Бабочка?

Месяц..... Тридцать дней и тридцать ночей, которые слились для Валерии в один бесконечный, кровавый кошмар. Красная комната стала её вселенной. Пытки сменялись допросами, допросы — новыми, изощрёнными издевательствами. Волкова методично, с холодной настойчивостью учёного, исследующего подопытный образец, выбивала из неё информацию. Кто стоял за организацией? Кто финансировал? Какие каналы связи? Кто остался на свободе? Валерия молчала. Сначала из принципа, из ненависти. Потом — потому что сил говорить уже не оставалось. Она уходила в себя, в тёмную, тихую пустоту, где даже боль становилась лишь отдалённым эхом. Но Волкова была терпелива. Она не просто пытала — она разговаривала. Шептала на ухо между ударами тока. Гладила по волосам, когда Валерия теряла сознание. Поила водой из своих рук, когда горло пересыхало от криков. И в этом безумии начало происходить что-то странное. Что-то, от чего Валерию мутило больше, чем от вида собственной крови. Виктория стала приходить не только с инструментами. Она приносила еду. Не тюремную баланду, а нормальную, горячую пищу. Садилась рядом и кормила Валерию с ложки, когда у той не было сил держать руки. Она меняла повязки на ранах, и её прикосновения были пугающе нежными, почти профессиональными. Она говорила о всякой ерунде — о погоде, о книгах, о музыке, которая играет в её кабинете. Словно они были не палачом и жертвой, а старыми знакомыми, коротающими вечер. — Знаешь, Валерия, — сказала она однажды, сидя на краю кресла, к которому та была прикована. В её руке была расчёска, и она медленно, осторожно распутывала спутанные, грязные волосы пленницы. — У тебя удивительные глаза. Серые, как штормовое море. Я смотрела в них в первый раз, когда ты ещё не ненавидела меня, а просто спорила. Они горели тогда. А теперь… теперь в них тлеет огонь. Мой огонь. Тот, что я разожгла. Валерия молчала, но каждое слово впивалось в неё глубже любого ножа. — И ты никуда не денешься, — продолжила Виктория, продолжая расчёсывать. — Я поставлю тебе самый красивый ошейник в мире. Чтобы все знали: ты — моя. Моя собственность. Моя драгоценность. И никто не посмеет даже взглянуть на тебя без моего позволения. Она говорила это с такой интонацией, с какой говорят о любви. И это было самое страшное. . Информацию Волкова в итоге получила. Не от Валерии — от других, от тех, кого схватили позже, кого сломали быстрее. Цепочка привела к мелким западным фондам, к недовольным олигархам, к нескольким европейским политикам, которые тихо, через подставных лиц, поддерживали оппозицию. Всё это было не ново, не смертельно опасно. Но повод был найден. — Британцы, — процедила Волкова, изучая досье. — Ну конечно. Лондонский комитет. Старые песни. Перекрою им кислород, будете знать, как совать нос в чужие дела. Но это было потом. А сначала случилось то, чего Валерия не ожидала. ... В одну из ночей, когда она уже не могла различать сны и явь, её отвязали от кресла. Не для очередной пытки — для перевозки. Её вынесли на носилках, укутали в одеяло, погрузили в машину. Она не сопротивлялась. На это не было сил. Очнулась она в белой, стерильной палате. Капельница в руке. Тихий писк приборов. Запах лекарств. Больница. Настоящая, с дорогим оборудованием и тихими медсёстрами в униформе. — Не дёргайся, — раздался знакомый голос. Волкова сидела в кресле у окна, с ноутбуком на коленях, словно это была самая обычная обстановка. — Тебе сделали укол. Лёгкий транквилизатор. Поспи. Валерия хотела ответить, но веки налились свинцом. Сон пришёл мгновенно, глубокий и без сновидений. Впервые за долгие месяцы. ... Она просыпалась и снова засыпала. Дни мелькали, как в тумане. Ей меняли повязки, давали лекарства, кормили через трубочку, когда не было сил жевать. Она пыталась бежать — однажды, когда медсестра оставила дверь открытой. Добежала до лифта, нажала кнопку. Но двери открылись, и оттуда вышел охранник. Вежливо, но твёрдо взял её под руку и вернул в палату. Ещё один укол — и снова тьма. Две недели. Четырнадцать дней в этой стерильной клетке, где за ней ухаживали, как за редким, ценным пациентом. Врачи были вежливы, медсёстры — предупредительны. Но взгляд любой из них был взглядом тюремщика. ... Потом её забрали. Не в красную комнату. В другую часть особняка. Наверх, в жилые покои. Комната, куда её привели, была светлой, с большим окном, выходящим в сад, с мягкой кроватью, книгами на полке, даже свежими цветами в вазе. В центре комнаты стояла Волкова. Без своего обычного ледяного величия. В простом домашнем платье, с распущенными волосами, она выглядела почти… человечной. — Заходи, — сказала она тихо. Валерия вошла, готовая ко всему — к новой пытке, к допросу, к насмешке. Но вместо этого Виктория подошла к ней и… обняла. Объятие было тёплым, осторожным, как будто она боялась причинить боль. Руки Волковой легли на спину Валерии, прижимая её к себе. И это было настолько неожиданно, настолько чудовищно в своей нежности, что Валерия сломалась. Слёзы хлынули сами. Не от боли, не от страха. От отчаяния, от невозможности понять, от предательства собственного тела, которое на миг расслабилось в этих объятиях. Она зарыдала в голос, уткнувшись лицом в плечо своего палача, сотрясаясь всем телом. Волкова не отстранилась. Она гладила её по голове, шепча что-то успокаивающее. — Тише, тише, моя хорошая, — шептала она. — Всё закончилось. Всё будет хорошо. — Британцы… — всхлипнула Валерия, сама не понимая, зачем говорит это. — Мне помогали англичане… Фонд имени Орлова… Лондон… — слова вырывались из неё, как признание в любви, как последняя капля сопротивления, которую она отдавала добровольно. — Я всё скажу… только не надо больше… не надо… Волкова замерла на секунду, потом её руки сжались чуть крепче. — Умница, — прошептала она, и в её голосе звучало не торжество, а какая-то странная, пугающая нежность. — Я знала, что ты всё расскажешь. Сама. Когда будешь готова. Она отстранилась, взяла лицо Валерии в ладони, вытирая большими пальцами слёзы. — Ты теперь дома, Валерия. Здесь ты в безопасности. И ты никуда от меня не денешься. Потому что я не отпущу. --- Ночью Валерия лежала на мягкой постели, глядя в потолок. Тело ныло от заживающих ран, но это была привычная боль. Непривычным было другое — чувство пустоты и странной, болезненной защищённости, которая осталась после объятий. Она не заметила, как заснула. Ей снились дети. Много детей, бегающих по зелёной лужайке. И один из них, маленькая девочка с серыми глазами, подбежала к ней и улыбнулась. Улыбка была чужой. Знакомой до боли. Это была улыбка Волковой. Валерия проснулась в холодном поту. Что-то было не так. Что-то в её теле изменилось, пока она спала под действием препаратов. Что-то, о чём она пока не догадывалась. Только смутная, животная тревога сжала сердце. Где-то в другом крыле особняка, в своём кабинете, Виктория Волкова изучала медицинский отчёт и довольно улыбалась. Процедура прошла успешно. Теперь Валерия связана с ней не только наручниками и страхом. Теперь связь была навсегда. Буквально. ...