Melon Juice

      День проходил. Мы потихоньку приходили в себя после вчерашней ночи. Какие-то моменты вспоминались, и мы дружно смеялись с вещей, которые натворили. Все чувствовали себя лучше, кроме одного. Фёдора. После утреннего разговора из комнаты он выходил только за чаем, а после снова запирался, не выходя. Я боялся к нему зайти. Думал, сделаю ещё хуже, ведь то, что произошло вчера, произошло из-за меня. Если бы я тогда не подошёл, не полез к нему, то ничего бы не случилось. Он ни с кем не говорил за весь день, и, кажется, никого это не смущало, только меня. Что же я наделал, да? А я ведь прекрасно знал последствия. Я же знал, что случится. Почему тогда я просто не смог себя сдержать?       Я уже говорил, что агностик, но я знаю, какой верующий Фёдор. Утром у него были такие красные глаза. Всю ночь я слышал его всхлипы. Я знаю, что он ненавидит, когда люди видят его слабым, но… он чувствовал себя так не из-за людей, а из-за самого себя. Он чувствовал себя слабым перед Богом. Я не знаю, что такое быть религиозным, и, наверное, уже не узнаю, но каково это — чувствовать себя так плохо?       Сейчас было около часа дня, и я сидел в гостиной. Телевизор был включён, но я его не слышал. Рядом со мной спал Рампо, который, в принципе, и включил его. Для кого интересно Дазай и Чуя никак не контактировали друг с другом, Ацуши молча всех ненавидел, Тачихара как всегда поднимал всем настроение, Куникида наконец дал себе выходной (а вы думали, на каникулах он отдыхает?), а девочки попивали кофе на террасе.       Рядом со мной сел Сигма. Он выглядел так непривычно с собранным пучком.       — Как думаешь, его стоит проведать? — спросил он о Фёдоре.       Я посмотрел на него, не зная, что сказать. С одной стороны, мне стало страшно от того, что он может обвинить меня в том, что случилось, и после перестать со мной общаться вовсе, но с другой — я его друг, и если я не помогу ему в трудный момент, то кто поможет? Ему сейчас непросто, и он нуждается в поддержке. Вчера, когда мы поцеловались, поддержать и утешить его не выглядели так сложно, но сейчас они чувствовались как сдвинуть скалу. Я не знал, что ответить Сигме на вопрос. Я сам не знал, что себе ответить. Я просто... так ужасно… я даже не знаю, но я не понимаю, что несу. Как я могу кому-то помочь, если я сам себе помочь не могу. Как мне объяснить другому, если я сам не понимаю. Мои мысли все запутанны, и голова раскалывается. Мне очень страшно. Мои мысли в беспорядке, я не могу их спокойно сложить по полочкам.       — Не знаю. Не думаю, что сейчас это делать — хорошая идея.       Я был сух. Сух, как инжировый куст.

***

      Стрелка часов переваливала за четыре часа, а Федя всё не выходил из комнаты. Сильнее всего это напрягало Николая. Понимаю, будь я на его месте, тоже бы угнетал себя из-за вины. Подставить лучшего друга или же просто заставить его чувствовать себя некомфортно вызвало бы у меня неистовую вину за то, что я не усмотрел последствия моих действий. Николаю должно быть тяжело, и не только в плане того, что его друг чувствует себя так плохо, а ещё и в плане того, что он не знает, что с ним и как. Как я ранее сказал, Фёдор не выходил из комнаты весь день (не учитывая тот раз, когда он вышел за ромашковым чаем). Кстати, ещё одна вещь, которая меня сильно удивила, — это то, что, несмотря на то что он не один как бы живёт в этой комнате, и не учитывая нас с Николаем, там ещё жили Ацуши и Акутагава, которые даже не предпринимали попыток зайти в комнату. В общем, какой-то трэшовый день получается. Всё просто перемешанно, и фиг поймёшь, что у каждого в башке. Типа, почему сладкая парочка Чуи и Дазая друг на друга не смотрит, хотя мы все всё знаем, девочки как будто вообще ничего не сделали вчера, а Куникида будто не повалил алкаша камнем с бордюра. И после этого они ведут себя как будто ничего не happened?!       Сигма, тебе просто стоит успокоиться. Да, тебе аж почти четыре года, будь мужчиной, в конце концов, держи себя в руках! Не будь как эти сопляки (с чего они сопляки, я не знаю), будь смелым (я что, к эстафете готовлюсь?). Так, всё, заканчиваем этот цирк, возьми себя в руки и иди проведай Федю. Ты же ему ничего не сделал? Не сделал — вот и всё.       Я встал с места, тихонько поднимаясь по лестнице, что была на террасе. Просто открой дверь и поговори с ним, Сигма, ты сможешь — подбадривал я себя. Подойдя к двери, я постучал, ждя ответа перед тем как зайти, но, не услышав его, я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.       Фёдор лежал на кровати в очень усталой позе, не двигаясь, от слова «ну только дышал». Я захлопнул за собой дверь и, подойдя к нему, сел на корточки рядом. На его лице было что-то. Что-то, что скрывалось за маской злодея. Невинность. Он в конце концов был человеком. В нём были чувства и эмоции, и он их чувствовал. Он тоже мог чувствовать боль, и унижение, и вину, и сострадание, он мог всё это чувствовать, несмотря ни на что, и несмотря на то, что внешне он постоянно выглядел как высокомерный гандон.       — Федь, — тихо позвал я его, — ты в порядке?       Он лишь поднял на меня красные от слёз глаза и слегка кивнул. Это был уже довольно хороший знак — то, что он меня вообще слышал, потому что часто после такого люди запираются в себе и никому не отвечают. Мол, покинули чат. Ну, не суть.       Я подошёл ближе, кивая, типо, можно я сяду. Он тихонько кивнул и слегка подвинулся. Николай знает его очень давно, но даже он никогда не видел его таким слабым.       — Может, поешь? У нас там ещё тофу остался, — он не ответил. — Ну, не хочешь — как хочешь, — я пожал плечами, прокручивая то, что рассказал мне Николай, в голове.       «Итак, дело было так. Я был в стельку пьян, и он решил, что отвести меня в туалет и умыть было бы прекрасной идеей, но вот там-то его и ожидал подвох. Я думал, что он привёл меня туда не умыть и привести в чувство, а, ну, ты понял. И его губы… я просто не знаю, как описать, что это было. Я будто с цепи сорвался. Будто понял — а что меня на самом деле сдерживает поцеловать его? Я просто почувствовал себя слишком свободным, и вот так. С другой стороны, он не был пьян и вовсе, а наоборот, почти трезв, но всё же не отказался от поцелуя, который я ему «подарил». Если честно, я прекрасно понимал, что так случится, но просто подумал — он же сам о себе подумал, то, что он как бы… АААААА! Всё, забываю японский! Не суть, я, то есть, подумал, что он же может уже об этом подумал, об этом позаботился, потому что, ну, ни мне же о нём всегда думать, а? Ну правда, позаботится о себе как-то сам. И если честно, мне сейчас так стыдно за мой эгоизм, потому что я просто понимаю, что из-за того, что я поцеловал его, он теперь корит себя во всех грехах мира. Ну, я же знаю, какой он религиозный, но это всё как-то так произошло, я даже не успел оглянуться как наши губы слиплись. То, что я говорю, же даёт хоть какой-то смысл в твоей голове, потому что, по-моему, выглядит, что я несу несвязанную чепуху. Боже, мне так стыдно. Хоть я и агностик, я могу представить ту боль, что он чувствует, хотя, наверное, он скажет, что не могу, ну да, я же не знаю, что это такое. В общем, всё было как-то так.»       Да, Николай много говорит, когда нервничает, и никак не может заткнуться, когда нужно извиниться, потому что очень чувствителен к вине и боли, которую он причинил. Но всё же я сказал бы, что, скорее всего, эта его вина — за то, что чувствует Фёдор сейчас. Ему наверное ещё больнее, чем кому-либо когда-либо из неверующих в его Бога.       Я недолго думая коснулся плеча Феди. Он повернул на меня лицо и приподнял бровь. Я, не обращая на неловкость внимания, сказал:       — Вам с Николаем надо поговорить.

***

      День шёл, день шёл, и ничего почти не менялось. Я лежал на кровати, укутавшись в свой краешек одеяла, и мне было просто ужасно. Хуже, чем кто-либо мог представить. Как же раздражает, когда ты не можешь описать что-то словами. Все сразу начинают считать тебя психом и ненормальным, даже не пытаясь понять твоих чувств. Но хуже моего страха было то, что я знал, как выбраться из этой ямы, просто стыдно было карабкаться.       Вот уже целый день я ни с кем не разговариваю почти и не выхожу из своей (ну, то есть не совсем своей) спальни. Я лежал на той самой кровати, которая законно досталась Николаю, так как никто больше не хотел спать рядом с ним. В этих простынях был его запах. Из-за этого я чувствовал себя ещё хуже. Но что поделаешь. Меня начинало потихоньку клонить в сон от ничего-не-делания. Но я не позволял себе смыкать глаз, так как я просто-напросто не мог. Из-за этой боли я не мог даже элементарно заснуть. Я просто хочу Домой. Просто хочу спокойствия в голове, а не вечного шума.       Тук! Тук!       Дверь скрипнула, и из дверного проёма появилась светло-жёлтая макушка. Удивительно, какие у него были волосы. Ванильные. От него всегда так пахло. Ну вот, опять похотливые мысли.       Я сжал губы, пытаясь сдержать очередную партию слёз.       — Привет… — растерянно сказал блондин, неуверенно заходя в комнату. Наверное, он чувствовал, что вовсе не имеет права находиться здесь, но при поставке опытов фармацевты всегда рискуют, если вы поняли, о чём я.       Какой же я слабый, да? Перед Богом не обязательно быть сильным, можно и поплакать, и пореветь.       — Ты это… — начал Николай, — я могу… можем поговорить?       Я повернулся и сел на кровать. В его глазах была неутихаемая надежда на то, что всё может быть как прежде. Я похлопал место рядом со мной и попытался улыбнуться.       Он неуверенно подошёл и сел рядом со мной. Мы, наверное, минуту сидели в молчании, только после чего он произнёс:       — Сука! Мне очень стыдно! Мне так жаль. Я— я не сдержался, и из-за этого страдаешь ты! Какой же я глупый! От меня только проблемы! Прости, пожалуйста! Я знаю, что у вас там быть с парнем — это смертный грех, гореть в аду, всё такое, и мне так ужасно видеть, как ты целыми днями запираешься в комнате, думая, что тебе нет никакого прощения. Мне так… я… — он замолчал. Вина в нём явно его пожирала.       Я поставил руку на его плечо:       — Послание к Римлянам 8:1 «Итак, нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе живут не по плоти, но по духу». За меня можешь не переживать.       — Тогда зачем плачешь, если и так знаешь, что прощён, да ещё и мне от этого плохо. Господи, я в Тебя не верю, но блядь, что это? Что за нахуй?       Я погладил его плечо, объясняя:       — Это очень сложная тема. Ты атеист и…       — …агностик, — поправил он меня.       — Агностик, — повторил я, — и ты не знаешь, ты не чувствуешь этого, когда ты как бы знаешь что-то, но что-то внутри не даёт тебе почувствовать, и ты теряешься и не знаешь, что и как делать, начинаешь сомневаться, чувствуешь стыд, который не даёт прийти с покаянием к Богу, и чем дольше ты молчишь, тем глубже ты увязаешь в этом болоте, которое тянет тебя к самому дну. И надо себя заставлять просить прощения у Бога, потому что ты настолько виновен, что просто страдаешь от этого, прекрасно зная, что Бог не то что уже простил, а ещё и жаждет выслушать тебя. Наверное, ты меня не поймёшь, но можешь хотя бы представить?       — Ни одну эмоцию нельзя описать словами, так что я тебя этим рассказом не пойму, но попытаюсь представить. Это больно, да? А всё из-за меня. Сука. Приношу одни проблемы. Никакой от меня пользы. Сука, сука, да блядь, когда я уже сдохну, всем будет только лучше. Называем Дазая тупым суицидником, хотя я и сам не против умереть, если миру от этого станет хоть капельку лучше.       — Не говори так… прекрати, слышишь. В том, что произошло, виноват не только ты, а мы оба. Я не должен был отвечать на тот поцелуй, но в тот момент… all I wanted was you…       — Просто дай договорить, — он прервал меня, глубоко выдыхая. — Мне очень страшно, что если я натворю бед, то меня бросят и я стану совсем бесполезным. Я часто повторяю за людьми, пытаюсь стать их клоном, потому что по-другому в этом суровом мире не выжить, и если я что-то сделаю неправильно, то меня затравят, и сочтут за психа, и отправят в психушку, где запрут до конца своих дней и будут связывать меня, лишь бы я не перерезал себе вены. Я туда не хочу! Я не псих! Я пытаюсь быть нормальным… — он шмыгнул носом, продолжая: — Никто не нормален. Все пытаются, никто не идеален, просто у кого-то получается, а кто-то вязнет в этом болоте по горло и глотает песок, пока полностью не утонет в этой слякоти. Просто у кого-то получается, а у кого-то нет. — повторил он. — И я — второй тип. Я не умею быть нормальным! Убейте меня! Убейте! Мне надо было тогда распялиться по-настоящему!       — Всё, хватит, тише, тише, не говори так, — я обнял его, пытаясь утешить, позже направил его лицо на меня.       — ОТ МЕНЯ ОДНИ ПРОБЛЕМЫ! Я НИКОМУ НЕ НУЖЕН!       — Всё, тише, тише, — я обнял его, — Шшш... ты нужен. Ты очень даже нужен. Бог не создал тебя для издевательств. Всё нормально… ты нужен не только мне, не только Ему, но и всем нам. Представь, кто будет обнимать Сигму так сильно, что он чуть не задохнётся? А кто будет развлекать нас своими фокусами, когда нам станет скучно? И это только два примера, а их миллионы. К тому же, — я выдохнул, — от твоей боли есть лекарство. — Я поднял указательный палец, указывая наверх и улыбаясь. — Иисус из Назарета. Тебе и вправду стоит попробовать. Танцевать — это, конечно, хорошо, но танцевать на гробу, в котором жил, — совсем другое. Как говорится, ninety problems, one Solution.       Он ничего на это не ответил, только посмотрел на меня со слезами и улыбкой на лице.