Сводные братья

Прошло три недели.  Огромный особняк, который раньше казался тесным от их взаимной «ненависти», теперь превратился в холодный склеп.  Санта не возвращался. Он нашел приют у Марка — человека, которого Перт еще помнил и терпеть не мог за его наглость.  Догадываясь, что Санта у него, Перт еще больше зарывался в работу, стараясь выжечь из себя любые мысли о «предателе». — Мне плевать, где он шляется, — цедил Перт сквозь зубы, когда секретари или общие знакомые осторожно спрашивали о Санте. — Он взрослый человек. Если он решил променять семью на сомнительную компанию, это его выбор. Но по ночам Перт не спал. Он мерил шагами гостиную, вглядываясь в темноту за окном, и ловил себя на том, что прислушивается к звуку подъезжающих машин. Его телефон всегда был заряжен, но на экране не было ни одного пропущенного. Перт с головой ушел в дела компании. Нужно было разгребать хаос, оставшийся после интриг, и возвращать доверие партнеров.  Однажды вечером, засидевшись в домашнем кабинете над старыми архивами и документами, которые Санта вел в его отсутствие, Перт случайно задел потайную папку, задвинутую в самый угол сейфа. Из нее выпала пачка конвертов. Рука Перта дрогнула. Это были письма. Десятки писем, адресованных ему в Лондон, на некоторых была печать «не удалось доставить адресату», но также было множество неотправленных. Каждое из них было датировано: неделя за неделей, месяц за месяцем на протяжении всех трех лет их разлуки. Перт вскрыл первое, и его сердце пропустило удар. *«Сегодня прошло уже почти два года, как ты уехал. Не знаю есть ли смысл снова пытаться отправить тебе мои письма…я очень сильно скучаю. Я сижу в твоей комнате и до сих пор чувствую твой парфюм. Перт, если бы ты знал, как я ненавижу себя за тот уход. Я хотел закричать тебе вслед, чтобы ты остался, но страх оказался сильнее. Прости меня. Я пишу это, зная, что никогда это уже не смогу это исправить, я спас твою новую жизнь, но разрушил нашу общую...»* Он мгновенно открывает другое письмо. *«Я уже сбился со счету, но вроде я умираю уже полтора года без тебя. Я не могу дышать. Дом кажется мертвым без твоего голоса. Прости меня за те слова, я сказал их, чтобы ты не оглядывался. Чтобы ты стал тем, кем ты стал сейчас. Моя любовь к тебе — это моя тюрьма, но я заслужил это».* В другом письме, написанном тремя месяцами позже предыдущего: *«Видел тебя в новостях бизнеса. Ты выглядел таким серьезным и красивым. Мое сердце разрывается от гордости и ненависти к самому себе. Я тренируюсь до потери сознания, чтобы не думать о тебе, но каждое кольцо, которое я забиваю — это крик о том, как сильно я тебя люблю. Прости меня, Перт. Я бы отдал всё, чтобы ты сейчас был здесь и просто наорал на меня, лишь бы не эта тишина...»* Перт читал письмо за письмом. В них не было высокомерия или издевок. Только невыносимая тоска, раскаяние и та самая любовь, в которую он отказался верить три недели назад. Санта не «забывал» его. Он жил им всё это время, пряча свою боль за маской безразличия. Последнее написаное письмо было всего неделю назад, до возвращения Перта: *«Отец болен. Компания рушится. Госпожа Сумали хочет найти и позвать тебя домой. Я боюсь твоего взгляда больше, чем смерти. Если ты вернешься и увидишь, что я всё еще люблю тебя... я не знаю, как мне смотреть тебе в глаза и продолжать лгать».* Перт откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Письма жгли ему пальцы. Он понял, что совершил ужасную ошибку, оттолкнув Санту в тот момент, когда тот наконец нашел в себе силы открыться. А время неумолимо шло. Из спортивных новостей, которые он теперь смотрел тайком, Перт знал: через две недели состоится Финал Национального чемпионата. Один из самых важных матчей в карьере Санты. _____________________________________ Сейчас Санта тренировался до изнеможения на базе Марка, стараясь заглушить боль в мышцах боль в сердце. Он был на грани нервного срыва, но матч был единственным, что удерживало его на плаву. Эти прошедшие три недели стали для Санты самым тяжёлым испытанием в жизни — гораздо более болезненным, чем годы разлуки, когда Перт был в Лондоне. Тогда была надежда на возвращение, теперь же внутри него выжженная пустыня. Первые несколько дней у Марка Санта почти не выходил из гостевой спальни. Он лежал на кровати, уставившись в стену, и в его ушах бесконечным эхом отдавались слова Перта: *«Правда в том, что ты — самое большое разочарование в моей жизни. Убирайся.»*. Марк пытался его кормить, приносил чай, но Санта не чувствовал вкуса еды. Синяк на бедре от удара о стол посинел, а потом начал желтеть, напоминая о том вечере. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как «выло» сердце. Он чувствовал себя обнажённым: он открыл свою самую большую тайну, показал свою уязвимость, а по ней просто прошлись тяжёлыми сапогами. На второй неделе Санта понял, что если он не начнёт двигаться, то сойдёт с ума. Он начал тренироваться. Но это не были обычные тренировки — это было самоистязание.  Он пропадал на стадионе с рассвета до поздней ночи. Марк, наблюдая за ним с трибун, видел, как Санта гоняет себя до рвоты, до судорог в мышцах. Он бегал спринты, пока перед глазами не начинали плыть кровавые круги.  — Остановись! Ты себя угробишь до матча! — кричал ему Марк, пытаясь отобрать мяч. — Мне нужно... выключить голову, Марк. Просто выключить, — хрипел Санта, сгибаясь пополам от нехватки кислорода. В эти редкие часы физического ада мысли о Перте отступали. Но как только он возвращался в пустую комнату у Марка, всё возвращалось. Он тянулся к телефону, чтобы написать: *«Давай поговорим, Перт»*, и каждый раз одергивал руку, словно обжегшись. К началу третьей недели Санта стал пугающе тихим. Он похудел, черты лица заострились, а глаза стали казаться огромными на бледном лице. Он перестал плакать. Внутри него что-то надломилось и застыло. Все его мысли были сосредоточены на предстоящем матче. Это была его единственная зацепка за реальность. Он тренировался так, будто от этого результата зависела не его карьера, а сама жизнь.  «Если я выиграю этот финал, — думал он, — возможно, я смогу убедить себя, что мне есть ради чего жить без него». Санта засыпал каждую ночь, сжимая тот самый браслет, с одной и той же мыслью:  скоро — решающий матч. И в глубине души, несмотря на всю боль и обиду, он всё ещё, как глупый ребёнок, надеялся увидеть в толпе зрителей знакомый силуэт. ______________________________________ Звонок Сумали застал братьев в разные моменты их личного ада. Для Санты это был короткий гудок во время изнурительной тренировки, для Перта — момент, когда он, не в силах оторваться, перечитывал очередной контракт.  Голос Сумали был тихим, почти благоговейным:  — Он открыл глаза. Винай пришел в сознание. Приезжайте немедленно.  Это известие должно было принести облегчение, но для обоих оно стало лишь очередным испытанием на прочность. Санта приехал первым. Его привез Марк, который в последние дни стал его тенью, подменяя собой и семью, и друзей. Когда машина припарковалась у главного входа, Санта на мгновение замер перед дверьми. — Я пойду один, — глухо сказал он. — Побудь здесь. — Без проблем, — отозвался Марк с легкой, почти понимающей улыбкой. — Я подожду тебя на улице. Дыши глубже, боец. Санта кивнул и, не оглядываясь, вошел в автоматические двери, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха и надежды. В палате пахло лекарствами и тишиной. Винай выглядел пугающе хрупким, но его глаза были открыты. Когда Санта подошел и взял отца за руку, тот слабо сжал его пальцы в ответ.  Разговор был коротким — Винаю было трудно говорить, а Санте — подбирать слова. Чтобы скрыть дрожь в голосе, парень начал рассказывать о единственном, что давало ему опору: — Пап, скоро важный матч. Финал. Я тренируюсь каждый день... я сделаю всё, чтобы ты гордился мной с трибуны, когда поправишься. Винай едва заметно улыбнулся, и в этом слабом жесте Санта нашел на мгновение покой, которого ему так не хватало. Пока Санта был внутри, к больнице на скорости подлетел автомобиль Перта. Он выскочил из машины, выглядя так, будто не спал несколько суток. Его мысли были заняты только письмами и тем, какую боль он причинил Санте.  Увидев Марка, прислонившегося к парапету, Перт направился к нему. Но Марк, завидев Перта, тут же изменился в лице. Он сделал шаг навстречу и практически прилип к нему, сокращая дистанцию до непозволительного минимума.  — О, Перт! Приехал навестить папочку? — Марк положил руку Перту на плечо, заглядывая в глаза с напускной игривостью. Перт, едва замечая этот жест, нервно оглядывался по сторонам. — Где Санта? Он уже здесь? Он внутри? — его голос дрожал, он пытался отстраниться, но Марк лишь крепче сжал его плечо, продолжая что-то нашептывать, создавая со стороны иллюзию интимного разговора. В этот самый момент двери больницы разъехались. Санта вышел на крыльцо, всё еще храня в душе тепло от общения с отцом. Но увиденная картина мгновенно превратила это тепло в лед. Он увидел своего Перта — того, по кому тосковал и чей подарок хранил как сокровище — и своего лучшего друга. Перт стоял совсем рядом с Марком, их позы казались расслабленными и близкими. Санте показалось, что они флиртуют, что им весело, пока его собственный мир рушится на части. Боль пронзила сердце. «Пока я мучаюсь и боюсь даже дышать рядом с ним, он просто нашел себе развлечение в лице моего друга?» — эта мысль была невыносимой. Перт наконец заметил Санту. Его лицо мгновенно преобразилось, в глазах вспыхнула отчаянная надежда. Он сделал шаг вперед, сбрасывая руку Марка, и хотел было перехватить Санту. — Санта! Стой! Мне нужно сказать тебе... я всё узнал... Санта даже не замедлил шаг. Его лицо было как каменная маска, холодная и непроницаемая. Он прошел мимо Перта, даже не взглянув на него, словно тот был пустым местом. — Марк, — бросил он, не оборачиваясь, — нам пора. У нас много дел. Марк, бросив на Перта победный, насмешливый взгляд, поспешил за Сантой. Перт остался стоять на тротуаре, глядя вслед уезжающей машине, чувствуя, как слова, которые он так хотел сказать, застревают комом в горле.