Бабочка?

Сознание возвращалось сквозь густой, липкий сироп анестетиков и остаточного действия «Сонного тумана». Сначала звуки: равномерный, механический гул, вибрация, пронизывающая всё тело. Вертолет. Потом ощущения: твердая поверхность под спиной, холод металла наручников на запястьях и лодыжках, тугая повязка, стягивающая плечо, и… неестественная чистота. Запах антисептика, дорогого пластика и едва уловимых, тонких духов. Её духов. Волна животного, первобытного ужаса с такой силой ударила в грудь, что Валерия едва не задохнулась. Она зажмурилась, силясь удержаться в темноте беспамятства, но разум уже работал, цепкий и безжалостный, складывая пазл. Сладкий газ. Удар по ране. Разряд тока. И затем… затем ничего. А теперь — плен. Глубже и безнадежнее, чем когда-либо. Она открыла глаза. Небо. Через круглое иллюминатор вертолета плыли редкие, разорванные облака в лучах восходящего солнца. Небо свободы, которое было теперь лишь декорацией к её клетке. Она лежала на медицинских носилках, пристегнутая ремнями. По бокам сидели двое бойцов в масках, их взгляды, скрытые темными стеклами, были устремлены не на неё, а куда-то в пространство, словно они сопровождали ценный, но неодушевлённый груз. Она попробовала пошевелиться. Наручники мягко звякнули, но не дали никакого люфта. Повязка на плече была профессиональной, аккуратной, почти стерильной. Позаботились. Мысль была горькой, как полынь. Они не просто захватили её. Её обработали. Подготовили к передаче. Остальные обитатели дома… Память, пронзительная и яркая, как вспышка магния, ударила по ней: Геннадий, бредущий на перевязку; Ирина, молча чистящая оружие; Борис, курящий у окна с мудрыми, усталыми глазами; Галина, делившаяся скудными новостями; все те безликие, но ставшие своими за эти недели лица в общем зале… Гнездо ликвидировано. Слова, услышанные в полубреду от командира, обрели жуткую, кровавую конкретику. Их не просто убили. Их стерли. Ради неё. Чтобы показать ей всю глубину её бессилия и всю меру власти над ней. Горло сжал ком. Не слёзы. Слёз не осталось. Была лишь сухая, выжигающая душу ярость, смешанная с леденящим душу ужасом от того, что ждёт впереди. Вертолёт начал снижаться, меняя гул двигателей. Через иллюминатор мелькнули знакомые очертания — высокий забор, ухоженные газоны, гладь искусственного озера. Её старая тюрьма. Её новый ад. --- Перенесли на носилках, не давая коснуться ногами земли. Пронесли по знакомым, вылизанным до блеска коридорам, мимо бесстрастных охранников, не смотревших на неё, словно её не существовало. Опустили вниз, на цокольный этаж, куда не доходили даже отголоски дневной жизни особняка. Дверь открылась беззвучно, впуская знакомый, терпкий запах старой кожи, воска и… чего-то нового. Металла. Медицинского оборудования. Красная комната. Но не та, что была раньше. Она эволюционировала. Стены по-прежнему были обтянуты тёмно-бордовой тканью, но теперь в них были вмонтированы панели с приглушённым светом. В углу стояла не просто кровать, а нечто вроде медицинского кресла-кушетки с регулируемыми подлокотниками и креплениями. На стене, рядом с знакомыми плётками и наручниками, висели новые инструменты: сияющие хромом зажимы, зонды, предметы, назначение которых Валерия боялась даже угадывать. В другом углу дымился камин, отбрасывая живые, пляшущие тени, которые делали комнату ещё более сюрреалистичной и пугающей. Её перенесли и пристегнули к креслу. Ремни мягко, но неумолимо обхватили грудь, бёдра, икры. Подлокотники с мягкими валиками фиксировали её руки. Наручники сняли, но свободы это не прибавило. Бойцы так же беззвучно удалились. Она осталась одна. Только она, тиканье каких-то скрытых часов и потрескивание поленьев в камине. Тишина была громче любого шума. Дверь открылась снова. Виктория Волкова вошла неспешно, как хозяйка, входящая в свою гостиную. Она была одета не в строгий костюм, а в длинный струящийся халат цвета тёмного шёлка, подчеркивающий её стройную фигуру. Волосы были распущены по плечам. На ногах — лёгкие шлёпанцы. Вид домашний, почти интимный. И от этого — в тысячу раз более чудовищный. Она подошла и остановилась перед креслом, рассматривая Валерию так, как рассматривают дорогую, только что приобретённую вещь. В её серых глазах горел холодный, оценивающий огонь. — Добро пожаловать домой, Валерия Сергеевна, — произнесла она тихо, голосом, в котором смешались ирония и что-то ещё, тёплое и пугающее. — Надеюсь, перелёт был не слишком утомительным. Мне доложили, что рану тебе обработали. Признательна за заботу о моём имуществе. Валерия молчала, сжимая зубы до хруста. Её взгляд, полный немой ненависти, был единственным оружием, которое у неё оставалось. Волкова улыбнулась, тонко, как лезвие бритвы. Она подошла ближе, протянула руку и… не ударила. Она провела тыльной стороной пальцев по щеке Валерии, от виска к подбородку. Прикосновение было лёгким, почти ласковым, но от него по коже побежали мурашки отвращения и того самого, предательского трепета. — О, какая горячая кожа, — прошептала Виктория, не убирая руки. — Горит от гнева. От ненависти. Прекрасно. Я обожаю этот жар. Он куда приятнее той апатичной прострации, в которой ты пребывала в прошлый раз. Она наклонилась так близко, что Валерия почувствовала её дыхание, запах дорогого кофе и духов. — Я следила за тобой, знаешь ли? Через спутники, через доклады. Видела, как ты окрепла. Как стреляла. Как руководила обороной. Ты была… великолепна. Как львица, защищающая своё логово. — Её голос стал тише, интимнее. — Это возбуждает. Бесконечно больше, чем твоё прежнее сломленное состояние. Валерия не выдержала. Она плюнула. Слюна попала на шелковый рукав халата. Виктория не отпрянула. Она лишь медленно, с преувеличенной аккуратностью, вытерла рукав пальцами, не отрывая взгляда от Валерии. — Инстинкты дикого зверя. Прекрасно. Но знаешь, что я сделаю, Валерия? — Она выпрямилась, и её глаза стали твёрдыми, как сталь. — Я приручу тебя. Не сломаю. Приручу. Я научу тебя, что твоя сила, твоя ярость, твоя воля к жизни — всё это теперь принадлежит мне. Существует только с моего позволения. И направлять их ты будешь только так, как я захочу. Она отошла к стене, провела рукой по холодному металлу одного из новых инструментов. — В прошлый раз это было… поспешно. Примитивно. Я пыталась просто уничтожить оппозиционерку. — Она обернулась. — Но теперь я поняла. Уничтожать тебя — расточительно. Глупо. Ты — драгоценность. Самое ценное, что я когда-либо завоевала. И я собираюсь насладиться тобой сполна. Каждой твоей дрожью. Каждым стоном. Каждой попыткой сопротивления, которую я буду гасить снова и снова, пока ты не поймёшь саму суть вещей. Она вернулась к креслу, её лицо теперь было серьёзным, почти деловым. — Ты недоумеваешь, почему «Чёрный дом»? Почему такая жестокость? Это — твой первый урок. Цена неповиновения. Цена попытки вырваться из-под моей опеки. За каждого, кто погиб там, в грязи, ответственна ты. Твоё бегство. Твоя борьба. Твоё упрямство. Их кровь на твоих руках. Запомни это. Она снова коснулась её лица, но теперь её пальцы сжали Валерию за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — И последнее на сегодня, — голос Волковой стал шепотом, полным невыразимой угрозы и обещания. — В прошлый раз это было изнасилование. Грубое, быстрое, чтобы причинить боль и унизить. Теперь… теперь будет иначе. Теперь я буду обладать тобой. Медленно. Осознанно. Я буду изучать каждую твою реакцию. Буду искать те точки, где ненависть смешивается с чем-то другим. Буду заставлять твоё тело откликаться на меня, даже когда твой разум будет кричать «нет». И ты будешь гореть от стыда, от ярости, от бессилия… и от того огня, который я в тебе разожгу. Огня, который будет принадлежать только мне. Она отпустила её подбородок, и на её лице вновь появилась та тонкая, хищная улыбка. — Отдыхай, Валерия. Набирайся сил. Настоящее знакомство начнётся завтра. А пока… — она взглянула на свои часы, — у меня срочное совещание. По поводу беспорядков в 47-м регионе. Нужно будет официально осудить действия террористов и поблагодарить силовиков за успешную операцию. Она повернулась и пошла к двери. На пороге обернулась. — О, и не пытайся ничего сломать. Кресло и вся комната заминированы датчиками. Малейшая чрезмерная нагрузка — и тебя усыпят снова. До завтра. Дверь закрылась за ней беззвучно. Валерия осталась одна в пляшущем свете камина, пристёгнутая к креслу в центре своей личной преисподней. Слова Волковой висели в воздухе, отравляя его. Цена. Твоя вина. Приручить. Обладать. Она закрыла глаза, пытаясь найти внутри себя тот стальной стержень, что помог ей выжить в болотах. Но теперь он казался прогнувшимся под невыносимой тяжестью. Не только страха. Не только ярости. Но и отвратительного, проникающего всюду осознания: её мучительница не просто хотела её сломать. Она хотела пересоздать. И Валерия с ужасом чувствовала, что эта новая игра, более изощрённая и страшная, уже началась. А единственное, что у неё пока оставалось — это её ненависть. И даже в этой ненависти она с ужасом ощущала зыбкую, опасную грань, о которой говорила Волкова. Где-то за дверью, поднимаясь по лестнице в свои покои, Виктория Волкова улыбалась. Первый контакт состоялся. Семя страха и отчаяния посеяно. Завтра начнётся настоящая работа. А пока… пока пусть её драгоценная дичь побудет наедине со своими мыслями. С мыслями о крови на своих руках. И о том, что её ждёт.