Разгорелись костры, вокруг дома твоего

Время течет как-то странно. Даже Гриф это чувствует — то тут, то там нога все угодит в яму, да спотыкнется о колдобину. Оно окончательно рассыпается красным песком из разбитых часов, когда до него доносят весть, что в котельной больше нет пышущего жизнью тепла. Что Стаха больше нет. Гриф, конечно, масочку на лицо то натянул, чтоб мужики про пахана не подумали чего дурного. Но губы все равно скривил, скрестив руки на груди и вонзившись искусанными ногтями в живую плоть. Кабы не ватник, продрал бы кожу до крови. А может так оно и надо было — чтоб продрало, чтоб почувствовать что-то кроме шевеления ржавых шестеренок в груди, сдавливающих и разрывающих несчастный орган своими тисками. «Не получилось», — выдыхает он, как выдыхают, осознав собственное неизбежное поражение — того и глядишь, рука к пугалке и потянется. Только несподручно это, с дробовика то стреляться. А так хочется вышибить из головешки поганые мысли. Что ничего у них не получилось: ни дружбы удержать, ни восстановить ее из цветастых осколков, ни проторить дорогу к чему-то более крепкому, новому, волнующему. На деле ничего ж не осталось. В груди пустота — там, где только начало разрастаться, возрождаясь из пепла, что-то светлое, теплое, что-то, что могло вывести его из твириновой апатии. Что-то с таким знакомым названием. Надежда. Сладкая, как летние яблоки, стыренные с пришедшего товарняка и разделенные на двоих, с текущим по губам соком, оставляющим липкий след. Трепетная, как первое прикосновение к дрогнувшему под ладонью животу и кинутый вслед за этим неуверенный взгляд, молча вопрошающий: «Можно?». Волнующая, как первый украденный поцелуй в зарослях кустарника, в Сырых Застройках. Хрупкая, как сердце влюбленного мальчишки, брошенного в одиночестве с презрительным: «Мне больше оно не нужно». Едва он успел размечтаться о том, что их можно склеить всех заново, как его тут же щелкнули по носу. Нет. Не так. Только руку протянул, так по ней хлопнули. Да не просто хлопнули, а прямо-таки оттяпали ее по самый локоть — оставили одну культю, болтаться без дела и болеть-болеть-болеть. Грифу б забиться в дальний угол, как раненому зверью, да зализывать раны преспокойно. Но судьба по кривенькой дорожке вывела его в другую сторону. Уж не думал он, что когда-нибудь обстоятельства водрузят его на пьедестал благодетельности. «Не говори гоп…» — сетует он, перебирая банки-склянки, пытаясь заглушить тот рой, что все гудит и гудит в ушах. Какое у него в общности-то право на страдания и завывания? Что у него осталось то, кроме блеклых карточек-воспоминаний, да заскорузлого чувства в груди? Пф-ф. Чувства. Да какие чувства. Чувства глушатся в «Разбитом сердце» под едким взглядом Стаматина на дне твириновой бутылки. А это так… фантазийки. Даже не мечты. Именно что «фантазийки». Аж тошно от себя. К нему люди приходят — впервые такие искренние, молящие, открытые, а он устраивает игрульки в великого страдальца. Да ему бы к Бессмертнику прямо на сцену под звук фанфар и аплодисментов кланяться достопочтеннейшей публике. Такой потенциал оказывается губит. Но мысли о том, что Стах пришел к нему такой же просящий, все равно не исчезают, как бы он не колол самого себя иглами презрения. Забить бы их, как чумные кварталы, а там хоть трава не расти — пусть себе тлеют, дотлевают, окончательно выгорая. Лишь бы не мучили его больше. Но к сожалению Грифу не чуждо ничто людское. Хотя распространители слухов так не считают. Они наоборот точат ножи и суют острые заточки — откуда только взяли, неужто с собственных кухонь приволокли и кладовых. Эта первая мысль, что возникает у него в голове, когда он видит холодное лезвие зажатого в руке рабочего с заводов ножа. А потом думать не приходится — лезвие вспарывает кожу, оставляя щедрый росчерк на одежках. И полезли ниточки, вата, пух, требуха и потроха. «Ой», — проносится в голове, когда его выволакивают на улицу, оставив за захлопнувшимися дверями ангара двух куколок с торчащей наружу набивкой. Продырявили его знатно, кровь потекла, побежала алой струйкой по аляпистой рубашке, пропитала ватник, разрисовала штаны. Благо хоть кишки наружу не выпустили. А он даже ничего не сделал. Не отбился, не вырвался, не сказал ничего умного. Авось бы отбрехался, и его б сняли, отмотали все назад, передумали. Позорище. «Позорище», — вторит Гриф, проворачивая мысль на вертеле, крутит и крутит раз за разом. Вот он король — как оказалось голый, — висит тряпичной куклой на стенах своего же королевства. Как это жалко. Жалко, что во рту так сухо. Жалко, что он умирает — не вывернулся все же, а говорил, что на язык мастер. Ага, как же. Вот и висит, как прихлопнутый тапком мотылек. Букашка, пойманная за крылышки и прибитая к стеночке булавочкой. Внутри свербит так, что Гриф уже и не понимает то ли раны ноют, то ли совесть скрежещет, то ли душа воет. «О чем думал Стах?» — возвращается он скачущими мыслями к своей личной трагедии. Пока весь город оплакивал Симона и Исидора, на глазах Гришки развернулась его собственная драма. И лучше бы она все-таки была в постановке их уважаемого Марка Бессмертника — он бы придумал что-то грандиознее смерти от жажды и мыслей об упущенной любви. Любви. Какое слово-то громкое. Ишь каков. А сам-то говаривал как? «Слыхали про эту любовь, а вживую ни разу не видели», — одними губами произносит Гриф, чувствуя, как огрубевшая высушенная кожа цепляет друг друга, — «Пить хочется». От жажды и вправду сознание иссушивается, путает мысленные коридоры, натыкает на одни и те же стены. Мысли все крутятся, крутятся вокруг этой самой избитой темы. Будь она неладна — эта любовь. Гриф бы сплюнул, да нечем. Да и некому уже. Что ж не сказал ему ничего, раз так «л-ю-б-и-л»? Ни когда все было хорошо. Ни когда все стало плохо. Ни когда Стах завалился в гнездо с просьбами помощи. Правда «завалился» — громко сказано. Стах вошел с гордо поднятой головой, словно знал, что не услышит твердого «нет». Да чего греха таить — он и не услышал бы. Они оба это поняли, как только пересеклись взглядами. Стах с самого начала знал, что Гриф не сможет ему отказать. Гриф с самого начала знал, что сделает все, что Стах только ни попросит. И где они оба оказались? Стаха растерзала свора Каиных. Его самого поколотили, да приколотили к стеночке. Вот так и закончились они — вытекли все, не оставив после себя ничего, кроме размытых теней. И все же… Ему кажется, что все могло сложиться иначе. Он почти чувствует прикосновение к собственным ногам — призрачное, как дуновение ветра. А может это ветер и есть. Поди его разбери в угасающем сознании что быль, а что ложь. Кто ж его знает, вдруг если он откроет глаза, то узрит истинное чудо: как Стах обнимает его ноги и… что? Плачет что ли? Да из Рубина ни тумаками, ни горькими словами, ни прощаниями слез было не выдавить. Что-то Гриф сомневается, что заслуживает егошних слез. Да что гадать то? Не узнает уже — сам Стаха оплакивал. Не бывает такого, чтоб одновременно человек был и жив и мертв. Не бывает же? «Все-таки…» — мысль продолжает вертеться, как мотылек в свете лампадки, — «Не может оно так закончиться». Что-то внутри вьется червем, безжалостно вгрызаясь в расплывающиеся мысли, заставляя приговаривать, повторяя на грани с безумием «Не может. Не может быть». Им должны дать еще шанс.