И всё бы ничего, но…

      Я держал экзамены на младшего сержанта. Во время строевой здорово перенервничал: помимо ротного были ещё семь офицеров. Двое фотографировали, и механические щелчки едва не сбили меня с толку, однако я вовремя взял себя в руки и выполнил все необходимые нормативы. Физподготовка далась блестяще: двадцать три подтягивания, подъём с переворотом. Заодно я продемонстрировал навыки командования, пробежав со взводом три километра. Гребнев отметил мой очевидный прогресс, и с его подачи мне присвоили звание младшего сержанта.       Ещё до призыва у меня имелось довольно насыщенное представление, как себя стоит вести «дедушке» во имя поддержания армейских традиций, но после учебки что-то во мне надломилось… Портить службу новобранцам я не хотел из принципа, но и прятать в нутряных закромах свою богатую фантазию тоже казалось не очень уместным.       Мой сослуживец, рядовой Овсов, на перекуре сообщил вопиющую новость:       — Прикинь, Михан, щас в ленинке три «духа» сидят проёбываются. — Андрюха курил нервными быстрыми затяжками и гневно восклицал: — Пиздец, блядь, они же ж уже присягу дали! Нас так дрочили, что после отбоя гуськом в койку падали, а эти, блядь, сидят, пиздят и в ус не дуют… Мих, сходи, разберись, а?       — А я-то чего? У тебя вон гонору побольше, и хуй потолще, — иронично отмазался я. — Вдаришь им по лбу — будут Устав учить, как уклоняться от смертоносного орудия.       — Ну, ты ж младший сержант, а я рядовой. Тебя больше послушают. Ну, конечно… один против троих. А любой из них может оказаться по комплекции вроде Коли Синицына или Вити Шмелёва. Честно признаюсь, я испугался, даже со своим новым воинским званием и очевидно погрузневшим телосложением.       — Думаешь, они на лычки будут смотреть? Ты как рявкнешь на них — обосрутся и зашуршат как миленькие… а я максимум, что могу со своей милой мордашкой — это почитать им сказку на ночь про «паровозик, который смог».       — Слушай, звания всё равно они обязаны знать как Отче наш, так что пускай учат. И вообще, Мих, я не пойму… ты чё, «духов» что ли зассал?       — А хер с ним, — примирительно бросил я, умело взятый на понт, — пойду разберусь.       На ходу я уже придумывал сценарий. Имитируя отчаяние заложника ядерной катастрофы, я ворвался в «ленинку», армейскую комнату досуга, где обещанные трое «духов» и в самом деле, сидя за столами, умудрялись бессовестно ловить рассос в лениво-варёном трёпе типа «а, будь что будет». Да уж, пошли салаги…       — СЫНКИ!!!       Все как один обернулись на мой отчаянный выкрик.       — Сынки, Земля в опасности!!! — заорал я, с трудом удерживая смех, и подбежал к каждому, проникновенно глядя в глаза и тряся за плечи. — Всё, пиздец, пацаны, мы в жопе! Мы все в полной глубокой заднице, что делать-то, а?! Что делать будем, солдатики???       — То… товарищ младший сержант? — неуверенно спросил один из них. — А что за опасность?       — На Землю падает метеорит! — удостоил я ответом растерявшегося «духа». — Астероид Б-12 триста хуйнадцать!!! Почему Устав не читаем, чтобы знать ответ на такие экстремальные ситуации?!       — Товарищ младший сержант, так мы в наряде были…       — Мы — Николай Второй! Где он там, Колян ваш, проёбывается — картошку чистит под углом в сорок градусов? Или он, нахуй, в каличку загремел с гусарским насморком после увала?! А метеорит уже на ваши жопы целится… Что делать будем, сынки?!       «Духи», поначалу опешившие от моего псевдо-панического напора, начинали потихоньку прыскать. Значит, эффект удался, оставалось лишь закрепить начатое.       — Значит так, парни, вы тут доширак на елдак мне не вешайте. Я не дурачок — вижу, что вы тут без делу шароёбитесь, поэтому я, как старший по званию, приказываю! Надо толкнуть Землю тридцать раз!       Двое ребят сразу сообразили, что от них требуется, и беспрекословно начали отжиматься. Третий в недоумении растерянно пробормотал:       — В смысле, толкать Землю… Как?      — В упоре лёжа, сынок! Дерзай — от тебя зависит жизнь всего человечества! Блядь, да у Семёнова уже дым из жопы валит, хоть шашлыки жарь! Так и будешь стоять, смотреть?!       Отжимающийся тандем едва не повалился плашмя от рвущегося хохота. А я подбавил мотивационного масла в огонь:       — Кто закончит последним — купит мне блок презов перед увалом! Я не Колян ваш Второй — мне его гусарский чих нахуй не сдался!       И как рванули пацаны наперегонки отжиматься! «Растеряша» тут же рухнул на дощатый паркет и в спешном порядке принялся нагонять ушедших вперёд товарищей. Однако всё равно именно ему выпала почётная доля, только я снизил санкцию до одной пачки. Да, тестостерона накопилось будь здоров, но в увале повезёт, если времени хоть на одну палку хватит. Если до неё вообще дойдёт…       Дошло. Тогда у нас с Овсовым совпал день увала, а у него в здешнем городке нашлись знакомые подруги, истосковавшиеся по солдатскому плечу…

***

      Помнится, после утренней зарядки я вёл роту в расположение части. Все были страшно запыхавшиеся и взмокшие. И такие у ребят лица были страдальческие, что я подумал, подумал да и скомандовал:       — Песню-ю запе-е-вай!!!       Естественно, бойцы стали недовольно переглядываться между собой. Какая, в жопу, песня, когда все выжатые после адовой физухи?       — Всё тип-топ! Каблучки, макияж!!!       — Всё тип-топ! Каблучки, макияж!!! — вторил мне солдатский хор вмиг посвежевших голосов.       — Всё тип-топ! И этот день наш!       Рота повторно проскандировала озвученые восклицания.       — Но не мой!.. «О-олвэйс» с тобо-ой!!!       «Хор Петрищева» вздёрнула нить нарастающего ржача. Я наслаждался триумфом.       — Налипает — оп, смотри!!! Стильная зона защиты внутри!!!       Подголоски зазвучали уже приглушённо, многие бойцы не знали текст нашумевшей рекламы наизусть, как однажды от нечего делать заучил его я. Партия звонких трещоток смеха вступала в силу, совершая гомерическое крещендо.       — Всё впиталось: круто, да?! Не осталось и следа-а-а!!!       Грянули буйные литавры хохота, не утихавшие до самой казармы.

***

      В звании младшего сержанта я был уволен в запас. Со многими ребятами простились на хорошей ноте и чуть ли не с комом в горле: всё-таки успел ко многим привыкнуть и даже привязаться… Парадокс заключался в том, что долгие месяцы, недели, дни и часы я мучительно ждал заветного дембеля, а в сам день приказа об увольнении покидал часть с отяжелевшим сердцем.       — Миха, ты поговори с мамой насчёт комнаты, — доверительным тоном заговорил Овсов, тоже без пяти минут гражданский. — Ты ведь мужик, по-любому захочешь семью, детей… где вам с женой-то жить, не в общаге же с мамой и соседями? А съём не каждый потянет, да и чужому дядьке в карман башлять обидно… Подумай, Мих, как это всё аккуратно так преподнести, чтобы не рассориться.       Я вернулся в город и не узнавал его. На рекламных афишах появлялись новые поп-певцы и певицы, о которых я мельком слышал от новоприбывших «духов». С непривычным щемящим чувством я оглядывал своё окрепшее туловище в гражданской одежде без оливково-зелёной ряби, а голова чуть почёсывалась без привычного кепи с кокардой. Ноги в кроссовках легко парили после всегдашней толщи берцев и уставных носков.       В душе царили хаос и смятение. Хотелось и радоваться, и плакать, и смеяться во весь голос, и смачно выматериться за всё пережитое. Меня словно разрывало изнутри на множество движений, которые непонятно было, куда девать. Возникло непреодолимое желание созвать друзей со двора и нажраться в хлам, чтобы ненадолго стереть осадок от учебки. А ещё дико хотелось девушку, но я решительно не знал, кого звать, и кто согласится. Как выяснилось, Саша сделала выбор в пользу какого-то модного блондинчика-зумера, на пять лет моложе, с дерзким вызывающим взглядом. Его звали Данила. Надо признать, они хорошо смотрелись вместе: я посмотрел их совместные фотографии ВКонтакте. Но порадоваться за них не мог — мы с Сашей расстались перед моей службой на очень смазанной ноте, даже не увидевшись. И тогда я осознал, что спустя год службы мне вновь предстоит познать одиночество…       Маша с дядей Стёпой съехались и жили на съёмной квартире: наверное, им было уже не до кого. Эффектная и яркая Света легко загнала скромного тихоню Дениса под каблук, но он, вроде, был по-своему счастлив… если вымученную улыбку можно назвать счастьем. Если не брать в расчёт синеватые круги под глазами от недосыпа и бухенвальдскую худобу. Серёга с насмешливой тоской поведал, что Ден — каблучара последней стадии, работает на износ чуть ли не каждый день, чтобы удовлетворить хотелки своей дамы, и такими темпами он скоро сотрётся в пыль, а Света пойдёт налево, если уже не пошла.       — Вот то ли дело Саня! Он своей Настюхе спуска не даёт. Бабки все сам распределяет, — с пугающим восхищением рассказывал Серёга. — Раз — на пиво, два — жене, остальное всё — себе! Сам всё решает, бабу свою держит в ежовых рукавицах, ибо мужик главный, а в семье должен быть патриархат. Там его Настя на цыпочках только так и ходит. И пусть только попробует изменить или слово дурное сказать — сразу на три хуя пойдёт!       Я ничего не сказал, но про себя заранее посочувствовал будущей жене Серёги, а за Настю я испытал неподдельный страх. Я даже представить не мог лёгкого, приятного в общении компанейского Санька таким тираном. Настя угодила в его мажорский капкан, и даже подумалось, что как раз-таки он и мог бы ей изменять… Серьёзных отношений у меня никогда не было, но я всё равно считал, что между партнёрами должно быть равноправие и взаимоуважение, без подавления личности. Я с ужасом осознал, что Ден, что Настя — оба они серьёзно вляпались в безнадёжное чёрное будущее по самые уши… да уж, лучше тогда быть одному.

***

      Перемена оказалась разительной: до разговора с мамой о совместной продаже комнаты и после него. Казалось, после дембеля меня встречал один человек, родной и неуловимо тёплый, а о продаже комнаты я беседовал уже с другим, похолодевшим и отчуждённым. К сожалению, без скандала не обошлось.       — Родную мать на улицу выгнать готов, гадёныш!!! Лишь бы свой кусок оттяпать!       — Во-первых, мама, тебя никто не выгоняет. Во-вторых, и у тебя, и у меня после продажи будут деньги. Которые мы вложим каждый в свою квартиру. Неужели ты и дальше хочешь всю жизнь прожить в общаге с кучей людей? Я предлагаю тебе хороший и, наверное, единственный подходящий вариант.       — Нет, Миша! Единственный подходящий вариант — это тебе уехать на съём. Мы с тобой слишком мало выиграем, и не факт, что хватит на первый взнос. Поснимаешь несколько лет, потом и квартиру себе купишь.       — Как я куплю, если буду ещё параллельно снимать? Я же так всю жизнь копить буду, до самой своей смерти! — возмущался я, пытаясь воззвать маму к разумному диалогу. — Ты знаешь, какие сейчас проценты конские?! А ты предлагаешь либо ютиться с соседями, либо жить всю жизнь на чемоданах. Я тебе назвал вариант, который…       — Ничего страшного! Я пожила в своё время на коробках — и ты проживёшь, справишься.       — Ну, спасибо тебе, мама, за поддержку…       Я хотел сказать, что предлагал вариант, который устроит обоих, но тут же вспомнил, что вёл эту мысль красной нитью на протяжении всего диалога. Правильно, зачем улучшать себе жизнь и покупать отдельную квартиру, даже маленькую, когда можно тлеть среди неродных людей... Да и родные, как выяснилось, могут таить в себе сюрпризы.       В армии я начал особенно ценить родственные связи. И как же больно было, когда эта ценность стала крошиться по стёклышкам на моих глазах! Вернее, даже внутрь моих глаз, ведь так всегда бьются розовые очки. После того разговора на меня в считанные дни коршунами налетели родственники как по материнской линии, так даже и по забытой отцовской.       Это был ужасный период. Я до последнего хотел сохранить мирные отношения со всеми, но в итоге всё лишь усугубил. А если бы смирился, стал бы я от этого счастливее?       — Ты что, совсем стыд потерял?! — отчитывали меня дяди, тёти и бабушки всех степеней родства. — Тебя растили, ночей не спали, а ты?!       — Мать выгнать собрался, без квартиры оставить!!!       — Хорошо устроился — на всё готовенькое!       — Почему меня никто не слушает?! — возмущался я от того, что все мои доводы толкуют превратно. — Я предлагаю, чтобы все остались при деньгах и купили себе жилье! Да, в ипотеку, да, небольшое, но это лучше, чем в общаге торчать всю жизнь. Никто никого на улицу не выселяет!!!       — Ах ты уродец! Деньги ему подавай!       — Тыл семейный готов пустить псу под хвост!!!       — Ты о матери подумал, каково ей туда-сюда переезжать?! Кто помогать ей будет на старости лет?       — Неблагодарный!!!       Дальнейшие споры были бесполезны: видимо, все приняли единогласно лишь мамину сторону, не пожелав даже выслушать мои соображения. Зато перспектива стала яснее некуда: в этой Бастилии я обречён навсегда. Меня никто никогда не будет воспринимать всерьёз, потому что я для всех родственников до недавних пор был «ути сладкий Мишенька», который так похож на Колю Герасимова и приносил со школы одни пятёрки. Впрочем, я бы не отказался получать ежедневные пятёрки тысяч в качестве зарплаты, однако на работе я получал деньгами за смену около тройки. Понятное дело, если бы мама за свои средства купила это жильё, а тут я такой простой нарисовался… но ведь даже этого не было. Комнату в общежитии она получила по распределению от государства, без каких-либо вложений со своей стороны.

***

      Трещину в родственных отношениях заретушировало грядущее поступление в университет на вечернее отделение. Контингент будущих журналистов представлял собой чудовищную солянку. Здесь были как обычные студенты лет восемнадцати-двадцати, так и откровенно взрослые люди на срезе сорока лет. Была даже одна бабуля, Алевтина Павловна, милая и доброжелательная женщина. Она же была самым внимательным слушателем лекций и все конспекты записывала в тетрадочку аккуратным почерком. Я старался брать с неё пример, демонстрируя армейское прилежание и упорство.       Однажды осенью, в промозглом октябре, мир перевернулся с ног на голову, когда спустя пятнадцать минут после звонка в аудиторию ворвался вихрь, а из открывшегося проёма послышался негромкий женский голос:       — Здравствуйте, извините за опоздание. Я могу войти?       — Да, выберите свободное место.       Почему-то этот вихрь неумолимо приближался именно к моей парте, хотя парных свободных мест ещё хватало. Рядом со мной уселась опоздавшая девушка — и в аудитории я уже отсутствовал… Светлые прямые волосы до лопаток, умные и строгие синие глаза, прямой греческий нос, собранное и решительное выражение лица. Она сидела ко мне в профиль, который виделся едва ли не вершиной аристократии.       Возвращение из армии в новый, неизвестный мир, от которого я за год успел отвыкнуть, а также болезненная и окончательная размолвка с матерью — всё это выбило меня из некогда счастливой колеи. Искромётное чувство юмора спряталось куда-то на задворки, сам я замкнулся и перестал заводить дружеские знакомства так легко, как делал это раньше. Я перестал испытывать жажду общения: теперь мне важно было вернуться домой, закрыться ото всех, разогреть полуфабрикатный шлак, притупляющий чувство голода, закинуть его в желудочную топку и лечь спать до будильника. Я пользовался микроволновкой, чтобы не сталкиваться с безмерно любопытными соседями на кухне. Работа-универ-дом — я двигался по этой кольцевой линии бесконечно. По возможности я старался не пересекаться с мамой, с которой мы общались уже, скорее, как сожители. Меня не устраивал статус вечного «сыночки-картиночки», а её — наша неизбежная сепарация. В сумме я зарабатывал пятьдесят тысяч на двух работах: для того времени неплохо, но сильно не разгуляешься.       И вот теперь я сидел рядом с этой очаровательной незнакомкой, моей новой сокурсницей, и наслаждался горьким созерцанием её аристократического профиля. «Да что ты ей предложишь?» — увещевал я себя, заранее предотвращая никому ненужные попытки соблазнения. — «Комнату в общаге, с мамой и соседями? Или съём за половину твоей зарплаты? Иди-ка ты в жопу, Миша…»       — Привет.       Я не сразу сообразил, кому было адресовано приветствие. Низкий женский голос звучал чуть приглушённо. Подумал, что где-то на другом конце аудитории кто-то впервые за день увиделся и поздоровался.       — Я много пропустила?       Больше сомнений не было: непосредственно ко мне обращалась пришлая красавица. В ногах предательски опустело, будто вынули все суставы и кости. Неестественно плавным движением я придвинул к соседке свою тетрадь.       — Конечно, нет, всего ничего… — клятвенно заверил я и спохватился: — Привет.       — Спасибо. Тебя как зовут?       Я представился. Собеседницу звали Ариной.       — Родионовна? — полушёпотом произнёс я, вроде как сострив. Девушка мило улыбнулась, и я опять выбыл из реальности.       — Нет, я Александровна, для няни Пушкина я опоздала родиться. Ну, Миша, рассказывай, что тебя сюда привело…       Фраза подействовала как спусковой крючок. Мы проболтали, наверное, всю пару, изредка отвлекаясь на конспектирование лекции. Полтора часа пролетели за пять минут, я ужасно не хотел прощаться с новой знакомой и вызвался проводить до дома. За окнами густела непроглядная дождевая синь, и Арина согласилась.       Это был самый прекрасный маршрут за долгое время после размолвки с Сашей. Я вёл Арину под её оранжевым апельсиновым зонтом, боясь прикоснуться к девушке хоть самую малость. Понимал, что если дотронусь, то дальше моя рука неприлично долго задержится на талии, а этого нельзя было допускать. Тем более, в первый день общения.       — Вот мы и пришли, — сообщила она, как только мы очутились в незнакомом многоэтажном квартале с гирляндами уютных окошек. — Пока! Рада знакомству.       На прощание мы обнялись так, что я потерял счёт времени и личных границ, задержавшись в руках девушки дольше положенного. Арина лишь улыбнулась и, слегка похлопав по спине, вынырнула из объятий и ушла домой. А на следующий день я дрожал от кипучей влюблённости и с замиранием сердца ждал свою Арину не Родионовну. К слову, я так и записал её номер телефона — «Арина не Родионовна». Глупо, наверное, да… но я веселился от души. А особенно я расцветал, когда Арина появлялась на парах и неизменно садилась рядом со мной.       На свою беду я отважился признаться ей в зарождающихся чувствах. Конечно, у неё оказался молодой человек… я ведь неспроста предполагал такой вариант. Я был отправлен во френдзону с ограниченным доступом: Арина много работала, иногда жертвуя парами в пользу растущей карьеры. Поэтому рассчитывать даже на то, чтобы просто посидеть в кафешке, я не мог, не говоря уже о большем.       Каждая наша встреча резала ножом по сердцу. Как друзья мы становились всё ближе, но никто не смел переступить границу дозволенного. Я неоднократно звал Арину куда-нибудь после пар с самым невинным помыслом: рушить чужие отношения было не в моих принципах. Однако у неё постоянно находились дела. Уже тогда я понял — не судьба…       Было принято мужественное решение оборвать связь. С комом в горле я подошёл к девушке после первой пары.       — Арина… — У меня тревожно ухнуло сердце. — Нам надо поговорить, это очень важно.       — Да, конечно, я тебя слушаю. Миш… ты какой-то подавленный. Что-то случилось?       — Арин, в общем, такое дело… Прости, но я… больше не смогу с тобой общаться.       Одногруппница смерила меня изумлённым взглядом. Чуть помолчала, затем спросила:       — Почему ты хочешь прекратить общение? Что-то не так? Я тебя чем-то обидела?       — Нет, нет, ты что, всё в порядке! — На каждое новое слово требовалось волевое усилие: я сознательно рушил нашу дружбу. — Дело в том что… я… — Арина участливо взглянула на меня, и я, чуть ободрившись, признался: — Я до сих пор в тебя влюблён, и чем дальше, тем сильнее. Я не могу воспринимать тебя просто как друга. Прости…       Светловолосая красотка озадаченно вздохнула. Глаза подёрнулись грустной синевой, и она вновь замолчала. Дольше, чем в прошлый раз. Так мы простояли с минуту друг напротив друга, не в силах пошевелиться.       — Миша, спасибо тебе за честность. Хорошо, что ты мне это лично сказал… я замечала, что ты последнее время не в себе, но не думала, что всё настолько серьёзно. Ты не расстраивайся, — Арина легко погладила меня по руке, — я уверена, что ты найдёшь своё счастье.       — Поживём, увидим. — Я печально улыбнулся. — И тебе спасибо огромное за поддержку, за общение и дружбу. Я тебя…       Но тут же осёкся, не дав себе произнести никому не нужное «люблю». Арина уже занята, я не могу предоставить хорошие условия для отношений, да и не так близко мы знакомы…       — Я понимаю твоё желание отдалиться, чтобы не мучить ни себя, ни меня… Да, пожалуй, ты прав, так будет лучше. Но знай, что я о тебе как была, так и осталась хорошего мнения.      — Ну… тогда пока.       — Тогда пока!       Мы обнялись в самый последний раз. Я снова задержался неприлично долго, и Арина не осудила этот жест голодной тоски. Она изящно махнула на прощание кистью руки, словно белым платочком, и я сглотнул застрявший в горле ком, подавляя желание расплакаться.       Я возвращался домой, в общагу, под лиловым вечереющим небом. Опавшие листья взметались багрово-золотистой россыпью от едких порывов холодного ветра. Девятиэтажная точка овеяла меня кирпичным теплом, лифт со скрипом доехал до последнего этажа. Я спустился на пролёт ниже и вошёл в свой блок, к большому счастью, ни с кем не повстречавшись. В комнате я поужинал фабричными котлетами, выпил кружку ядрёного кофе без сахара и закурил, выпуская узорчатый дым в промозглое окошко.

***

      Я настолько ударился в депрессию от неразделённой любви, что стал запивать горе дома, пока мать и несколько соседей работали. Чтобы не превращать квартиру в шалман, я всегда убирал за собой не столько из-за опыта срочной службы, сколько из-за личной брезгливости и печальных триггеров из детства. Иногда зависал у Маши с дядей Стёпой, иногда у Смирновых.       Однажды Серёга любезно предложил меня подвезти: он недавно сдал на права и купил подержанный, но бравый Фольксваген Поло. Сам заработал на автошколу, притом заплатив только за обучение, и на машину накопил тоже без мам, пап и кредитов. В очередной раз я восхитился целеустремлённостью и упорством товарища.       — Мишаня, что с тобой происходит? — шутливо поинтересовался водитель, ловко перестраиваясь из полосы в полосу и мигая поворотниками. — Ты учишься на журналиста или на доктора алкогольных наук?       — Чё, так сильно заметно?       — Конечно, заметно! Тебя лицо очень выдаёт. — Серёга же, в свою очередь, выглядел превосходно: он сиял как начищенный пятак и даже обрёл отдалённое сходство с Элвисом Пресли, сместив былую простоватость. — Блин, дружище, завязывай с синевой, жизнь прекрасна! Вас чё, армия всех так меняет?       — Да не в армии дело. Просто столько всего произошло… в двух словах не расскажешь. Да и не хочу тебя грузить. Дай позагоняться спокойно.       Серёга задорно рассмеялся.       — Ааа, ну, если позагоняться — тогда ты точно по адресу! Егорке как раз нужен собутыльник — попиздеть за жизнь-жестянку…       А с Егором мы обсуждали пройденные в армии тяготы и лишения.       — Старшина в учебке гондон был конченый… — откровенно пожаловался я однажды, сидя за старым кухонным столом в зарубцевавшихся ножевых коцках. — Только поносить всех и умел.       — Миха, у вас в роте были кавказцы?       — Ну, да, пятеро человек. Нормальные парни были, никто никого не чморил… все ладили между собой, помогали друг другу.       — Ебать ты сравнил жопу с пальцем! — расхохотался Егор и поведал с горькой усмешкой: — В нашей части почти каждый офицер был чечен да ингуш. Не говоря уже о дедах. Тебе повезло, что ты служил здесь, — чисто со Смирновским выражением произнёс он, — у вас не было землячества, и у вас только один старшина был таким мудаком.       — Как не было землячества? — удивился я. — У меня вон здесь через дорогу от дома мой бывший «дед» живёт, до сих пор общаемся…       — Да я не про городские землячества говорю, — объяснил Егор, разливая водку по стаканам. — А про национальные. Нас в роте было трое русских. Всего.       — Слушай, я не могу так категорично судить. Вон я щас восстановился после службы на работе грузчиком, и ещё курьером подрабатываю… так у нас там прям набор из всех наций. И таджики, и узбеки, и азеры… да, у них есть эта сплочённость, но и нас, русских, никто не притесняет. Всё нормально: и хавкой поделятся, если обед забыл, и впрягутся, если начальство доебётся из-за хуйни… Есть у них какое-то своё чувство справедливости… даже обострённое.       — Справедливость??! — Голос Егора взмыл до гневного фальцета. — Миша, ты мне щас будешь чесать за справедливость у черножопых??! Ты в каких, нахуй, розовых очках по жизни ходишь?!       Я поспешил сгладить острый угол, возникший на пути и без того тернистой беседы.       — Егор, я говорю лишь про свой опыт. А у тебя твой опыт, который я тоже уважаю. Не заводись.       — Миш, да ты просто не был в той жопе, в которой был я, поэтому ты не можешь взглянуть на эти народности моими глазами, — смилостивился Егор, терпеливо объяснив очевидное различие наших взглядов. — И не дай Бог тебе там когда-либо оказаться!       — Ладно, проехали. — Я поспешил сменить тему и поднял самохвальный тост. — За младшего сержанта Петрищева!       — Сам себе не отсосёшь, никто не отсосёт, — сально и метко пошутил Серёга, и мы залпом опустошили свои стопки. Закусывали уже не запахом волос друг друга, как восемь лет назад, а малосольными огурцами, навеявшими вдруг беспросветную тоску. Я представил себя одиноким бобылём в растянутой майке-алкоголичке, с приспущенными рваными трениками, со стаканом водки в правой руке и солёным огурцом в левой… и стало очень плохо на душе. Серёга заметил, что я раскис, и поинтересовался, заодно переводя тему:        — Ну чё, студент, у вас практика когда начнется?       — Да на втором курсе. Вот уже жду, когда начну писать свою первую статью…       — О, а про что писать будешь? Напиши про Егора, что он как клизма — копит в себе тонны говна, а высказать не может!       Серёга озорно ткнул Егора локтем в бок, а тот в отместку брату вернул разговор в прежнее русло:       — Мих, а дневальным по роте был?       — Был, меня и дежурным ставили, — охотно поведал я в пылу откровения. — Я ведь младшего за что получил: ротному понравилось, как я командую…       И всё бы ничего, но…       — Блядь, командиры, вы заебали одно и то же обсуждать! — ругнулся Серёга и рывком поднялся из-за стола. — Ещё одним пропагандистом больше стало… Может, сменим тему? Я за нормальные общечеловеческие разговоры, а не за какую-то одну тему, где разбирается узкий круг людей!       — Серый, я ведь никого не заставляю и не принуждаю идти служить, — успокоил я старого приятеля. Он был явно недоволен тем, что попытка перевести беседу на другие рельсы оказалась провальной. — Твой гастрит оказался лучше моего, тебя не взяли. Так что не парься ни о чём, всё сложилось, как должно было...       — Да мне вообще похуй, — безразлично заявил Серёга и направился в коридор, видимо, собираясь уйти. — Я туда и не рвался никогда, мне это нахуй не нужно. Просто бесит, что вы мусолите тему, которой Егор меня уже полжизни заёбывает!       — А хочешь знать, почему заёбываю??! — рявкнул вдруг брат не своим голосом и зашёлся в мелком жутковатом треморе. — Ты ведь ни разу не спросил, с чего я такой ёбнутый-то стал?! Просто постфактум, Егор — долбоёб, и точка!       — Я не спрашивал??! — взвился и Серёга, резким шагом возвращаясь на кухню. — Кто к тебе каждый, сука, вечер после дембеля подходил с расспросами: как тебе служилось, родной? Что с тобой произошло? А ты слал меня на три хуя, запирался в комнате и гитарку свою дрочил! Я целый год к тебе подкатывал, думал, расскажет Егорушка, что с ним случилось, мы же братья… Хуй там!!! «Малой, возьми мне пивка», «малой, сгоняй за сигами» — я только это от тебя и слышал! Как мне твою стену-то пробить, когда ты сам её вокруг себя возвёл и нахуй никого не пускаешь?!       — Я твою детскую психику берёг, пиздюшонок. Хоть бы раз подумал своей головой, что нехуй лезть, когда не просят.       — А когда лезть?! — громко возмутился Серый. — Когда рак на горе свистнет???       На глазах у парня выступили слёзы, которые он смыл новым глотком водочной стопки.       — Пацаны, не обессудьте. Не могу об этом говорить… Малой, ты верно меня подъебнул насчёт клизмы, но, бля… это выше моих сил.       — Правда, тебе лучше всё нам рассказать, — вмешался я, желая помочь человеку снять с души груз. — Не переживай, здесь все свои. Тебя никто не осудит. Мы с тобой.       Егор взглянул на меня с благодарной тоской и наконец отважился поведать страшную историю…       — Мы тогда «полторахами» были. В 2007-м призвались, а тогда должны были восемнадцать месяцев служить по новому закону. А наши «деды» дослуживали второй год целиком. Естественно, они были в ярости из-за того, что нам на халяву полгода убрали. Как они на нас отыгрывались… блядь, я никогда в жизни столько пиздюлей не огребал. Каждый день двадцать-тридцать ударов по еблу. Я думал, у меня челюсть как желе станет или рассыпется к хуям. Нас было всего трое русских в роте, как я и говорил. Всех местных в «слоны» одной только бляхой переводили, а нас троих и бляхой, и табуретом, и сапогом. Тупо за то, что мы русские. И вот мы теперь «слоны»… Чуть круче, чем «духи», но и ебут ещё больше, Миха знает… Хотя ты, наверное, «слонов» даже не застал.       — Я «черпаков» не застал, а «слоном» как раз успел побыть, — спокойно возразил я, — правда, всего три месяца. Но охуенные нагрузки тогда очень «полюбил».       — Короче, мой сослуживец жёстко тогда накосячил, — продолжал Егор, — на марш-броске проебал автомат. Фамилия у него была Сосницкий. Как назло, ещё и москвич… просто идеальное сочетание. Там тех, кто из Москвы, очень жёстко гнобили… наверное, думали, что какие-то столичные соплежуи; причём неважно, что за человек. Так что если человек из столицы попадал служить в те края — всё, ему гарантирована вешалка... — Егор хрустко чавкнул солёным огурцом, несколько капель брызнули ему на подбородок и футболку. — «Замок» в ахуе, уже через пять минут созывает «дедов» и приказывает разобраться. Тогда дежурным по роте был Сурен — самый лютый «дед», мы все его дико ссались…       Егор помолчал с минуту, шумно сглотнул и залил в себя новую стопку. Я взглянул на него с ободрением и сочувствием, чтобы тот мог продолжить свою историю.       — Так вот. Дали отбой, я всё пытаюсь уснуть, да нихуя не можется. Как представил, что в этой клоаке ещё год тухнуть… я чуть не заплакал тогда. Удивился ещё, что третий наш чел на массу давит себе преспокойненько, когда нас пиздили каждый день. Каждый, сука, день по ебалу, и ещё табуретом по спине за то, что ты русский. Я лежу на верхнем ярусе, и тут, хуяк — Сурен подходит и за ногу меня как рванёт! Я с койки прям на пол ёбнулся, и ещё локтем об тумбочку, а Сурен тихонечко так, вполголоса говорит: «Сука, хоть звук издащь — тебэ пизда, билять. Са мной пайдёщь».       И я пошёл. Бля, лучше б не ходил… но выбора не было… — Егор зашёлся мелкой гусиной дрожью, Серёга осторожно тронул его за плечо. — Короче, ведёт он меня в сушилку, а там Сосницкий на коленях стоит… А его двое дедов держат. У одного нож. Сука-а-а…       Смирнов-старший вздёрнулся на стуле как от удара током, а затем с истерической запинкой начал выплёвывать ненавистные воспоминания:       — Один н-нож к горлу ему п-приставил… второй. Второй нос С… Сосницк-кому з-заж-жал… сказал: «Сасат будищь». Он прогнусавил ск-квозь пальцы: «Не б-буду!», а Сурен… Сурен сказал, что т-тогда зарежут. Сурен ему вс-с-т-тавил… д-дал за щеку. Она аж вздулась, я никогд-да такого не видел… просто н-не мог в это пу-п-по… поверить… И лезвие… прям у кадыка. Б-б-блядь, так ст-трашно стало… я…       Егор надломился в скорбной гримасе и зарыдал с пронзительным воем, рухнув лицом в ладони. Впервые я видел его таким раздавленным. Тут даже слово «жалко» не подойдет: я растерялся, не зная, как тактично проявить сочувствие Егору, который был вынужден наблюдать изнасилование без права вмешаться и остановить. Серёга приобнял брата за плечи: на его лице читались смятение, ненависть и страх.       — Я ничего не м-мог сд-дь-делать… — прерывисто всхлипывал Егор, пряча в загрубелых ладонях мокрое от слёз лицо. — Их т-т-трое… с ножом. А нас двое. Они бы меня так же могли… оп-пу-пустить… или з-зарезать… им же нихуя это не стоило… овцеёбы сраные, б-б-блядь…       От услышанного меня пробил горячий трусливый озноб, и мгновенно взмокла спина. Комната почернела от извлечённой наружу трагедии, которую Егор мучительно вынашивал в себе долгие годы. Представил себя на месте рядового Смирнова, оставшегося один на один с чудовищной, вопиющей безысходностью. И я, как мог, перенял на себя его состояние, ощущение животного ужаса и сложнейшей дилеммы: позволить увиденному случиться и застраховать себя от изнасилования. Или же броситься на этих троих ублюдков и расшвырять их по сортиру, но потом всё равно попасть в их лапы и неизбежно повторить участь несчастного сослуживца.       Возникло ощущение потусторонней причастности к событиям прошлого, словно я был незримым наблюдателем. Парализованный жестоким зрелищем, Егор потерял дар речи. Не было понимания, как жить дальше с этой постоянной сценой в памяти: трое дедов по очереди насиловали сослуживца в разных позах. Из глаз Егора бежали тёплые слёзы бессилия, он был вынужден безропотно стоять и смотреть на творящийся беспредельный ад.       — Смирнов, билять! — Я как будто ушами Егора услышал ломаный русский «деда» Сурена. — Если кому скажищь, что видел — кажди дэнь сасат будищ. Понял, нахуй?! Смирнов???       Рядовой нашёл в себе последние остатки и тихо, но твёрдо заявил:       — Не скажу.       — Маладэ-э-эц, билять! — Сурен унизительно потрепал его по щеке волосатой ладонью, и Егору стоило невероятных усилий подавить в себе серию смертоносных ударов для ненавистных «дедов».       — Мих, тебе лучше уйти, — добродушно, но твёрдо заявил Серёга, утешая рыдающего брата. — Сам видишь…       — Да… да, конечно, вижу. О чём речь, — заверил я, полностью солидарный с его мнением. Сейчас Егору была нужна поддержка именно брата, и я это прекрасно понимал. — Ты, это, главное… ну…       Меня снова, как в первый день увольнения в запас, разорвало на тысячи безмолвных движений. Я захотел дружески обнять Егора, но передумал и потянулся пожать ему руку на прощание. Потом решил, что всякие касания излишни, надо сказать что-то жизнеутверждающее, или успокоить… сказать, что я даже не представляю, каково ему это было пережить. Но быстро понял, что и это было бы не к месту. Столько неприкаянных мыслей пронеслось, пока я стоял на месте и дёргался из стороны в сторону, а в итоге я молча направился к выходу.       — Егор, я ща приду, за Миханом закрою, — объяснил он старшему брату: тот не отреагировал, глубоко погружённый в личное горе.       — Давай… вы там держитесь… — сказал я напоследок, пожимая в дверях Серёгину руку.       — Постараемся.

***

      Я возвращался домой и никак не мог прийти в себя от услышанного. Меня сковало жуткое оцепенение, произошедшее с Егором казалось нереальным. Мне было по-хорошему жаль и бедного москвича Сосницкого, и самого Егора, и ещё одного их безымянного русского сослуживца. Я задавался вопросами: как они это пережили? Что стало с несчастным москвичом и другим солдатом? Хотелось бы верить, что их перевели в другую часть, а на гражданке им оказали психологическую помощь. А тех уродов заслуженно наказали… впрочем, само слово «наказали» казалось в этом случае слишком мягким и по-школьному задорным. Не подойдёт. Я начал мечтать о том, чтобы с этими насильниками сотворили ровно то же самое, если не ещё хуже. Но, конечно, я никогда не стану поднимать эту тему.       После ужасающей истории я вдруг ощутил, насколько мелки и ничтожны были все мои переживания. А ещё подумалось, что ефрейтор Цыбин с его «РЕЩЕ!!!» и дубовыми поджопниками был просто лапочкой. А уж грозный старшина Соловейчик на минуту даже представился мне папой Карло, любовно строгающим из нас, нерадивых, своих доблестных Буратинок с автоматами.