Бордерлайн

      Самое чистое, что Римус когда-либо видел — не деревенское небо, не кристальная озерная вода, не безоблачный солнечный свет.       Глаза.       Глаза Лили Эванс.       Пока детей приносили аисты и их находили в капусте, Лили вышла из хвойного леса. Все живое тянулось к ней, словно чувствуя ее непорочное происхождение. Рождение под мягкими иглами сосновых ветвей. Под тонким солнечным лучом, который по чистой удаче проскользнул меж высоких, густых еловых макушек и упал ей на темя, поцеловал, окрасив волосы в благородную жгучую медь, провел огненной лапкой-кисточкой по лицу, рассеяв веснушки.       Если бы Римус мог —       как он только мечтал —       В Лили влюбиться.       В жгучее, теплое солнце, в теплые руки и свежий лесной воздух. В дыхание теплое, что будто ветер, в голос мягкий, влюбиться в любовь в ее телесном воплощении.       — Эвана давно не видно, — напоминает она.       Римус глаза отрывает от розового круглого столика, за которым они вдвоем сидят, поджав ноги под узкие хлипкие стулья.       — Да он… работает. Мы оба. Но вечерами часто вместе. Ночами — всегда. — улыбается Римус.       Рука, лежащая на столе, дергается. Хочется укрыться.       Лили не замечает. Или делает вид. Но для чего-то кладет свою руку поверх его — сжимает. У нее такая слабенькая хватка, такая мягкая ладонь.       Если ангелы существуют — те, красивые, с иллюстраций добрых книжек, а не многоглазые, пернатые воины, сносящие головы, — то один из них перед Римусом.       Рыжий ангелок.       — Тебе стоит отвлечься от работы, — говорит Лили.       — Нет, нет, мне нечем платить за квартиру, — отмахивается Римус. Чувствует непреодолимое желание выдернуть руку из под ее ладони, но держится. Хотя челюсть сжимается против воли, и свободная рука, сжимающая ободок белой чашки, твердеет.       — Эван что, еще не вкладывается? — она приподнимает тонкую рыжую бровь, — Прописался у тебя в конуре, и только тобой и наслаждается.       Она поддевает за живое, стягивает.       Римус готов вскочить, опрокинуть стол, и…       — Ты уверен, что счастлив?       Римуса будто сдергивают с многокилометровой дистанции, запыхавшегося и замученного солнечным пеклом, и заставляют отвечать на какие то вопросы.       — Разумеется, — почти что без паузы говорит он.       Римус глубоко несчастен с самого малого возраста.       Чтобы обрести счастье — нужно оставить Эвана.       Но, обретя счастье, не потеряю ли я себя?       Римус не знал себя вне несчастья.       Не знал себя вне тоски — радостного, довольного, спокойного.       Мысль о себе в позитивном ключе почти как яд сдавливает горло, заставляя все органы внутри сжаться и потерять работоспособность.       То ли не страх?       Ночью Римусу снится сон.       Босой. В старом, знакомом городе. В сквере в соседнем переулке, по каменным плитам, наступает по тропе босыми ногами и — черт побери, как больно. Кожу будто растягивает в разные стороны при каждом движении. Асфальт сушит, раздражает истончивушюся до невозможности оболочку, трет, разрывает и — всегда недостаточно. Кажется, будто после каждого шага остается кровавый след, но на земле так же по-летнему сухо, также по летнему тепло.       Он просыпается в ледяном поту. С чужими руками-лозами, теплыми, окутавшими спину. Сердце дергается вперед, к костям, ударяет и останавливается на долгий миг. Щекочущее дыхание ласкает потный затылок. Римус готов прямо сейчас выпрыгнуть в открытое окно, но вместо того, он медленно, ускользает из-под жадных рук, как мягкий кот, с неведомой для себя грацией, подключая новые группы мышц, собирается совершенно тихо, не издавая от себя ни звука.       Эван спит. За окном — глухая ночь.       И как бы Римусу спать не хотелось, адреналин окончательно пробуждает. Ночь трется о старый покосившийся дом, а Римус, слыша ее манящее приглашение нырнуть, как в безжизненный океан, выходит на улицу.       От внезапной свободы под кожей пульсирует все. Короткое замыкание в груди — болезненное — позволяет на какое-то время отпустить все, что осталось в сонном царстве тремя этажами выше.       Он идет. Свободно.       Словно человек, вольный выбирать. Словно человек, имеющий волю над своими низменными желаниями, над своей привязанностью, над своим желанием быть любимым мраморным теплом чужого тела.       Римус глотает воздух крупно, что кружится с непривычки голова. Он идет — довольно долго — слишком быстро для пешей ночной прогулки. Блюстители порядка были бы совершенно правы, остановив сорванца с видом типичного торчка, в пижамных штанах, джинсовке, криво застегнутой по самое горло с воротником, поднятым до подбородка, лохматого, с серо-зеленым лицом…       Но именно сейчас Римус ощущает       жизнь.       Ту, которой он мог бы жить, если бы стал счастлив.       От такой радости хочется петь, слезы наворачиваются на измученные видами карие глаза. Дышится тяжело и часто, и грудь, словно ожившая спустя десятилетия бережливой экономной работы, показывает каково это — дышать, раскрывая орган на полную.       От такого кружится голова. Очертания мира расплываются, но при этом — остаются такими реальными. Ощутимыми.       Все хочется пощупать. Все хочется подержать в своих руках.       И нет ненависти.       В этом мире — нет ненависти, только бесконечная радость.       От которой внутри что-то просыпается — живое. Чужое, но твое. Что-то новое. Оно бормочет под нос строчки из заезженных песен из торговых центров и они не раздражают. Оно выбирает на витрине в булочной что-то новое, а не сухую булку с маком, которых съедено было с полсотни за последние два месяца. Оно рвется наружу.       Требует, чтобы им поделились.       Чем дальше от дома — тем спокойнее шаг. И в разгоряченном теле становится невыносимо душно, будто «что-то» включило внутри, в области груди, печку.       Римус дрожащими руками расстегивает прохладные пуговицы медного цвета, не переставая тяжело дышать.       Ноги несут его в неизвестном направлении — но все дальше и дальше от       дома.       К остриям заборных копий, которые сейчас не пугают. Их верхушки, как ряд звездочек-часовых, сверкают гирляндой, отражая свет фонаря.       Костел закрыт. Но хотелось ли туда идти?       Он сворачивает. Туда, куда не осмелился, когда вздумал попробовать перелезть через забор, но опомнился.       В сад.       Густой, непроглядный, пышущий чем-то живым. И Римус чувствует с этим куском живой, густой природы в городе что-то родное.       Но его останавливают.       — Веруешь?       Голос среди ночи — такой пугающий — Римус клянется, на голове образовалась в тот момент прядь седых волос. Он озирается, задирает голову кверху, к небу, будто чей-то лик может сейчас смотреть на него оттуда, но —       Глаза вовремя цепляются за едва уловимое шевеление чуть поодаль, на вытянутой скамье со спинкой под густым орешником.       Римус вглядывается в тьму — в то ли серое, то ли синее лицо. Взгляд его опущен к коленям. На плечах потёртая кожанка. А волосы —       Волосы.       Та самая голова.       Тот самый, которого Римус увидел в паре с тугим узлом на голове.       — Нет. А вы? — Римус тоже опускается на скамейку, только на ту, что напротив, в пяти метрах от него.       — Нет, — легко отвечает собеседник под орешником. В его голосе сладостное смирение. Такое грустное и спокойное, что Римусу становится до бесконечности печально.       Но даже эта печаль не сравнится с той, в которой он жил еще сегодня вечером.       — И что вы здесь делаете тогда? — спрашивает Римус, пока слова летят так легко.       — Прячусь от терзаний.       — Помогает?       — Не очень. И не говори мне «вы».       — Хорошо.       И сидят в тишине гробовой.       — Можно твое лицо увидеть? — спрашивает Римус. Он сам-то знает — сидит, как на аукционе, подсвеченный луной.       — Может, еще и потрогать хочешь? — слышится едкая ухмылка и — первая дощечка в хрупком мостике Римуса, потревоженная, вот-вот падает в пропасть.       — Натрогался уже всяких, — фыркает Римус, стягивает руки на груди, плотно скрещивая их, и снова начинает мерзнуть.       — Прости. — долетает до него вместе с внезапным ветром, растрепав волосы и откинув челку. Щеки закололо — то ли от холода, то ли от жара.       Незнакомец — в идентичной Римусу позе — отодвинулся на другой конец скамьи, и теперь был почти что виден целиком, если бы только не ночь.       — Да ничего, — тихо говорит Римус. Он не запомнит ни черты от этого лица, но так — спокойнее.       — Ладно, — говорит незнакомец. Он прячет ладони в карманы, но в темное успевает сверкнуть серебряное кольцо. — Воспитывали в секте? Умер кто? Мама-фанатичка?       Римус цепенеет от неожиданности.       — Ты мне хочешь предложить какие-то услуги? — он готов сорваться с места. Он метается мысленно к Эвану, кажется, он мог промышлять чем-то подобным: втягивать людей в планы по решению их проблем, а после, обобрав до цента, уходить, как ни в чем ни бывало. Римус уверен — это один из заработков.       Он даже успевает испугаться, что этот кто-то — дружок Эвана.       Вполне сошел бы. Харизматичный с виду, раскрепощенный, глаза поблескивают. Ему бы по вечерам подрабатывать в баре, а ночью опустошать кошельки и брюхи таким наивным страдальцам, как Римус.       — Нет, нет. Только если ты не ищешь репетитора по французскому, — говорит собеседник, внезапно имитируя под конец французский акцент, и у Римуса мурашки бегут по коже. Ему подмигивают с далекой соседской лавочки, — я имел в виду, ты здесь второй раз подряд, и лицо твое… Как бы помягче сказать…       — Я понял, — обрывает Римус, — нет. Ни одного попадания. А ты? Секта, смерть, мама?       — Джекпот, — он смеется, — три по по цене одного.       — Сочувствую.       — Забудь. Я не верю в эту лабуду.       От отравляющего, но окрыляющего счастья ничего вдруг не осталось. Римус смотрит на свои колени, и кажется сам себе невероятно напуганным. Он видит себя со стороны и — ему так неловко.       Вдруг до него доходит, где он находится.       Вдруг до него доходит абсурдность всего происходящего. И хочется проснуться в жаркой постели, даже с чужими руками на плечах.       Поднимает голову, чтобы задать последний вопрос, прежде чем вернуться в ставшую родной обитель.       «Как те-бя зо-вут?»       Собирает мучительно по слогам, как головоломку повышенной сложности, про себя, открывает рот, и не видит перед собой       ни-ко-го.