти движения, лишь усиливал темп. Его пальцы впились в бёдра Валентино так, что казалось вот-вот прорвут плоть. Он наклонялся, прижимаясь всем весом, и его «рот» снова находил кожу — то зажимая её между краем экрана и костью в болезненном, имитирующем укус жесте, то проводя по позвоночнику леденящей холодной поверхностью. Казалось, он больше интересовался оставлением следов, меток, чем доставлением удовольствия. Всё это было демонстрацией собственности и силы, адресованной одному человеку в комнате. Аластор не смог сдержать гримасы отвращения, смешанной с глубочайшей скукой. А перевёрнутая улыбка на маске только усиливала эти эмоции. Это зрелище было не просто примитивным — оно было пошлым в своём безыскусном насилии. В нём не было даже той извращённой эстетики, на которую способны демоны. Это напоминало спаривание животных в клетке — шумное, властное, функциональное, приправленное дешёвым, показным пафосом. Валентино же, при всей его показной страсти, напоминал опытного, но отстранённого работника сборочной линии, который знает все движения, но чьё сознание давно отделилось от того, что происходит с его телом. Искусственность этого действа была раздражающе очевидной. Но самым отвратительным был не сам акт, а наблюдающий, вернее, тот, кто этот цирк и затеял. Вокс. Его лицо было прижато к изгибу шеи Валентино, но голова неестественно вывернута. Его светящиеся глаза — множество бездушных, холодных экранных пикселей — были прикованы не к партнёру под ним, а к Аластору. Он вглядывался сквозь полумрак, сканируя его неподвижное лицо с маниакальной интенсивностью, выискивая малейшую трещину: судорожный вздох, подёргивание губы, тень смущения или — что стало бы для него величайшим триумфом — намёк на возбуждение, на зависть. Он использовал тело Валентино как живое орудие пытки и демонстрации силы, пытаясь пробить брешь в ледяной броне своего пленника. Каждый его грубый толчок, каждый болезненный захват был немым выкриком: «Смотри! Видишь? Это могло быть твоим! Эта сила, эта власть над тобой! Я могу это делать, а ты — нет! Ты связан, а я — свободен и всемогущ!» «Какая пошлая, отчаянная и до жути жалкая попытка самоутверждения», — пронеслось в голове Аластора с кристально чистым, леденящим презрением. Он трахает одного, чтобы доказать что-то другому. Как низко. Как смехотворно. Он продолжал кричать в пустоту: «Смотри, сука! Смотри, что могло бы быть твоим! Смотри, какой я сильный! Смотри, что теперь есть у меня!» Валентино, сквозь туман своего показного удовольствия, наконец не выдержал этого игнорирования. Его гримаса наслаждения сменилась искренним, острым раздражением. Одна из его свободных нижних рук метнулась, и длинные, с острым маникюром пальцы грубо вцепились не в подбородок, а в нижнюю грань экрана Вокса, с силой пытаясь повернуть его «лицо» к себе. — Эй, Телехуй, — прошипел он, и в его голосе, впервые за вечер, прозвучала не наигранная, а настоящая злость, заглушающая привычную покорность. — Я. Нахожусь. Прямо. Здесь. Ты кого, блять, пытаешься впечатлить? Меня или этот стрёмный манекен в кресле? Вокс на секунду сфокусировался на нём. Его экранное лицо исказилось, по нему пробежала рябь помех — цифровой аналог гримасы досады. Но взгляд, будто притягиваемый магнитом, тут же соскользнул обратно, через потное плечо Валентино, к неподвижной фигуре в кресле. Казалось, что само присутствие Аластора, его молчаливое, оценивающее наблюдение действовало на Вокса сильнее любого наркотика, заставляя его двигаться ещё яростнее, ещё безжалостнее, в отчаянной попытке силой вырвать хоть какую-то реакцию. Он отвесил Валентино резкий шлепок ладонью по ягодице, заставив того вскрикнуть — но не от боли, а от неожиданности и странного возбуждения. — Заткнись и двигайся, — рявкнул Вокс, но его внимание было расщеплено. Он смотрел на Аластора, а его тело механически совершало движения. Наконец, в очередной раз поймав этот холодный, красный взгляд, Вокс не выдержал. Его голос сорвался на статичный, пронзительный электронный рёв, заглушив все остальные звуки в комнате: — Уверен, что твой сияющий коротышка не смог бы так удовлетворить желание своего партнёра! Верно, Вал?! Он бы только хныкал и просил нежностей, как плаксивая шлюха! Валентино закатил глаза к потолку. Его губы искривились в кривую, совершенно неискреннюю ухмылку. Ему было плевать на Люцифера, плевать на эту детскую, десятилетиями тлеющую вражду. Он был здесь ради своего — ради острых ощущений, власти и этого особого, извращённого внимания. И теперь, когда Вокс наконец проявлял хоть какую-то дикую, неконтролируемую энергию, Валентино решил ею воспользоваться. — О да, детка... — выдохнул он прерывисто, подыгрывая, его голос стал низким и соблазняющим, — только ты… только ты так можешь. Сильно. Жёстко. Покажи нашему старому пердуну, как это делается. Разорви меня. Это всё, что нужно было Воксу. Одобрение, даже такое фальшивое и корыстное, стало искрой в бензобаке ярости. Он издал звук, похожий на глюк в системе, и его движения стали поистине пугающими. Теперь это не было просто механическим сексом. Это была чистая, ничем не разбавленная ярость, вымещаемая на податливом теле под ним. Он дёргал, бился, вгонял себя с такой силой, что стол под Валентино содрогался, а его собственное тело издавало странные, щелкающие звуки от напряжения. Он схватил Валентино за шею и дёрнул голову назад, выгибая его тело ещё сильнее, чуть ли не ломая позвоночник. Валентино вскрикнул — на этот раз крик был гортанным, искренним, в нём смешалась настоящая боль с тем самым извращённым, долгожданным удовольствием от абсолютного, жестокого доминирования. Его розовые глаза закатились, пальцы впились в стеклянную столешницу так, что кончики маникюра треснули. Аластор, против воли поймавший этот взгляд мотылька, летящего на огонь собственного унижения, почувствовал, как внутри него что-то щёлкнуло. Не гнев — для гнева это было слишком жалко. Не стыд — ему нечего было стыдиться. Это было чистое, концентрированное отвращение, смешанное с внезапным, ледяным осознанием возможностей. Вокс настолько зациклен на нём, на этой мнимой связи с Люцифером, что это превратилось в его ахиллесову пяту; в открытую, кровоточащую рану. И Аластор решил ткнуть в неё пальцем. Не для защиты достоинства — его невозможно было отнять. Ради эксперимента. Ради того, чтобы увидеть, как треснет этот хвастливый, глянцевый фасад. И когда в следующую паузу, заполненную только тяжёлым, хриплым дыханием и гулом приборов, его голос прозвучал из динамиков, он был тихим, но обладал той пронзительной, металлической радио-тональностью, которая заставила обоих демонов вздрогнуть, как от удара током: — Ну, уж точно лучше ваших конвульсивных подёргиваний, — начал он, и его голос звучал как голос диктора, зачитывающего прогноз погоды в аду. Оба демона замерли, прервав свой яростный ритм. — Хотя, полагаю, сравнивать изысканный ужин при свечах с выхватыванием объедков из мусорного контейнера — признак дурного тона. Кое-кто определённо предпочитает… утончённость. Элегантную медлительность. А не эту первобытную грохочущую банальность. Очень шумно. И до невозможности скучно. Эффект был мгновенным и восхитительным. Вокс застыл. Его цифровые глаза расширились до предела, заполнив весь экран мерцающей, нестабильной голубизной. Лицо на дисплее зависло, изображение распалось на калейдоскоп пикселей, по нему пронеслась судорожная, хаотичная полоса цветовых помех, цифр и обрывков старых передач. Раздался резкий, высокочастотный писк — цифровой аналог крика, сдавленного в горле. Полная перезагрузка. Пусть всего на две секунды, но его надменный контроль, его яростная маска доминирования рухнули, обнажив то, что пряталось под ней: чистую, необработанную, детскую ярость, горькую ревность и жгучую неуверенность. — Что?! — его голос взорвался искажённым, оглушительным рёвом, от которого задрожали стены, а свет в комнате померк; питание на мгновение ушло на поддержку его формы. — Т-ты… и он..? Это… правда?! Вы… вместе?! Но Аластор уже сделал своё дело. Спокойно, почти с чувством выполненного долга, он отвёл взгляд. Его глаза нашли в полумраке индикатор какого-то прибора — маленькое зелёное светодиодное окошко, мигавшее с регулярной, не вызывающей сомнений частотой. Ему не нужно было видеть продолжение этого жалкого спектакля. Суть была ясна как день. Всю свою ярость, всю накопленную злобу и фрустрацию Вокс обрушил на единственный доступный объект — на Валентино. Он резко дёрнулся, его движения потеряли последние следы ритма и какой-либо осмысленности, превратившись в серию жёстких, отрывистых, почти машинальных толчков, лишённых какого-либо намёка на чувственность или даже животную страсть — только чистая, слепая, разрушительная агрессия. Он больше не смотрел на Аластора. Он не смотрел ни на что. Он просто вымещал. Его руки впились в бёдра Валентино с такой силой, что послышался неприятный хруст, а его собственное тело сотрясалось от немого, цифрового рыка. И парадоксальным образом Валентино, которому минуту назад не хватало внимания, теперь издал долгий, прерывистый, почти блаженный стон, переходящий в хриплый смешок. Его тело выгнулось навстречу этой слепой ярости, он сам начал двигаться с новой, отчаянной интенсивностью, подставляясь под удары, словно желая, чтобы его разорвали на части. Грубая, ничем не сдерживаемая, иррациональная сила была тем языком, который он понимал лучше всего, тем вниманием, которого жаждал. Ему стало плевать, что мыслями Вокс витал где-то между ненавистью к Аластору и ревностью к Люциферу. Главное то, что в этот момент вся мощь, вся примитивная интенсивность теле-демона была направлена на него — Валентино. И в этом был свой, извращённый триумф. А внутри Аластора, под толстым слоем брезгливого отвращения, расцвело холодное, безмятежное, почти эстетическое удовлетворение. Его слова достигли цели не просто точно — они попали в самое яблочко. Одним намёком на «утончённость» и «элегантную медлительность», которыми «якобы» обладал Люцифер, он не просто задел Вокса, а взломал его. Взял под дистанционный контроль его самое уязвимое место — болезненное, иррациональное эго, смешанное с маниакальной одержимостью. Вокс, самопровозглашённый король медиа, теперь рычал и метался, будучи не более, чем марионеткой, чьи нити дёргал беспомощный, казалось бы, пленник. Каждое его грубое, лишённое изящества движение было немым, но отчаянно громким криком признания: «Я слышал! Я понял! Он сравнил меня с ним — и не в мою пользу! Они оба сидят у меня в голове, и я не могу их выгнать!» В этой маленькой грязной, но невероятно точной победе была особая, тихая сладость. Пока Вокс пытался унизить его примитивным физическим зрелищем, Аластор сохранял абсолютный контроль над самым важным полем боя — над разумом и эмоциями своего тюремщика. Эта постыдная сцена перестала быть просто актом унижения пленника. Она превратилась в наглядную демонстрацию того, насколько хрупка власть, построенная на злобе и зависти, и насколько легко ею манипулировать тому, кто остаётся холоден. И с каждым тяжёлым вздохом, с каждым яростным, слепым толчком Вокса, ожидание своего часа — того самого, когда ловушка захлопнется — становилось для Аластора не просто надеждой, а предвкушением изысканного, безупречно спланированного финала. Он мысленно поставил галочку напротив ещё одного пункта в своём плане: Вокс был сломлен. Не физически. Но эмоционально — окончательно и бесповоротно. И это было даже лучше.

***

Аластор сидел в самом центре этого «цирка» уже на протяжении нескольких часов, а «моль» с «телевизором» всё никак не успокаивались. Сохраняя маску безразличия, его ум — острый, как бритва — работал без устали. Он анализировал не только стыки плиток на полу и материал ламп в комнате, но и куда более интересный феномен: природу одержимости, направленной на него. И в качестве идеального сравнительного материала у него было два ярких примера: Вокс и Люцифер. Его мысли вернулись к началу: к Воксу. Точнее, к Винсенту — каким он был в первые десятилетия после их прибытия в Ад. Тот ещё не обрёл своего телевизионного величия, но уже пышал самомнением и жаждал союзника, который оценил бы его «видение». Были намёки. О, какие намёки: завуалированные предложения о «партнёрстве, которое перевернёт Ад»; восхищённые взгляды, скрытые под маской соперничества; бесконечные попытки втереться в доверие; скопировать манеру; стать незаменимым. Вокс никогда не признавался в этом открыто. Он прятал свою болезненную увлечённость за ширмой делового интереса, боясь показаться уязвимым. Для нарцисса, кем он и был, признание в чувствах было бы равносильно капитуляции и передаче рычагов власти. Он хотел обладать, не становясь зависимым. Хотел, чтобы Аластор выбрал его, осознав его гениальность. И когда Аластор отказал — не просто в партнёрстве, а в чём бы то ни было, — это был не просто отказ. Это был приговор. Он отмёл не сделку, а саму возможность какой-либо связи. Даже ту поверхностную, деловую дружбу, которую он изредка допускал с другими. И да, она была, и Вокс, яростно наблюдая за всем, видел это, и от этого его «голову плавило» ещё сильнее. Для Вокса, который уже мысленно пририсовал себя в картину мира Аластора как равного, а может, и как главного украшения, это было сокрушительным ударом по эго. Его чувства, если можно так назвать, были тесно переплетены с самовлюблённостью. Отвергли не его сердце — отвергли его величие. И ответом была не печаль, а ярость униженного идолом. «Ты пожалеешь!» — вот его любовное признание, растянувшееся на десятилетия мести. «И ведь самое забавное, — думал Аластор, его внутренняя улыбка была холоднее внешней. — Мне и душу его не нужно было получать по сделке или с помощью силы. Я и так ею владел». И его сердцем, переполненным злобной, детской обидой. Он отдал их сам, добровольно, просто потому, что Радио-демон существовал и не хотел играть в его игры. Ему, Аластору, нравилось это. Нравилось наблюдать, как нарцисс, получив отказ, метался между яростью и желанием доказать свою значимость. Это было чистым, незамутнённым развлечением. Экспериментом. Насколько далеко зайдёт влюблённый в себя эгоист, чьё самомнение растоптали? Ответ оказался весьма впечатляющим: до строительства целой империи ненависти. Было… лестно, в каком-то извращённом смысле. И абсолютно безопасно для него самого. Потому что Аластор твёрдо знал: чувства, эмоции, привязанность — это слабость. Трещина в доспехах. И Вокс был живым тому подтверждением: сломанной игрушкой, которая не могла смириться с тем, что её не взяли с полки. Его мораль была непоколебима: нельзя подпускать таких близко. Нельзя рисковать, позволив кому-то думать, что у тебя есть уязвимое место. Жестокий урок, который он преподал Винсенту, был не только наказанием, но и профилактикой. Страховкой от собственной возможной слабости. А потом появился Люцифер. И он полностью сломал систему Аластора. Люцифер не делал намёков. Он нёс свои чувства, как знамя, — громко, нелепо, без тени смущения. «Ты восхитителен!», «Я обожаю тебя!» — его интерес был таким же очевидным, как солнце, и таким же неудобным. И Аластор отреагировал привычным образом — холодным отказом. Затем ещё одним. И ещё. Он сыпал унижениями, как конфетти. Говорил самые жёсткие, самые острые слова, которые могли ранить в душу: «Вы мне противны». «Жалки». «Ничтожны». И что же теперь? Люцифер не объявил вечную войну. Не начал строить башню ненависти. Он… продолжал. Сломанный, но не сломленный. Униженный, но не отступивший. Он просто изменил тактику: его наивная, навязчивая влюблённость трансформировалась в холодную, упрямую гордыню, но корень оставался тем же — он не сдавался. Он нёс свои дурацкие, неистребимые чувства сквозь любые стены, которые Аластор возводил. Кресло совершило ещё один полный оборот. И в этот миг в голове Аластора щёлкнуло, будто замкнуло контакт в сложной схеме. Вывод, к которому он пришёл, был одновременно простым и тревожащим. Аластору всегда нравилось наблюдать за теми, кто был в него влюблён. За их метаниями, унижениями и тщетными попытками добиться внимания. Это была форма власти — более утончённая, чем сила, и более приятная. С Воксом это был спектакль в одном акте: нарцисс получил пощёчину и превратился в карикатурного злодея. Предсказуемо. Забавно. Но с Люцифером… с ним спектакль вышел за рамки сценария. Актер отказался играть отведённую роль отвергнутого злодея. Он изменил пьесу. И в этой новой, непредсказуемой постановке Аластор, к своему глубочайшему раздражению, обнаружил, что уже не просто зритель. Он — участник. Потому что игнорировать такую упрямую, иррациональную, пережившую все отторжения настойчивость… было невозможно. Она не угасала, а эволюционировала. И в этой эволюции было что-то, что заставляло не просто презирать, а… вглядываться. Он всё ещё считал чувства слабостью. Но теперь он видел, что слабость бывает разной. Одна — стеклянная, хрупкая, как эго Вокса, разбивается вдребезги от одного удара. Другая… другая похожа на стальной трос. Её можно гнуть, дёргать, пытаться разорвать, но она не ломается. Она лишь натягивается, создавая опасное напряжение. И это напряжение Аластор чувствовал теперь в себе. Не как эмоцию, Боже упаси, как фактор. Как новую сложную переменную в уравнении своей свободы. Вокс был предсказуемой угрозой. Люцифер — непредсказуемой константой. И против своей воли Аластор начинал понимать, что вторая — интересн— — Оу, да! Вокс, ты просто охуеный! И вот мы снова здесь. Он закрыл глаза, отрезав себя от уродливой роскоши спальни и омерзительного вида двух «кроликов». Внутри, среди холодных расчётов и планов мести, теперь жила эта новая неудобная мысль. Что, возможно, он недооценил природу той самой «слабости», которую так презирал. И что, возможно, именно эта «слабость» когда-нибудь станет ключом не только к раздражению, но и к чему-то такому, чего даже его расчётливый ум пока не мог — или не хотел — обозначить.

***

Несколько дней спустя атмосфера в башне трёх Ви сменилась. Острая фаза противостояния между Аластором и Воксом перешла в вялотекущую, но от того не менее напряжённую холодную войну. Гостиная, хоть и оставалась тюрьмой, стала местом почти что салона — если салоном можно назвать помещение, где один из присутствующих был прикован проводами к креслу, а двое других постепенно теряли связь с реальностью. Аластор сидел в своём кресле, сохраняя безупречную, хотя и чисто внешнюю, расслабленность. Его разум снова был занят невероятно сложными вычислениями — отслеживанием еле видимых глазу трещинок в стене. Он был похож на дорогую декорацию, на трофей, которому порадовались первые два дня, а потом поставили на полку пылиться — забыв, что за ним нужен глаз да глаз. В противоположном углу на таком же кресле восседала Вельвет. Она была поглощена собой в буквальном смысле. Перед ней парило небольшое голографическое зеркало, и она вновь и вновь поправляла свои искусственные волосы, щёлкала пальцами, то и дело меняя причёски — от винтажных локонов до современных стрижек. Аластор мог поклясться, что некоторые варианты уже находились на её голове по третьему, а то и четвёртому кругу. Он следил за этим краем глаза с чисто научным интересом. Не ему, конечно, раздавать советы о моде — его собственный стиль был застывшим памятником эпохе; но такое циклическое, бесцельное самолюбование говорило о глубокой скуке и разочаровании. Тишину, нарушаемую только щелчками интерфейса и статическим гулом, взорвал Валентино. Он ввалился без приглашения, как бульдозер, сметающий всё на своём пути. Дверь отскочила от стены с глухим стуком. — ¡Mierda! ¡Estúpido televisor de mierda! — его голос, хриплый от сигарет и ярости, прогремел по комнате, прежде чем в ней появилось его тело. Он был, как всегда, театрально неопрятен. От него волнами несло запахом дорогого, но выпитого в слишком больших количествах виски, едким табачным дымом и густыми, удушающими духами, которые лишь усугубляли «микс», а не перебивали его. Его обычная сладковато-угрожающая маска была сброшена, обнажив раздражённого, капризного ребёнка со сломанной любимой игрушкой. Он выкрикивал очередную порцию испанских ругательств, грозно размахивая всеми четырьмя руками, пока его взгляд, блуждающий и яростный, не зацепился за красное пятно в кресле. Он резко остановился, сложил верхние руки на груди, а нижние уперлись в бока. Его розовые глаза сузились. — Ну и гандон же ты, — прошипел он, ядовито растягивая слова. Он даже не удостоил Аластора прямым взглядом, говоря это в пространство, но адресовано было явно ему. — Сидишь тут, как идиот, и улыбаешься в пустоту. Надоели уже твои желтые зубы. Ты их вообще чистишь? Аластор не шелохнулся. Его улыбка не дрогнула. Он просто медленно перевёл взгляд с Вельвет на Валентино, как будто заметил интересное, но не слишком важное насекомое. Игнорирование было его лучшим оружием против чего-то столь же невыносимого, но куда менее опасного и предсказуемого, чем Вокс. Но Валентино, как оказалось, сегодня нуждался не в ответе, а в свидетелях. В сочувствующей аудитории. Он тяжело рухнул на свободный диван, подозвав Китти, которая до этого держала парикмахерские принадлежности Вельвет. Та бросила на него раздражённый взгляд, но промолчала. — Он совсем с катушек съехал, — заныл Валентино, с преувеличенной мукой затягиваясь тонкой сигаретой, которая тут же оказалась в его пальцах благодаря роботу. Голос его стал плаксивым, полным неподдельной, искренней обиды. — Совсем, чёрт возьми! Раньше хоть изредка на студию заглядывал, хоть премьеры смотрел… знаешь, уделял внимание. А теперь что? Он снова ткнул сигаретой в сторону Аластора, будто показывая экспонат в музее ужасов. — Телеголовый целыми днями крутит одного и того же уродца в красном пиджаке! Гоняется за твоим призраком, как пёс за своей же собственной задницей! — его голос сорвался на визгливую ноту. — А я что? Мебель? Фон для его великой одержимости? Я — Валентино! Я делаю его империю сексуальной! А он… он даже не замечает новую партию шлюх в моём новом борделе! Совсем не замечает! Вельвет, наконец оторвавшись от зеркала, вздохнула. Это был не сочувствующий вздох, а звук предельного, накопленного раздражения. — О, не начинай, Вал, — сказала она, её голос был ровным, но в нём звенела сталь. — Ты будто только сейчас это заметил. Он помешался на этом радио-придурке с тех пор, как тот впервые появился на радарах. Помнишь «вечера стратегического планирования»? — Она язвительно изобразила кавычки в воздухе пальцем с идеальным маникюром. — Весь вечер — «Аластор это», «Аластор то». Я думала, у меня от его голоса плафоны потрескаются. Валентино уставился на неё, как будто она его предала, но в его взгляде промелькнуло согласие. — Но раньше это была… конкуренция! — попытался он защититься, но без былой убеждённости. — Здоровая конкуренция! А теперь… теперь это просто жалко! Он пропустил сделку с Кармиллой из-за того, что в это время у него по расписанию было натирание члена на блядского Радио-демона! — С Кармиллой? — Вельвет приподняла идеально прорисованную бровь. В её глазах вспыхнул холодный, деловой интерес, мгновенно сменивший личное раздражение. — Вокс провалил сделку? Из-за этого? — Не провалил, — буркнул Валентино, но тут же сдался под её взглядом. — Ладно, провалил. Он был так занят наслаждением от своего триумфа, что забыл про встречу с этой сучкой Кармайн! — Он сделал трагический жест рукой, изображая, как деньги улетучиваются. Вельвет медленно, очень медленно выдохнула. Она закрыла голографическое зеркало, и оно растворилось с тихим шипением. — Прекрасно. Просто восхитительно, — произнесла она, и её голос стал тихим и опасным. — Он ставит свою детскую обиду выше бизнеса. Выше нашего плана. Из-за какого-то… ретро-фетиша. Она бросила взгляд на Аластора, который сидел, сохраняя невозмутимость, но его глаза, казалось, впитывали каждое слово, каждый нюанс раздражения в их голосах. В нём не было ни злорадства, ни сочувствия. Было лишь внимание хищника, наблюдающего, как стая гиен начинает грызться из-за куска мяса, который им даже не принадлежит. Аластору не нужно было ничего говорить. Он был тут идеальным катализатором. Его молчаливое присутствие, его непоколебимая улыбка — всё это было зеркалом, в котором «команда мечты» Вокса видела трещины в собственном фундаменте. И чем дольше они смотрели, тем больше этих трещин проступало. Аластор наслаждался этим зрелищем — тихим, холодным, интеллектуальным наслаждением. План по освобождению души тикал в его сознании, а параллельно он наблюдал побочный, но приятный эффект: одержимость Вокса разъедала не только его самого, но и всё, что он построил. Это был спектакль куда более изощрённый, чем любое прямое насилие. И билет на первый ряд у него уже был. — А ещё, он вообще забыл, что такое настоящий секс! Мы показали рогатому шоу и после этого — всё! Silencio! — Валентино скрестил все три пары конечностей. «Какой же ребёнок» — думалось Аластору. — Я и так редко к нему подхожу с просьбой о трахе, так он ещё и смеет отказывать мне! Сотни шлюх готовы всю ночь на мне прыгать и сосать до потери сознания, а ему лишь красного мудака подавай! Аластор слушал, сохраняя маску безразличия, но внутри его разум невольно начал проводить параллели. Назойливое нытье о недостатке внимания... Одержимость одним объектом в ущерб всему остальному... Унизительное положение того, кто жаждет взгляда, но получает лишь равнодушие или использование... Люцифер. Мысль ударила его с неожиданной, леденящей силой. Неужели он... воспринимал его так же? Как этот «вечно ноющий, жаждущий внимания мотылёк»? Этот падший ангел с его дурацкими подарками, навязчивыми попытками сблизиться, готовностью унижаться ради крупицы его интереса... Разве это не было похоже на то, как Валентино сейчас хныкал о потерянном внимании Вокса? Аластор вдруг почувствовал лёгкую, но отчётливую тошноту. Не физическую. Экзистенциальную. В Воксе, с его слепой, разрушительной яростью и одержимостью, он с ужасом увидел искажённое зеркало самого себя. Вокс гонялся за ним, Аластором, чтобы унизить, доказать превосходство, тратя на это время и ресурсы, теряя хватку над своим собственным партнёром и, возможно, империей. И ради чего? Ради сиюминутного триумфа, который всё равно был иллюзией. А он, Аластор? Чтобы он и гонялся за кем-то? За Люцифером? Нет, конечно нет. Он... манипулировал им. Использовал его навязчивую, глупую влюблённость. Но разве цель не была похожей? Утвердить превосходство? Доказать свою силу? Получить контроль над тем, кто, по идее, должен быть неподконтролен? Разница, как мгновенно и холодно отметил его аналитический ум, была в эффективности. Вокс терял время и доверие Валентино в погоне за призраком. Его одержимость была иррациональной и расточительной. Его «взаимодействие» с Люцифером было стратегическим. Каждая уступка, каждая допущенная близость — всё это было инвестицией. Вложениями в будущую выгоду. Люцифер, с его силой, статусом и, да, его жалкой привязанностью, был активом. Ценным, хоть и раздражающим, активом в его долгой игре. И Аластор обращал эту привязанность себе на пользу, подготавливая почву для того дня, когда она понадобится. Он не терял время. Он его инвестировал. Эта мысль должна была успокоить. Но вместо этого она оставила горький привкус. Потому что, глядя на жалкую фигуру Валентино, ноющего о равнодушии Вокса, Аластор с абсолютной, беспощадной ясностью понял: для Люцифера он, Аластор, был таким же Воксом. Объектом слепой, всепоглощающей, унизительной для самого просящего, одержимости. И использовал он эту одержимость ничуть не более изящно, чем Вокс использовал свою власть над ним сейчас. Просто его методы были тоньше. Холоднее. Циничнее. — ...и он даже не заметил новую партию любовных зелий! — закончил свой монолог Валентино, выдыхая клуб дыма. Аластор медленно повернул к нему голову. Его улыбка была прежней, но в глазах не было ни насмешки, ни раздражения. Только плоское, ледяное отражение. — Какая трогательная история, — произнёс он, и его голос звучал как запись с повреждённой пластинки — правильные слова, но без привычной живости. — Полагаю, некоторые просто не умеют ценить то, что у них есть, пока это не начинает ускользать. Или пока не найдётся более... перспективная инвестиция. Он говорил о Воксе и Валентино. Но в глубине души, с тошнотворной ясностью, он осознавал, что говорит и о себе, и о том сияющем, надоедливом ангеле, чьё имя теперь вызывало в нём не только раздражение, но и странное, неприятное чувство... вины? За цинично спланированное будущее предательство? Валентино, не поняв и половины, хмыкнул, приняв слова за сарказм в свой адрес. — Ага, инвестиция. Я ему покажу «инвестицию», — проворчал он, поднимаясь. — Заебали вы все. Он ушёл, оставив после себя запах разочарования и табака. Аластор остался один. Тишина снова навалилась на него, но теперь она была другой. Она была наполнена неприятным осознанием. Он всё ещё был умнее, хладнокровнее, стратегически дальновиднее Вокса. Его план был безупречен. Но в «кривом зеркале» нытья мотылька он увидел отражение собственного, бездушного прагматизма. И это отражение, впервые за долгие десятилетия, показалось ему отвратительным. Не потому, что он сожалел. А потому, что оно обнажило неприглядную механику его собственной души, в которой даже чужая любовь была всего лишь разменной монетой в игре, где он, пока что, проигрывал.

***

Аластор наблюдал. Он слушал. И наслаждался каждой фальшивой нотой в этом оркестре тщеславия. — Э-э-э, Вал, — начал Вокс, подбегая к партнёру и хватая за рукав. Валентино будто засиял благодаря этому мизерному проявлению внимания. — Может, ты и Вельвет поработаете за кулисами? Проконтролируешь свет, звук? Нельзя допустить ошибок в презентации. Я справлюсь с толпой. Валентино замер в недоумении. — Ты не хочешь, чтобы мы выходили? — в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько тихо нарастающее шипение. Вокс махнул рукой и вырвал из чужой руки плётку. Он отшвырнул её в сторону и улыбнулся, как ни в чём не бывало. — Просто не сейчас. Не волнуйся, ваш выход будет. Спасибо, детка. Он нагло шлёпнул Валентино по заднице и снова отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен. Сделав шаг к Аластору, его поза буквально кричала: «Смотри! Я руковожу! Я принимаю решения!» За его спиной Валентино замер. Губа дёрнулась в саркастической усмешке, обнажив золотой клык. — Конечно… — прошипел он так тихо, что, казалось, слова должны были затеряться в гуле, но они, острые как его стиснутые зубы, повисли в воздухе. — «Детка». Валентино в последний раз злобно зыркнул на Аластора — тот взгляд обещал не забыть и отомстить, — и ушёл в другую часть закулисья, раздражённо отстукивая каблуками. Вокс, казалось, даже не заметил. Он выпрямился перед Аластором, его экранное лицо сияло наигранной уверенностью. — Видишь? Я здесь главный. Он так отчаянно хотел доказать. Доказать этому невозмутимому старомодному призраку эфира, что он не просто шумный выскочка. Что он — сила. Что он достойный. Что он тоже… вдохновляет. Аластор медленно, как будто смакуя каждое микродвижение, склонил голову. Его улыбка не дрогнула, но в красных глазах что-то ёкнуло, словно перемотка на старом плёночном фильме. Внутренний смех, беззвучный и леденящий, сотрясал его изнутри. «Ох, как же смехотворно, — пронеслось в его голове, под аккомпанемент далёкого джазового шипения. — С тех пор, как шумный, вечно напуганный Винсент, с его «амбициями», дрожал, при виде моего силуэта на улице — ничего не изменилось. Те же жалкие потуги на величие. Та же слепая потребность в том, чтобы его увидели. Только теперь вместо миленькой коробки — плоский экран. А суть всё та же: маленький человек, играющий в божество с аккумулятором в груди». — Полагаю, это уже что-то, — голос прозвучал как старое радио, полное статичной почтительности. — Похоже, отговорки и ложь по-прежнему в твоём репертуаре. Вокс расправил плечи, его пиксельные глаза засветились от ложного чувства победы. Он принял яд лести ничтожных размеров за нектар признания. — Я стараюсь. Аластор же не произнёс ни слова, которое можно было бы назвать прямым подстрекательством. Он лишь поливал водой семена раздора, уже давно проросшие в этой ядовитой почве. И пока Вокс, окрылённый, выходил на парад, чтобы встретить своё величайшее событие, Аластор оставался в тени. Его улыбка, наконец, обрела полную, безудержную ширину. Представление начиналось. И он, как всегда, имел лучший вид на то, как артисты сами готовят себе крах. Только одного актёра он уж точно не ожидал увидеть на этой сцене.

***

Первая реакция была такой: Аластор не мог перестать смеяться. Тихий, шипящий смех, больше похожий на треск перегруженного радио, вырывался из его груди, пока он смотрел на представление из-за кулисы. Его руки, всё ещё скованные проводами, слегка подрагивали от удовольствия. «Какое же позорище! — его мысли звучали ясно, заглушая рев толпы из динамиков. — Ну и клоун! Явный, кричащий, позолоченный клоун!» Он наблюдал за тем, как этот идиот, пытаясь припугнуть Вокса, поддался на самую примитивную провокацию. И показал всё всему Аду — свою главную, фундаментальную ущербность. Прародитель всего Ада, неспособный причинить вред грешнику. Поэтично. Идиотично. «Так значит вы не можете навредить грешникам...» — смех прекратился мгновенно, словно кто-то выключил тумблер. В глазах погасли искорки веселья, сменившись холодным, расчётливым блеском старых шестерёнок. Мысли закрутились с бешеной скоростью, выстраивая новые схемы, перекраивая планы с учётом этого оглушительного провала. Этот «бумажный тигр» теперь был официально разоблачён. И это открывало… захватывающие перспективы. Кулиса дернулась. Вошел Люцифер. Он был без своей грозной демонической формы — просто маленький, сгорбленный король в помятом фраке. Лицо его было бледным, глаза опущены в пол. Он не выглядел удивлённым, увидев Аластора здесь. Правда заключалась в том, что едва новость о «пленении» Радио-демона достигла его, Люцифер рванул было к двери; рука уже тянулась создать портал. Но он вовремя остановил сам себя, сжав кулаки до боли. «Нет! Мне плевать на этого ублюдка! Пусть хоть загнётся там! Поебать!» — прошипел он себе в оправдание, заставляя сердце, учащённо забившееся от тревоги, успокоиться. Но теперь, видя Аластора целым и невредимым, хоть и опутанным проводами, это самое предательское сердце снова ёкнуло — с облегчением, которое тут же было затоптано яростью от собственной слабости. Аластор медленно повернул к нему голову. Широко, беззвучно, улыбнулся. — Ваше Величество! Какая неожиданная честь. Поздравляю с… хм, ярким выступлением! Настоящий фурор! Все в Аду теперь знают, что их король обладает поистине ангельским милосердием. Не может и мухи обидеть. Тро-га-тель-но. Люцифер сжал зубы. Боль от этих слов была острее, чем любое физическое ранение. — Заткнись, Аластор, — выдохнул он, пытаясь собрать остатки достоинства. Аластор даже соскучился по этому обиженному голосу. — Хоть ты и выглядишь как рождественский гусь в этой паутине, но, кажется, сам не сильно преуспел за это время. Вокс тебя связал и выбросил, как отработанные батарейки. Не похоже на победу «Великого Охотника». Он сделал шаг вперёд и, движимый внезапным порывом злости, ткнул пальцем в грудь Аластора, прямо туда, где под тканью могла скрываться незажившая рана от ангельского оружия. Аластор резко вдохнул, его улыбка на миг исказилась гримасой боли. Он отшатнулся так сильно, что кресло, не закреплённое, поехало назад, угрожая опрокинуться. Люцифер, действуя на чистом рефлексе, бросился вперёд и схватил кресло, не давая Аластору упасть. На мгновение они замерли в неловкой близости: Люцифер, наклонившийся над ним, а Аластор, откинувшийся назад, с лицом, искажённым болью и яростью от этой вынужденной близости. Между ними повисла густая, неловкая тишина, нарушаемая только статичным шипением и тяжёлым дыханием Аластора. — Отпустите, — прошипел Аластор, и в его голосе впервые не было ничего, кроме чистой, неразбавленной ненависти. — Сию же секунду. Поставьте. Кресло. Люцифер, опомнившись, поспешно выпрямился, откатив кресло в устойчивое положение. Он видел, как Аластор сжимает подлокотники, чтобы скрыть дрожь в руках. — Слушай, ты тот ещё мудак, но если я могу чем-то по— — Вы меня не услышали? — голос Аластора прозвучал ледяным лезвием, перебивая его. Он выпрямился, снова натягивая маску непробиваемого презрения, но бледность и чуть заметная испарина на лбу выдавали его. — Я сказал, что мне не нужна помощь. И особенно — от вас. О, простите, конечно. «От Вас, Ваше Величество». — Он язвительно подчеркнул титул. — Но что вы, собственно, можете предложить? Рекомендацию по сшиванию ран золотым светом? Или, может, блестящую идею для нового танца, чтобы отвлечь внимание от тотального провала? Люцифер попытался что-то сказать, но Аластор не давал ему и рта раскрыть. — Ах, да, я и забыл! Вы же не можете. Не можете навредить, не можете защитить по-настоящему, не можете даже как следует пригрозить! Вы — дорогая, позолоченная бутафория на троне, которая давно прогнила. Ох, Чарли, бедняжка… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как лицо Люцифера искажается от предчувствия удара. — Она, наверное, та-а-ак разочарована. Всю эту тысячелетнюю пыль сдула с семейных реликвий, вызвала папочку на помощь… а он выходит и перед всей вселенной демонстрирует, что его главный талант — быть безобидным. Она верила в силу. В перемены. А получила… это. «Папу-клоуна, которого освистали даже телевизионные недотёпы». Как, интересно, она теперь будет смотреть вам в глаза? Каждое слово было отточенным лезвием, вонзающимся точно в цель. Люцифер стоял, словно парализованный. Его собственные страхи, высказанные этим мерзким, проницательным голосом, звучали в тысячу раз ужаснее. Боль, стыд и ярость образовали в его горле непробиваемый ком. — Да ты… — голос Люцифера сломался. Он смотрел на Аластора, на эту улыбку, полную злобного торжества, и вся ярость сменилась леденящим, тошнотворным разочарованием. — Ты просто… неблагодарный уёбок. Он уже сделал шаг к двери, но голос Аластора, ровный и лишённый статики, прозвучал с леденящей ясностью: — Я неблагодарный? Люцифер замер. Рука на трости дрогнула. Аластор медленно повернул кресло, чтобы смотреть ему прямо в спину. — Я дал вам то, чего вы, кажется, так отчаянно хотели: своё время. Своё внимание. Я позволил вам играть в нашу игру. Я дал вам приблизиться к себе. Сделать то, чего не позволял никому. Ни до, ни после. Взамен — вы должны были помнить правила. Играть, но не трогать. Смотреть, но не хватать. Я терпел ваши выходки, этот… жалкий фарс клоунады, смешанный с притязаниями на нечто большее. Но вы перешли черту. Я подпустил вас слишком близко, и вы, как и любой дилетант, приняли доступ за право собственности. Люцифер медленно обернулся. Его лицо было искажено не просто обидой — это была мука, вывернутая наизнанку. Всё, что копилось на протяжении стольких дней, вырвалось наружу в сдавленном, надтреснутом крике, готовом сорваться в безудержный плач. — Я облажался, ладно! Признаю! Я всё испортил тогда! — Вы, кажется, уже устали повторять эту фразу. Она начинает звучать как оправдание для всего, — холодно парировал Аластор, но его собственные пальцы побелели, впиваясь в подлокотники. — Я был сильно пьян, да и момент был такой… — Люцифер поняв, что всё это и правда звучит как оправдание, провёл рукой по лицу, смахивая предательскую влагу. — Но ты… Как ты можешь относиться к людям так? Как к инструментам в твоей бесконечной радиопьесе. Неужели у тебя совсем нет ничего дорогого? Ничего святого? Неужели всё, что было между нами… — голос его дрогнул, стал тише, уязвимее, — не значит для тебя ничего, кроме интересной сделки? Тишина повисла тяжело и звонко. Аластор смотрел на него, и впервые за этот вечер его мысленный поток, всегда такой ясный и расчётливый, наткнулся на противоречие, которое не мог мгновенно разрешить. В стройной, вымеренной архитектуре его существования не было предусмотрено отсеков для привязанности. Это был сознательный проект: фундаментальный и бескомпромиссный. Приближение другого существа всегда было тактическим манёвром, шагом в игре. Слишком близкая дистанция означала уязвимость, а уязвимость была немыслима. Поэтому, он выработал безупречную систему обороны: первый шаг на его территорию встречался ледяным, презрительным безразличием, которое обжигало, как сухой лёд. Тот, кто обжёгшись, всё же решался сделать второй шаг, встречал нечто большее — безжалостную, хищную насмешку, разъедающую самоуважение. А третий — роковой шаг… за него платили полной ценой. Назойливые, сентиментальные, требовавшие чего-то «настоящего» души сгорали заживо в холодном пламени его отвержения, превращаясь в прах, который затем заметала его тень. Но Люцифер… Презрительный взгляд, выжигавший души, скользил по нему, не оставляя и тени смущения — он либо не замечал его вовсе, либо, что было хуже, принимал как вызов. Потребительское отношение, раздавливавшее гордость других, он воспринимал как данность, даже как форму странного внимания, за которое цеплялся. Острые слова, разрывавшие сердца на части, он ловил на лету, рассматривал с болезненным интересом и… возвращал назад, как мячик, с какой-то своей, дурацкой, ранимой настойчивостью. Его нельзя было оттолкнуть, потому что его не убивала сама суть отторжения — невозможность быть принятым. Его нельзя было уничтожить — физически, по условиям его же собственного проклятия. Он был вечным, несокрушимым и отчаянно одиноким маяком, который продолжал светить прямо в тёмную воду его равнодушия, цепляясь за любой отсвет — даже если это был лишь холодный блеск лезвия, направленного на него. Эта настырная бессмертная, эмоциональная ненасытность была, пожалуй, единственной силой во всей вселенной, которая не поддавалась его расчётам. И это не пугало. Это… раздражало до белого каления. И заставляло смотреть снова. Сделав небольшую, почти незаметную паузу, чтобы собрать разбежавшиеся мысли в привычную, колючую форму, Аластор заговорил снова, и в его голосе вернулось прежнее, статичное спокойствие, но теперь в нём чувствовалась тонкая усталость. — Я говорил вам сотни раз своё мнение насчёт ваших сентиментальностей. Они — слабость. А слабость — это то, чем я питаюсь, но не разделяю. Я и правда думал, что мы сможем стать… хм… коллегами. Объединёнными одним делом, получающими нужное друг от друга. Чистая механика. Эффективный альянс. Но вы проебались самым банальным образом — позволили личному вмешаться в рабочее. Ваша настырность, стоит признать, поражает. Если не выходит силой… то измором? Что ж, логично. И что теперь? Будете преследовать меня по всему Аду, как тень, пока вас, наконец, не повесят? — Да кто меня повесит-то?! — выкрикнул Люцифер, и в его голосе снова прорвалась ярость, смешанная с горькой иронией. — Ты, что ли? Посмотри на себя! Да грешникам меня не убить! Это основа всего! Я нерушим для вас всех! — Что есть, то есть, — согласился Аластор с мнимой лёгкостью. Но его глаза стали узкими, как щели. — Но сейчас, когда ахиллесова пята Морнингстаров стала достоянием всей преисподней… Когда ярость грешников на всё райское возведена в абсолют митингом Вокса… кто знает, что произойдёт. Сила — это не только умение ударить. Это прежде всего страх перед ударом. А вас, Ваше Величество, теперь… не боятся. И гнев грешников на всё райское, всегда тлеющий под пеплом, теперь получил идеальный фокус — вас, беззащитного перед их злобой. Кто знает, что произойдёт, когда эта злоба поймёт, что может позволить себе всё, что угодно по отношению ко всей королевской семье… Люцифер стоял, поражённый. Слёзы на его глазах высохли, сменившись ледяным, пронзительным пониманием. Аластор не просто оскорблял его. Он проводил стратегическую оценку. И его оценка была безжалостной, как хирургический скальпель, и столь же точной. Он не нашёл, что ответить. Ни язвительности, ни оправданий. Только это молчание, налитое ужасом от прозрения. В последний раз его взгляд — взгляд, в котором бушевала буря из боли, ненависти и этого нового, всепоглощающего страха — встретился с безэмоциональным Аластора. Затем он резко развернулся и, создав портал, растворился в золотом сиянии. Аластор остался сидеть в наступившей тишине. Боль в груди, на время оттеснённая адреналином схватки, вернулась с утроенной силой, заставив его сжать зубы. Но уголки его губ медленно поползли вверх, выстраивая привычную, незыблемую улыбку в отражении тёмного зеркала. Горькую. Напряжённую. Но улыбку. Он снова оттолкнул его. Нанёс удар в самые больные места. Но в процессе он раскрыл свои карты, признал, пусть и в извращённой форме, что их противостояние вышло за рамки простой сделки. Что была грань — и она нарушена. И теперь, когда страх перед королём рассеялся, осталась только холодная, реальная угроза хаоса. И эта странная, мучительная связь, которую нельзя было ни разорвать, ни признать. Война была далека от завершения. А правила, как он и подозревал, только что изменились. Не в его пользу, возможно. Но игра ещё не проиграна. Пока он дышит и улыбается — она не проиграна.