Бордерлайн

      Единственно слышное жужжание приходит первым. Кажется, что в ушах застряли жуки. Своим гудящим ворчанием они ищут выход из головы, бьются крыльями о костяные стенки, ругаются и не могут замолкнуть.       Римус уже проснулся, но только изнутри. Тело все еще не отзывается. Он знает — такое с ним порой бывает. Концентрируется на кончиках пальцев, которые не совсем даже ощущает. Он чувствует, что его тяжелое тело гравитацией притянуто к жесткой, влажной поверхности, значит и руки, послушно лежащие вдоль, тоже лежат на земле.       На месте ли пальцы вопрос, конечно, интересный.       Воспоминания против его воли загромождают ему память. Ему не ясен контекст, непонятно, какой сегодня день и что случилось, но Римус отчетливо осознает — он снова в жопе.       Если его бросили на улице — а похоже на то: холодно, мерзко, мокро и жестко, — то, может его уже поклевали вороны.       Нет, кто-то его тащил на себе, как мешок, вытянув позвоночник, словно он был резиновый. Но Римус давно не гнется и поворот без целого корпуса — целая миссия.       Мысли, на расписывание которых в подробностях ушел бы не один десяток минут, в его резко очнувшейся, в почти предельно ясном сознании, пролетают со скоростью света. Они стреляют мелко и часто, короткое замыкание внутри головы, а потом кто-то резко дергает за рычаг, включая всё заново, на полную мощность.       Либо заработает, либо перегорит к чёртовой матери.       На это уходит секунда.       Секунда, чтобы осознать — он задыхается.       Это нормально, когда тело еще не проснулось. Умные исследователи в своих статьях пишут, что организму в таком состоянии хватает воздуха вполне. Порой необходимо до тридцати секунд, чтобы сделать живой осознанный вдох. Но Римус, как сонный паралитик со стажем, все равно не верит в эту поеботу и до усрачки пугается каждый раз, когда не может не только пошевелиться, но и вдохнуть.       Он собирается и —       может еще не поздно передумать и задохнуться? —       Резко вдыхает.       Спина моментально покрывается ледяной мокрой пленкой, рубашка второй кожей липнет к телу, вторит телесным изгибам, натяжению тонкой кожи в рубцах и веснушках, ложится на выступающие кости.       Он понимает, что находится в полумрачной коробке, под ладонями что-то старое, жесткое, неприятное на ощупь, перед глазами — темная дверь заперта, толстый слой пыли и грязи под ящиком, и кто-то за его спиной.       Сириус хотел —       на уровне рефлекса почти подорвался с унитаза, вскочил на ноги, но не выпрямившись до конца, бухнулся обратно, крышка заскрипела под ним и защелкала.       Он быстро соображает — наверное, лучше не трогать?       Очнувшийся не оборачивается. Его кудри спутались и промокли, шея грязная, засохшая кровь склеивает тело с одеждой, волосы с кожей. Но по дрожащим костлявым плечам, по дыханию Сириус понимает — этот весь во внимании.       И Римус оборачивается.       Шугается.              И как напуганный зверь пятится к двери, отталкиваясь ногами, перебирая руками. Задравшаяся рубашка касается ледяной плитки, и к оголенной коже касание ощущается как удар плетью. Сердце бьется с такой скоростью, что проносится новая мысль —       если сдохнуть не от удушья, то хотя бы от остановки сердца.       Жужжание в голове все меньше, а сидящий перед ним человек…       Римус хочет сделать вывод: короткий, емкий, человеческий. С присущим этому человеческому качеству быстротой и опрометчивостью.       Римус хочет сказать самому себе, что незнакомец, который дотащил его в свою ванную, не представляет угрозы. Потому что перепуганное не меньше его собственного лицо, такое бледное, словно покрытое ядовитым белым налетом, скелетная худоба и что-то похожее на сострадание, в которое складываются его острые черты лица, вызывают доверие.       И Римус отползает, насколько это вообще возможно в габаритах этой крохотной ванной, упирается спиной в дверь, чувствует, что она незаперта.       Бежать.       Бежать, пока черноволосая, неподвижная статуя с прозрачными глазами не набросилась на него.       Можно умереть от удушья или от остановки сердца, но можно умереть от этих рук.       И его останавливает это кратковременное, неразумное отвлечение.       Римуса парализует во второй раз, во второй раз и тоже — почти целиком, но кроме грудной клетки.       Потому что что-то есть в этом взгляде — родное, будто забытое на многие года, но такое близкое и привычное, что выворачивает сердце наизнанку. И Римус чувствует, впервые за многие годы чувствует, как что-то внутри сжимается. Так похоже на реакцию, на ту, когда Эван посмотрел на него со своей дальней парты впервые, со своего далекого острова, заставил пропустить один удар, второй, третий, а после отправлял каждый свой прямо в Римуса, заменяя сердце, прокачивая кровь от пяток до головы, не обходя ни единого участка.       Напряжение лежит между бровей. В горле застой тухлой мерзости и в носу запах жареного мяса. Либо у незнакомца на кухне в жире плавает окорок, либо у соседей. Либо организм снова шутит свои надоедливые шутки.       Но лицо кажется подозрительно знакомым.       Но не вспомнить.       Ни разу.       — Если что, я Сириус, — представляется, сжимает руками черные, затертые на коленях и бедрах джинсы. — Ты как? — спрашивает лицо и, приходя в движение, оно Римусу кажется более чарующим. Он даже на закрытом толчке мнется без лишнего движения, экономно, так аккуратно подбирая ноги, словно давая пространство, и в каждом сокращении мышц под бледной кожей странная, мягкая элегантность.       Либо у Римуса плывет голова. Вихрем кружится разум.       — Римус, — сипло отвечает он.       Сириус хмыкает.       Римус — вздрагивает.       Но цепная реакция останавливается после двух звеньев. Сириус, получивший рикошетом моментальный, хоть и невербальный, но ответ, сам готов слезть с толчка и сползти за него, спрятаться между, потеснить ледяные трубы.       Ноги хочется выпрямить. Хочется расслабиться.       — Если честно, я не запомнил, с кем ты махался там, на улице, — говорит Сириус, — но если что, я могу тебе помочь. Не знаю правда, чем. Могу с тобой вместе обратиться в полицию, как свидетель и…       Сириус осекается, потому что все еще не понял, точно ли перед ним жертва.       Римус же глаза вскидывает, у него в ногах слабеет все, и если бы он стоял, можно было бы сказать, что суровая реальность выбивает из под его ног почву, но он полулежит, и все, что можно выбить из под него… Или из него, так это последние зачатки здравого смысла.       Он кричит ему — так оставлять нельзя.       Но кажется, что это чужой здравый смысл. Римусов смысл иной.       На это размышление тоже уходит секунда. Сириус не успел договорить — Римус уже понял и перебил:       — Нет.       И Сириус соображает: перед ним ни разу не жертва.       Получивший по морде маньяк.       Снова увязался не за тем.       Вновь бросился за кем-то, кто, возможно…       Сириус упирается локтями в колени, зарывается руками в волосы. В рулетку уже проиграл. Сам на себя навел беду.       Но насколько беззащитно выглядит кудрявая голова. Насколько боязливо смотрят карие глаза. Дверь открыта — возьми да уйди. Удивителтно, но когда кровавый, потный и вонючий Римус достигнет в один шаг входной двери он обнаружит, что и она открыта.       И Сириусу даже кажется — до смешного — что он привел к себе домой убийцу.       Добрая душа, альтруистический порыв, услуга…       Чтобы       что?       — Тебе нехорошо? — спрашивает Римус.       Сириус глаза поднимает, фокусирует на лице. А после отводит в привычное место — к стиральной машине, где, почему-то, никто не сидит. И сейчас особенно это печально. Так хотелось услышать мнение со стороны.       Порой Марлин говорит толковые вещи.       — Мне нормально, — выходит рвано, сухо и безэмоционально. — Можешь принять душ. И пойдешь домой к себе.       Римус шатко встает, хватаясь за раковину. Они в секунду расходятся, даже в таком узком проходе не задевая друг друга плечами. И Римус остаётся один. Его рука тянется к щеколде, пальцы дрожащие ее поднимают, чтобы закрыться, но почему-то… перед глазами рябь, и влажная прохлада ванной снова вызывают тошноту. Он взглядом находит теперь опустевший унитаз, но пока к нему не торопится.       Через две долгие минуты, в которые Римус расстегивал — пытался расстегнуть — пуговицы, — дверь приоткрывается, но ровно настолько, чтобы пролезло полотенце и рука, которая его держит, и не более того.       — Римус, на, — глухо говорит Сириус.       Римус забирает полотенце и забирает немного чужого касания вместе с ним. Остаётся около него. Задерживается пальцами на чужой кисти. Квадратный сантиметр соприкосновения, но его хватает, чтобы почувствовать — жизнь по ту сторону замерла.       Мерцает лампа.       Продолговатое лицо с длинным, прямым носом, который выделяется из-за худобы, как и проваленные голубые глаза, луной отражает мерцающий в ванне свет, выделяясь в коридорном мраке.       Испуг на нем не меньший, и он так хорошо отражает Римуса.       Площадь касания увеличивается с каждой секундой.       Сириус помог расстегнуть одну пуговицу. Вторую. Третью.       Его мелкая моторика лучше сейчас, чем у Римуса.       Его пальцы не брезгуют, касаясь засохшей крови.       Коленки у Римуса дрожат предательски.       Руки чужие опускают его — такое знакомое движение. Но не ставят на колени, а только сажают на бортик ванной. Луна что-то ему говорит, и руки лунные, такие же холодные напоминают Римусу что-то мерзкое, что-то, что лежит обычно на секционном столе или на разделочной доске и ждет ножа.       А оно так нежно касается и что-то спрашивает. Открывает воду, шипит в ответ, или же под стать тонкому, но напористому водопаду.       Жалуется на холод. Что-то делает. Случайно обжигается и снова шипит, как вода.       Луна отражает свет. Лампа мерцает и глаза привыкают к темноте, и кажется, с каждой проведённой здесь минутой Римусу видно все лучше. Еще немного и он увидит что-то, что ему недозволено.       Ему привычно видеть, как в водоворот его жизни вклиниваются полупрозрачные, шаткие, валиумные облака. У них тоже бывают носы, глаза и уши, они тоже что-то шепчут. Но сейчас все слишком настоящее.       Римус забирается в ванную с чужой помощью, и холодные стенки обжигают тело. Его усаживают, а он, как ребёнок, прижимает к себе разбитые колени, обхватывает их руками и укладывает подбородок туда, где нет корочек. Это трудно. Поэтому под давлением головы коленки все равно болят.       Вода стекает сначала по ногам, после — выше. Немного по бедрам, немного по пояснице, и все выше, выше, выше. А потом начинает щипать.       Грязь утекает в слив.       Римус смотрит, как ошметки чего-то — крови, пыли, уличной грязи, — отрываются сами по себе и вместе с водой исчезают в черных сливных точках, в безднах, и щипать начинает в глазах.       Он прячет лицо в коленках, тех самых, разбитых.       Он трезвеет еще сильнее, и понимает — его отмоют, дадут время одеться и отправят домой. И дома его встретит Эван.       Интересно, где его похоронят.       Придет ли Сириус?       Наверное, у него дрожат плечи, потому что впервые за все это время, что он сидит в ванне совершенно нагой, его касается не только вода, но и чужая рука — теперь теплая, согретая. Касается спины, почти невесомо, проскальзывает по мокрой коже, но не устремляется привычно вниз, а останавливается, теплит, и вновь поднимается. Гладит.       И щипать начинает сильнее. Нос забивается, соленые слезы падают на ранки, и ему больно.       Рука тянется выше, к шее, проводит мягко.       — Ты чего? — спрашивает Сириус. Этот голос, фраза, звук — почти из детства. Такая жалко-соленая, такая по-детски глупая, словно Римусу снова пять лет, и снова та ночь.       Римус отвечает рваным всхлипом и прячется еще сильнее.       И рука подбирается к волосам слипшимся. Черпает воду ей же, смачивает волосы, и новая грязь стекает по шее, плечам, к груди и животу, по позвонкам, огибая каждый выступ.       И Сириусу кажется       странно, но кажется,       что он, все-таки, сделал правильный выбор.