Сводные братья

Когда дыхание Санты стало глубоким и ровным — тяжелый сон пьяного человека, — Перт поднялся.  Его тело еще горело от близости, но разум уже включил режим «защиты». Он не мог позволить Санте проснуться здесь. Он не мог допустить, чтобы Санта догадался о том, что было между ними это ночью. Перт действовал быстро и бесшумно. Он отнес Санту в его собственную спальню, стараясь не разбудить его. Он аккуратно протер его тело, стараясь стереть следы их страсти, и переодел его в свежую пижаму.  Перт даже проверил простыни в своей комнате — заменил их и закинул в стирку, уничтожая любой запах или улику.  Вернувшись в комнату Санты, он на мгновение замер у его кровати. В лунном свете Санта выглядел почти невинным.  Перт коснулся кончиками пальцев его губ — тех самых, что час назад срывались на крик. — Ты скорее всего ничего не будешь помнить, — прошептал Перт. — Но я уж точно этого никогда не забуду, — после этих слов он поцеловал его в лоб и ушел к себе. Санта проснулся от того, что солнце безжалостно било в глаза. Голова раскалывалась.  Он сел в кровати, и резкая боль голову, но... было что-то еще. Странная тяжесть в теле и ломота в бедрах, которую он не мог списать на падение или хромоту. Он оглядел комнату. Всё было на своих местах. Его одежда была аккуратно сложена на стуле, чего он точно не делал вчера.  *«Как я добрался до кровати? Я помню бар... помню Марка... помню, как зашел в дом. А дальше — темнота».* Санта спустился вниз, придерживаясь за перила. В столовой пахло крепким кофе.  Перт сидел за столом, идеально выглаженный, спокойный, просматривая какие-то документы в планшете. При виде Санты он даже не поднял глаз. — Доброе утро, — холодно произнес Перт. — Выглядишь ужасно. Опять пил до беспамятства? Санта замер, вглядываясь в его лицо. Ни тени смущения, ни гнева. Только привычное отчуждение. — Я... я плохо помню, как вернулся. Ты видел меня ночью? Перт наконец поднял взгляд. Его глаза были холодными, как лед. — Я слышал, как ты ввалился в дом около двух ночи. Ты едва стоял на ногах и бормотал что-то невнятное про Марка. Я помог тебе дойти до лестницы, а дальше ты сам справился. Почему спрашиваешь? Что-то не так? Санта замялся. Он не мог сказать: *«Мне кажется, кто-то касался меня так, как не должен был»*. Это звучало как безумие. — Нет. Ничего. Просто... странное чувство. — Это называется похмелье, Санта, — отрезал Перт, возвращаясь к планшету. Но под столом его пальцы судорожно сжали край устройства. — Иди прими душ, от тебя за километр несет. Санта стоял под горячими струями душа, пытаясь смыть липкое ощущение похмелья и странную, тягучую тяжесть внизу живота. Пар заполнял ванную комнату, но мысли не прояснялись.  *«Если он просто помог мне дойти до лестницы, почему я проснулся в пижаме? Я никогда не переодеваюсь, когда так сильно пью. Я обычно отключаюсь прямо в одежде».* Санта выключил воду и стер запотевшее зеркало рукой. Он начал вытираться полотенцем, когда его взгляд замер на собственном отражении. Сначала он подумал, что это просто тень от тусклого освещения. Но когда он повернул голову, его сердце пропустило удар.  Чуть ниже ключицы, ближе к плечу, алело отчетливое пятно. Это не был синяк от удара о мебель — края были слишком ровными, а в центре виднелись едва заметные следы от зубов. Хрестоматийная «метка», которую оставляют в порыве страсти. Санта почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно опустил взгляд ниже. На внутренней стороне бедра, почти у самого паха, темнели еще два симметричных пятна — следы от чьих-то пальцев, которые сжимали его слишком сильно. — Это не падение... — прошептал он сам себе.  В голове вспыхнул короткий, как разряд тока, кадр: лицо Перта, искаженное не то гневом, не то наслаждением, и его тяжелое дыхание прямо в ухо.  *«Сорвись... Ну же, Перт...»* — его собственный голос эхом отозвался в памяти. Это не было просто воспоминание — это было ощущение. Жар чужого тела, прижатого к нему в темноте. Запах одеколона Перта — терпкий, с нотками сандала и чего-то металлического, — который тогда, ночью, казался единственным кислородом.  Он вспомнил тяжесть Перта над собой. Вспомнил, как его собственные пальцы судорожно впивались в его крепкие плечи. Вспомнил шепот Перта, сорванный и пугающе искренний: *«Я люблю тебя... Слышишь? Даже если забудешь — я буду помнить за двоих»*. Санта вспомнил, как сам тянулся навстречу этой запретной близости, как пьяный туман превратил его страх в чистую, первобытную жажду. Перт не просто «воспользовался» им. Они оба перешли черту. Сердце Санты забилось так сильно, что ему показалось — его удары слышны во всей комнате. Но он заставил себя сделать глубокий вдох. Теперь всё было иначе. Та ложь, которую Санта когда-то произнес, чтобы вытолкнуть Перта в Лондон, чтобы дать ему шанс на «нормальную» жизнь без привязанности, наконец-то дала трещину. Санта помнил каждое слово, которое он тогда выплюнул Перту в лицо.  Он думал, что спасает его. А на самом деле — запер их обоих в аду. Но эта ночь... То, как Перт прижимал его к себе, то, с какой отчаянной нежностью он касался его кожи, выдавало его с головой. Перт не просто не забыл. Он горел этим чувством всё время, пока был в Лондоне. Его холодность сейчас — это не равнодушие, это шрамы от той раны, которую нанес ему Санта. *«Ты любишь меня, — подумал Санта, и на его губах появилась первая за долгое время настоящая, хотя и болезненная улыбка. — Ты до сих пор мой. И в этот раз я не позволю тебе сбежать под предлогом моей лжи».* Санта решил играть по-крупному. Если он признается, что помнит всё, Перт выстроит стену отчуждения, а может, и вовсе исчезнет из его жизни, испугавшись собственной слабости. Но если Санта станет «чистым листом», он сможет подобраться к нему так близко, что тот сам не заметит, как окажется в ловушке. Санта надел маску невинности и начал свою игру.