Бордерлайн

      У Сириуса время растянуто в бесформенную массу. Иронично, ведь ни одно занятие по французскому с его частными учениками не проходит без повторения спряжения глаголов «иметь» и «быть», используемых в разных временах.       У Сириуса ничего нет, и Сириус — никто.       У него на каждую ситуацию, на каждое время логическое, почти математическое выверенное определение. В кармане способность давать времени излишнюю, никому не интересную характеристику, но на кой черт она нужна, когда в собственной голове границы часов и минут размазаны?       На пыльном комоде стоит несколько фотографий. На каждом лице, помимо одного, толстый слой непроглядной пыли. Только один-единственный, ангельский белесый лик выглядывает из грязной серости.       Сириус стоит в прихожей. Держит в руке ремень, но сумка давно опущена на пол и впитывает своим тканевым дном принесенную на ногах морось с улицы.       Подозрительно тихо.       Подозрительно обездвижено.       Сириус один живет уже…       Нет времени. Существование почти что эфемерное. Сириус перемещается по квартире босиком, сам он как облако пыли. Иногда — мешающее дышать, нарушающее проходимость дыхательных путей. Иногда — танцующее в оранжевом луче солнечного света, как в детстве.       Ванная-комната три-на-два встречает треском тусклой лампы: та-тац, та-тац, та-тац.       Джеймс говорит, в этой ванной стоять — все равно что у негра в жопе.       У Сириуса заготовленный ответ на все случаи жизни: «Ну я, все таки, Блэк».       Пахнет в ванной сыростью. В стенах грибок. Под ногами коврик как мох. Даже такой же густо-зеленый. Соседка сверху в ванной что-то вечно выращивает. Несет запахом землистым. Сириус надеется, что она выращивает папоротники или что-то такое, а не какие-либо грибы.       В ванной чудесная фауна. Идеальные условия для образования в ней какой-либо живности помимо самого Сириуса и чешуйниц.       Сырой, темный, мокрый лес, в котором его кое-кто ждет. Не жучок, не птица, не зверь. А может, и зверь. И точно — хищник.       На старой стиральной машинке, конечно же не работающей, сидит. Закинув ногу на ногу в колготках-сеточках. Иногда в юбке. Иногда, если настроение особо приподнятое, без нее. И видно ее любимое белье. Иногда в красной кофте с ассиметричным вырезом, обтягивающей талию и выступающие ребра. Иногда в розовом топе с двойными лямками и торчащими нитками.       Стиралка в этой квартире высший уровень издевки.       Но еще большая — экспонат с длинными и тощими ногами и руками, обворожительными голубыми глазами и сожжеными волосами.       Он смотрит на нее молча, застыв у порога. Голова о косяк, руки в карманы, сердце на беззвучку.       — Ты выглядишь уставшим.       И ему даже не ясно, как она говорит с закрытым ртом. Внимания не обращает. Проходит к раковине, оказывается к ней спиной. От нее не слышно движения, не ощущается ни звука. Лишь вода шипящая брызгает на ладони. Замызганное зеркало само по себе не позволяет видеть ничего, кроме своего лица.       Он оставляет ее там, за собой, в темной ванной. Щелкает свет, погружая ее в окончательную тьму, мягко закрывает дверь — но щелчок все равно стреляет в тишину крохотной съемной квартиры.       Из-под комода торчит уголком черная рамка. Упавшее фото лежит вниз картинкой. Сириус помнит прекрасно, кто на нем.       Сириус сознает совершенно, кто лежит лицом вниз, улыбаясь, кто скромно оголяет скученные зубы, еще не закованные в брекеты с такими нехарактерными для этого человека фиолетовыми резинками.       Там, в подкомодной пыли, лежит его отражение. Только на десять сантиметров ниже, на два года младше, на целое небо дальше. Застывшее отражение, похороненное в брекетах еще до своего совершеннолетия.       Оборвавшаяся жизнь при странных обстоятельствах.       И фото остается в странном месте — который год?       Сириус знает — он забывает лица. У него ужасная память на лица. Чуть лучше на имена. Нетрудно запомнить Мэри в коричневом фартуке из кафе «Коста-Кофе», нетрудно запомнить пузатого мистера Драйцинхаммера-Шмитда, семейного адвоката.       Ничего нетрудно, когда тебя назвали в честь блядской звезды.       Правда жаль, что самая яркая звезда галактики ни черта не светит своему погасшему преемнику. Ни одного лучика, даже самого тонкого, самого скудного не уронит на выложенную гвоздями дорогу.       На гвоздях можно научиться стоять, медитировать — и Сириус бы рад, только ему по гвоздям надо бежать.       Но, наверное, он на эти гвозди несколько лет как лег, позволив им медленно вдавливаться в себя.       Он сидит за столом, в левой руке телефон, правая теребит подвеску с фиолетовыми звездочками, прицепленную на пожелтевший силиконовый чехол. Подарок двенадцатилетней Луны Лавгуд.       Ее белобрысая альбиносная голова схватывает все. Каждое правило ложится ей в память спокойно, как слоится снег в безветренный день в стране такой же холодной, но все же более северной, чем Англия. И говорит она, вроде, правильно, складно, подражая интонациям Брижит Бардо. Но когда она отвечает на вопрос о ценах в выдуманной парижской кофейне, Сириус ничего не понимает из того, что она пытается донести.       Однажды Луна сказала по французски: у меня в голове голоса.       Сириус, чуть было не забывшись, почти признался: а у меня голоса сопровождаются трехмерной картинкой. Один-ноль.       Луна и Сириус, обитатели одной галактики, друг друга почти нашли. Может, девочка-альбинос подрастет и забудет французский язык, но у нее тоже появятся картинки, которых нет на самом деле. Тогда счёт будет равен.       Сириусу почти смешно. Он смотрит в выключенный экран телефона. На нем по иронии под защитным стеклом — вертикальная трещинка, разделяющая его асимметричное лицо аккурат пополам. Ему видно свое темное отражение: справа бровь вздернутая более, слева — более прямая. Когда-то он пытался их выщипать, придать одинаковую форму, одинаковый наклон, но все было тщетно. Видимо, лицо скосило решительно и навсегда, остается только не давать бровям срастаться в одну, чисто для эстетики, пока он еще узнает свое лицо в зеркале.       Сириусу почти смешно от щекотки, которая бежит по его бедрам. Он опускает глаза вниз и видит белые руки-плетки, облупленные ноготки, покусанный чёрный лак. Пальцы выглядывают из-под стола, сквозь ткань гладят тощие бедра. Щекотно. Приятно.       Ожидает, что она высунет кончик носа.       Или язык.       Моргает.       Проходит.       Тишина липкая, гудящая. Сумка осталась на придверном коврике.       Сириус, словно просыпаясь после многолетнего сна, встает, идет обратно в коридор, поднимает сумку, трогает снизу — руки касается влажная, но не критично, ткань, он вытирает ладонь о штанину, вешает сумку на крючок.       К ушам пробивается стук настенных часов, короткие, чеканные шажки секунд. Тихо жужжит низкий стареньких холодильник, дверца его не примыкает качественно, оттого Сириус подходит к ней, придавливает локтем, после — проверяет. Дверца, вроде, присосалась.       Хмыкает.       Слышны собственные шаркающие шаги.       Свет в ванной, почему-то, включен. Шипит забитая вентиляция. Она собой проглатывает чужое дыхание.       Сириус знает, кто дышит. Он подходит к ванной смело, хотя коленки подкашиваются от усталости. Его воображение рисует, как она выпрыгивает на него, цепляется в лицо, примыкает, съедая губы.       Сидит там же, болтает ногами. Пятками стучит по дверце стиральной машины, смотрит на желто-фиолетовые коленки. Под свисающими волосами видно только торчащий ровный нос.       Щелкает выключатель.       Второй раз.       Или третий.              Щелк.       Света нет.       Закрывает.

***

      Чувства стеснения у Сириуса нет уже много, много лет. Когда исчез зажим и боязнь чужих мыслей о себе, жить стало гораздо, гораздо легче. От того, чтобы не ходить по улице голым, его останавливает только то, что какая-та часть ума у него еще сохранена.       Та часть, которая хранит в себе правила о согласовании времен, субжонктивах и фонетике французского языка, еще хранит в себе понятие общепринятой нормы.       У Сириуса понятие нормы самую малость, но извращено. Если выражаться мягче — у Сириуса некий вариант нормы. Это он тоже понимает той частью ума, которая у него сохранилась.       Иногда она отключается. Иногда бестолковая голова требует риска. Чтобы задержать отъезжающую крышу, чтобы приостановить тошноту, чтобы избежать…       Уши ловят брань. Грязную, непристойную. Она режет, словно бритва, что странно, ведь несколько лет — десятилетий? столетий? — Сириус говорил исключительно матом, используя его вместо знаков препинания, «спасибо» и «пожалуйста».       Ноги, будто отдельно от тела и воли, несут его на звук, как пчелу на мед. В голове бурлит, адреналин пенится, и земля под ногами словно лед, по которому его в спину толкает плотный ветер, и Сириус — конькобежец — по собственному же острому лезвию бежит.       Удар, второй, третий.       Кулаки сминают чужое лицо, попадают куда-то в висок.       Удары ложатся на чужое лицо, но боль врывается в череп Сириусу, словно бьют по нему. Кулаки сжимаются, когда он еще на расстоянии десяти метров, но воспринимаются летящие удары так, словно они проносятся прямо перед глазами.       Он даже не разбирается по настоящему, кто кого бьёт, кто виноват;       кто жертва, кто маньяк.       Он отталкивает кого попало; кого попало хватает за шкирку и оттаскивает подальше от опасности. Шанс на справедливость — пятьдесят на пятьдесят.       Некто — жертва или нападавший — извивается ужом в руках, зажимает параллельно себе лицо. Прячется, наверняка.       Сириус фокусирует взгляд, фиксирует и щурится: очередная голова, тощее тело, светлые волосы, снова белые пряди, брошенные на землю, от которых его скручивает, но не рвет только потому что он в ответе за того, кого сейчас освободил от драки.       Он вновь просыпается — чувствует в руках жар, почти лихорадочный. Паника чужая горит в его ладонях, пульсирует, но больше не вырывается.       Он что-то шепчет чужаку на ухо. Человек, которого он подобрал, как бездомное создание, ниже на голову. Правда идет он шаркая, сгорбившись.       В лицо не заглянуть. Сириус видит кровавые полоски на подбородке, боковым зрением замечает, что копна волос — русых — завивается в жесткие, путаные кудри, мокрые от пота.       Они идут по тротуару, цепляя взгляды.       Сириус в промежутках между дешевыми, комканными утешениями, снова косится.       Разбитый нос с горбинкой.       Приоткрытые тонкие губы, почти синие.       На пороге дома незнамец вытекает из рук, словно почувствовав, что внешний мир кончился, падает мешком на пол, и Сириус едва успевает подставить руки хотя бы под шею, у самой земли, не позволяя стукнуться головой о пол.       Смуглая шея оголяется. Кровь капает на пол. Веки чуть приоткрыты, глаза закатываются, показывая белки.       Сириус вполне себе приземлен. Вполне на своих ногах.       Не может оторвать взгляда. Заставляет себя волочить безвольное тело в ванную, в гости. Укладывает на моховой коврик, почему-то всегда влажный, голову кудрявую подпирает сложенным вчетверо полотенцем.       Боится бить по щекам.       Окунает свои руки в ледяную струю воды, проводит дрожащими ладонями от лба по разбитому виску, горячим щекам, к подбородку в крови.       Не помогает, но        убеждается, что кудрявая голова дышит;       убеждается, что пульс есть,       что тело теплое,       похоже на сон.       Опускает крышку унитаза, садится со скрипом, упирается локтями в колени и смотрит на глубокие тени.       Ботинком тянется к лицу, но передумывает в последний момент: сгибается, и своей же рукой поворачивает чужую голову чуть вправо. Горячее лицо никак не отзывается, даже когда он задерживается ладонью на чужой щеке.       Кровь липкая, отпечатки его пальцев остаются на щеке незнакомца.       Тошнит.       Сириус тянется к раковине, борется с позывами рвоты, открывает холодную воду и в силу своих возможностей, частично смывает с себя чужую кровь.       — И что ты будешь с ним делать?       Он поднимает глаза, встречается вновь с ней: лицо осунувшееся, тени темнее. Две лохматые косы свисают, острые ключицы выпирают, выглядывая из-под выреза.       Сириус ей не отвечает.       Только ждет.