Любой конец - это хорошее начало

Утро воскресенья ворвалось в спальню не солнечным светом, а встревоженными голосами подруг. — Мари, ты как живая? Проснись, ты весь завтрак проспала! Мария нехотя открыла глаза. Голова была тяжелой, словно набитой ватой, а тело — свинцовым. Она с трудом сфокусировала взгляд на склонившихся над ней Лили, Мэри и Марлин. — Что?.. Который час? — голос звучал хрипло от сна. — Без двадцати одиннадцать! — выпалила Мэри, наконец выдыхая с облегчением. — Мы уже столько всего передумали! Ты никогда так не спишь. — Ого… — Мария медленно села, потирая виски. — Бывает, видимо. Моя психика решила отключиться и переварить вчерашний… вечер. Это нормально. Она с трудом поднялась с кровати и подошла к зеркалу. Отражение было не самым радужным: бледная кожа, тени под глазами, волосы — гнездо аиста. «Похоже на иллюстрацию к статье «Последствия эмоционального истощения», — мелькнула мысль. Мария быстро заплела волосы в низкий хвост, намеренно выпустив две пряди, чтобы хоть как-то оживить лицо. Надела свой самый уютный, потертый светло-серый свитер и джинсы-клеш. Единственное усилие — два взмаха тушью для ресниц, чтобы глаза не терялись совсем. — А завтрак уже, получается, всё? — спросила, уже зная ответ. — Да, — кивнула Лили. — Но я попросила Джеймса перед уходом захватить для тебя что-нибудь. — Он согласился? — Мария скептически приподняла бровь, пытаясь втянуть в себя хоть крупицу обычного подтрунивания. — Ну, они пришли поздно. Я его поймала, и он… не отказал, — на щеках Лили вспыхнул легкий румянец, и она хихикнула. — Видимо, у него сейчас период повышенной обязательности. — Героически, спасибо что позаботилась — сухо, но с благодарностью в голосе бросила Мария и направилась в гостиную. Внизу царила ленивая воскресная тишина. К её удивлению, у камина с едой в руке маячил не Джеймс, а Сириус. Он что-то неохотно переминал с ноги на ногу, как, бы не решаясь то ли уйти, то ли бросить ношу на ближайший стол. — Нашел, соня, — произнес он, заметив её. В его голосе не было привычной дерзости, скорее констатация. Он протянул завтрак. — Знаешь, я на должность официанта не претендовал. — Спасибо, — сдержанно ответила Мария, принимая еду. Её тоны были ровными, пустыми. Она устроилась в кресле у камина и развернула свёрток: остывший тост, пара сосисок и яблоко. Принялась есть механически, почти не ощущая вкуса. Сириус не ушёл. Он постоял секунду, скрестив руки на груди, изучая её профиль. — И никакой ответной шутки? — наконец спросил он, и в его вопросе прозвучала неподдельная, почти детская растерянность. — Не по форме как-то. Я без своего ежедневного обмена любезностями с тобой со скуки помру. — Отстань, Сириус, — она даже не повернула головы, отломив кусок тоста. — Сегодня вместо шуточек получишь только откровенную грубость. Я понятно выразилась? — Наконец она обернулась и встретилась с его взглядом. В её глазах не было огня, только усталая апатия, словно все эмоции вчера действительно выгорели дотла. Сириус на мгновение смутился под этим взглядом, но тут же натянул привычную маску. — Я глупый, плохо понимаю девушек с загадочным славянским акцентом. Нужно объяснять проще. Мария проигнорировал и это, лишь тяжело вздохнула и снова уставилась в пепел камина. Длинная пауза повисла в воздухе, наполненная лишь потрескиванием поленьев. — Если ты из-за этого ублюдка Бейкера в такой депрессии, то это просто тупо, — неожиданно тише и серьёзнее произнес Сириус. Его голос потерял всю театральность. — Ходить с поникшей головой должен он, а не ты. Мария на секунду замерла, сжимая яблоко в руке. — Не тебе вчера наговорили гадостей, от которых потом всю ночь не уснёшь, — выдохнула она, и в её ровном тоне наконец пробилась тонкая, острая щель боли. — И что? Задело? — спросил он напрямую, без ужимок. — А мы сейчас на сеансе у психолога, Блэк? — её голос дрогнул от раздражения, и она нервно откинула со лба непослушную прядь. — Я не хочу это обсуждать. Особенно с тобой. Не сегодня. Сириус замер, смотря на неё. Он видел не злость, а глухую защитную стену, которую она возвела вокруг себя. — Ой, ладно… Чёрт с тобой, — он отступил, раздражённо взмахнув рукой, но в его движении не было злобы. — Сиди тут, кисни со своими тостами. - И развернулся и ушёл в сторону спальни мальчиков, оставив её в тишине. Мария медленно доела яблоко, прислушиваясь к отдающимся в голове эхом его словам. «Это тупо». Возможно, он был прав. Но от этой правоты не становилось легче. Она чувствовала себя не просто обиженной — она чувствовала себя оголённой. Вчерашняя ярость сменилась стыдливой уязвимостью, и именно это было самым невыносимым. Она поймала себя на мысли, что ждала именно его, Сириуса, с едой. Не потому что хотела с ним говорить, а потому что в его бесцеремонности и отсутствии жалости была какая-то странная… безопасность. Она скомкала бумагу от завтрака и бросила её в камин. Огонь на мгновение вспыхнул ярче, поглотив её маленькое, бесполезное действие. Впереди был долгий, пустой воскресный день, и Мария понятия не имела, как его пережить. Она поднялась в комнату и, не раздумывая, вытащила из сундучка небольшой блокнот в берестяной обложке —пахнущий домом и сосновым лесом. Взяла перо и вернулась к креслу у камина. Она не думала, что будет рисовать. Руки действовали сами, как будто искали выход той тихой буре, что бушевала внутри. Мария макнула перо в чернильницу, и первый штрих лёг на бумагу — твёрдый, уверенный. Потом ещё один. Она не создавала картину, а скорее расчищала пространство в собственной голове, переводя смутную боль в чёткие линии. На листе рождалось её одиночество. В центре, среди намеренно хаотичных, угловатых штрихов, сидел силуэт, напоминающий лису — осторожную, с загнутым хвостом и насторожённо поднятыми ушами. Её глаза, два светлых пятна, были устремлены не на зрителя, а вверх, на одинокий, тонкий серп месяца, висящий в черноте условного неба. Вокруг лисы клубились и давили бесформенные тени — тяжёлые, липкие мысли, больше похожие на грозовые тучи или стаи чёрных птиц. Они не нападали, они просто были, заполняя собой всё пространство, оставляя зверя в маленьком, тесном круге света от луны. Мария рисовала методично, почти медитативно. Злость и обида кристаллизовались в резкие, короткие штрихи штриховки. Печаль растекалась мягкой размытой тушью на дальнем плане, изображая глухой, беспросветный лес. Она словно находилась под заклинанием: мир вокруг — шум портретов, шаги в коридоре — перестал существовать. Были только скрип пера по шершавой бумаге, шепот углей и тихое жжение в месте, где сжималось сердце, понемногу находившее выход через кончик пера. Когда она наконец оторвалась, отложив перо, рисунок был закончен. Он не стал красивым или умиротворяющим. Он был честным. И в этой честности была странная сила. Мария откинулась на спинку кресла, изучая своё творение. Лиса в центре смотрела на луну с немым вопросом, тем самым, который она задавала ночью на башне. Но теперь этот вопрос был не криком в пустоту, а образом на бумаге. Его можно было увидеть. А значит — с ним можно было что-то сделать. Пусть не сейчас. Она аккуратно закрыла блокнот, чувствуя, как острое напряжение в плечах чуть ослабло. Пустота внутри никуда не делась, но теперь в ней появилась некая опора — этот берестяной квадрат с её личной бурей внутри. Она положила блокнот на колени, обхватила его руками и снова уставилась в огонь, но теперь её взгляд был не таким потерянным. В нём появилась отстранённая, усталая ясность. Первый шаг к тому, чтобы снова собрать себя воедино, был сделан. Бесшумно, на листе бумаги, под потрескивание воскресного камина. Умиротворение, навеянное рисованием, сменилось лёгким стуком по ступенькам. Из спальни вышла Лили. Она подошла осторожно, будто боялась спугнуть хрупкую тишину, и присела на край соседнего кресла. — Мари… Может, поговорим? — её голос был тёплым и мягким, без давления. — Тебе, наверное, нужно выговориться. Держать это в себе — только хуже. Мария вздохнула, не поднимая глаз от берестяной обложки блокнота на своих коленях. Пальцы сжали его чуть сильнее. — Да выговаривать-то нечего, Ли, — её голос прозвучал глухо, сдавленно. — Всё просто до банальности. Какой-то парень, на которого мне по-человечески было наплевать, вчера… очень точно и очень гадко ткнул меня в самое больное место. Обидно. Унизительно. И всё. — Она попыталась сделать свой тон отстранённым, но он дал трещину на последних словах. Губы задрожали. — Что именно он сказал? — спросила Лили тихо, не настаивая. — Что я останусь одна. — Слова вырвались шёпотом, будто стыдным признанием. — Что с таким характером, с такой… «неприступностью», как он выразился, никто меня не захочет. Что я сама виновата. — Предательские слёзы, которые она, казалось, уже выплакала ночью, снова навернулись на глаза и покатились по щекам, горячие и быстрые. Она отвернулась, яростно вытирая их рукавом свитера. — Блин, опять… — Мария, слушай меня, — голос Лили приобрёл редкую для неё твёрдость, в нём зазвучала не только жалость, но и праведный гнев. Она легонько, но настойчиво взяла подругу за руку, заставляя её встретиться взглядом. — Он. Не. Прав. Ты слышишь? Это полная чушь. Ты добрая, ты честная, ты невероятно сильная, раз уж вчера чуть не размазала его по стене на месте. А то, что он назвал «неприступностью» — это просто самоуважение и здоровые границы, которых у него, видимо, никогда не было. Мария пыталась улыбнуться сквозь слёзы, но получалось криво. — Спасибо, что говоришь это. Но любой бы задел… — она всхлипнула. — Это моя старая, огромная тараканья нора — страх, что я… что я действительно слишком сложная. Слишком «не такая». Что я буду всегда чужой и непонятой. — И что? — Лили с лёгкой, ободряющей улыбкой покачала головой. — «Слишком сложная» для кого? Для такого примитивного существа, как Маркус? Да, безусловно. Он просто не потянул такого масштаба. Это как пытаться налить океан в напёрсток. Он лопнет, а потом будет винить океан в том, что он слишком глубокий. — Она вытерла платком щёку Марии. — Не дай его словам прорасти у тебя в голове сорняками. Поверь мне, он будет приползать и извиняться, когда поймёт, насколько облажался. Но ты его даже слушать не должна. Мария глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в груди. Слова Лили не стирали боль, но они обводили её чётким контуром, отделяя гадкую правду Маркуса от просто правды о нём самом. Это было как глоток чистого воздуха после угарного газа. — Спасибо, Лили, — наконец выдохнула она, и в её голосе появилась первая, слабая нота искреннего облегчения. — Правда, спасибо. Что не даёшь мне утонуть в этой ерунде. — Никогда не дам, — твёрдо пообещала Лили и обняла её за плечи. — А теперь иди умывайся холодной водой. Потом я расскажу тебе, как Джеймс вчера, пытаясь произвести впечатление, чуть не уронил на меня целый поднос со сливочным пивом. Это стоит услышать. Мария слабо рассмеялась, чувствуя, как тяжёлый ком в горле понемногу начинает рассасываться. Она закрыла блокнот с рисунком и прижала его к груди, словно этот берестяной щит теперь охранял не только её боль, но и тепло нарастающей дружбы. Лили начала свой рассказ, и скоро уже еле сдерживала смех, спотыкаясь на словах. Мария, прислонившись к спинке кресла и поджав под себя ноги, слушала, и по её лицу впервые за сегодня пробежала настоящая, живая улыбка. — ...и он так важно надул щёки, будто нёс не два бокала со сливочным пивом через всю гостиную, а священные реликвии Гриффиндора! — захлёбывалась Лили, — Народу — тьма, все танцуют, толкаются... И этот коврик у камина, который вечно загибается! Он, конечно, зацепился, и пошло-поехало... Мария фыркнула, прикрыв рот ладонью. В её смехе слышалось облегчение — смешно было не только от самой истории, но и от того, как кардинально сменился вектор её мыслей. — Ну и капитан, — сквозь смех выдохнула она. — Самое смешное, что он почти не пролил! — продолжала Лили, сияя. — Сделал такое акробатическое пируэт, что я ахнула. Вся пена — у него на рукаве, а бокалы — целы. Потом он такой весь важный, протягивает мне один: «Держи, Эванс, выстоял!». А в глазах — паника, будто только что дракона одолел. — Она залилась смехом. — А потом... — её голос внезапно стал тише, задумчивее, и она опустила глаза, не в силах скрыть широкую, смущённую улыбку. — Потом, уже ближе к концу вечера, когда мы стояли у камина... он, всё ещё пахнущий карамелью и пивом... наклонился и быстро-быстро поцеловал меня. В щёку. — Ооооо! — Мария не сдержала восторженного писка, хлопнув в ладоши. Её собственные неприятности на секунду отступили в самый дальний угол сознания, вытесненные этой сладкой, неловкой и прекрасной новостью. — Лили Эванс! Это же новый шаг! — Да брось, — отмахнулась Лили, но её уши горели ярко-розовым. — Это просто глупость. Под влиянием момента. — Самые правильные вещи всегда сначала кажутся глупостью, — с внезапной мудростью парировала Мария, и её взгляд на секунду стал отстранённым, будто она говорила не только о Джеймсе. — А Сириус это видел? Он, наверное, хохотал до слёз. — Видел! — закатила глаза Лили. — Сделал вот такое лицо, — она скорчила преувеличенно-возмущённую гримасу, пародируя Блэка, — и начал медленно, преувеличенно аплодировать. Джеймс чуть не прибил его. Они посмеялись ещё немного, и напряжение последних часов растворилось без следа, унесённое этим простым, тёплым разговором о глупостях и первых робких шагах в чьих-то чувствах. Это было нужно как глоток свежего воздуха после затхлой печали. Мария поймала себя на мысли, что её собственные проблемы, хоть и никуда не делись, уже не казались такими всепоглощающими и безысходными. Мир, оказывается, всё ещё мог быть лёгким, смешным и полным нелепых, трогательных моментов. — Ладно, — наконец сказала Лили, вставая и потягиваясь. — Хватит болтать. Пойду, может, уроки хоть немного посмотрю. А тебе советую выбраться из этого кресла, а то прирастёшь к нему. Хочешь, сходим после обеда прогуляться? — Да, — Мария кивнула, и это было уже не автоматическое движение, а осознанное, спокойное согласие. —Наверное. Мне нужно… немного развеяться. Она посмотрела на свой берестяной блокнот, лежащий на столике. Рисунок внутри был всё так же мрачен, но теперь он казался не бездной, а просто тёмной страницей, которую можно перелистнуть. И следующая, возможно, будет светлее. Лили ушла к себе просматривать задания, а Мария, наконец отряхнувшись от оцепенения, встала. Ей нужно было движение, пространство, тишина — всё, что могло бы рассеять остатки тяжёлого осадка на душе. Она направилась к выходу из гриффиндорской башни. Бродила по знакомым и незнакомым коридорам, поднималась по винтовым лестницам, останавливалась у высоких арочных окон. Замок в воскресенье дышал иначе — лениво, полупусто, наполненный лишь эхом далёких шагов и бормотанием портретов. Её взгляд раз за разом цеплялся за тёмную линию Запретного леса за окнами. Он манил своей дикой, безмолвной свободой, обещанием раствориться среди деревьев, где нет ни глупых парней, ни болезненных слов. Но пока что предостережение «запретный» перевешивало. Хотя искушение было сильным, почти осязаемым — ступить на ту тропу, где правила диктуют не люди, а древняя, глухая магия. Погружённая в свои мысли, она почти машинально шла вперёд и не сразу поняла, куда привела её нога. Пуффендуй. Сердце неприятно ёкнуло. Она резко развернулась и почти побежала прочь, пока не потеряла из виду. Потом замедлила шаг, снова пытаясь уйти в созерцание: разглядывала старинные гобелены, шепталась с сонным рыцарским доспехом, ловила отражение в тёмном витражном стекле. Так, почти медитативно, она убила время до обеда. Возвращаясь к своей гостиной, она уже чувствовала лёгкую усталость, почти умиротворение. И почти у самого входа, в тени ниши у стены, увидела его. Маркус. Он стоял, будто на дежурстве, его осанка выдавала нервное напряжение. Каштановые волосы были взъерошены, будто он всю дорогу хватал себя за них. Мария почувствовала, как всё внутри мгновенно сжалось в холодный, твёрдый ком. Ни страха, не злости — лишь ледяное, абсолютное отвращение. Она не сбавила шага, не изменила выражения лица. Просто подняла подбородок чуть выше, взгляд уставила прямо перед собой, в точку на стене за его головой, и пошла мимо, как будто он был пустым местом, пятном плесени на камне. — Мария, прошу, выслушай, — его голос прозвучал сдавленно, почти панически. Он сделал шаг вперёд, преграждая ей путь к портрету. — Я… я полный идиот. Конченый. Она остановилась, но не посмотрела на него. Её пальцы сами сжались в кулаки в карманах джинсов. — как всегда ты быстро к этому выводу пришёл, — её голос прозвучал ровно, холодно, без единой нотки прежней дружелюбности. — Но знаешь, есть одна чудесная поговорка. — Как… какая? — он ухватился за эту соломинку, в его глазах мелькнула робкая надежда. Мария наконец повернула к нему голову. Взгляд был пустым, как промёрзшее озеро. — Всё, что у трезвого на уме, у пьяного на языке. — чётко, без колебаний, произнесла Морозова. — Отойди. Или не уйдёшь сам — позову того, кому будет плевать, как именно тебя отсюда выносить. — Блэка? — в голосе Маркуса прозвучала горькая, уколотая ревность. — Так он теперь твой личный защитник? Картина начала открываться. Мария сделала шаг навстречу проёму. — Нет, — бросила она через плечо, и в голосе впервые прорвалось презрение. — Ему просто будет интересно проверить, насколько крепко твоё лицо. Для него это развлечение. Для меня — устранение проблемы. — Мария, я прошу… Извини. Пожалуйста. Но её фигура уже скрылась за открывающейся дверью. Он услышал лишь последнее, прежде чем портрет захлопнулся: — Ты уже отличился. Своим поведением. Вчера. В гостиной было тихо и почти пусто. Первым, кого она увидела, был Римус Люпин, сидевший в кресле с книгой. Он поднял на неё взгляд — спокойный, внимательный, всё видящий. Уловил её неестественную собранность, блеск в глазах, лёгкую дрожь в руках, которую она пыталась скрыть. Он ничего не спросил. Просто кивнул в знак приветствия. — Да… привет, — выдохнула она, голос слегка дрогнул. Не в силах сейчас поддерживать даже этот безмолвный диалог, она кивнула в ответ и почти побежала вверх по лестнице в девичью спальню, чувствуя, как наконец сходит адреналин, оставляя после себя пустоту и усталость. В спальне её уже ждали. Марлин, застёгивая мантию, весело обернулась: — О, ты вернулась! Отлично. Мы уже мчим на обед, все проголодались. Идёшь? — Иду, — сказала Мария, и это звучало как клятва самой себе. Идти. Двигаться вперёд. Не оглядываться. Она быстро набросила на свитер свою мантию и тряхнула головой, будто сбрасывая невидимую пыль прошедших суток. — Давайте мчаться. Я, кажется, тоже проголодалась. Девушки радостной гурьбой направились в Большой зал. По дороге Лили делилась мыслями о сложном задании по трансфигурации, а Марлин лишь тяжело вздыхала, всем видом показывая, что в воскресенье даже думать об учёбе — преступление. Обед встретил их уютным теплом и насыщенными ароматами: дымком от жареного хлеба, пряным грибным супом и сладковатым запахом печёных яблок. Они уселись на своём привычном месте у гриффиндорского стола. Мария взяла ложку и наконец почувствовала настоящий, физический голод. Лицо её было уже не таким замкнутым, но в глазах всё ещё читалась лёгкая отстранённость, будто часть её внимания осталась в том разговоре с Маркусом у портрета. Спустя минут десять к ним, с привычным шумом и грохотом, подсели Мародёры. Джеймс, вежливо (для него) попросив потесниться сидевшего рядом первокурсника, устроился напротив Лили, сияя улыбкой до ушей. Сириус же без церемоний опустился на скамью рядом с Марией. Он пару секунд молча наблюдал, как она сосредоточенно ест суп, а затем ткнул пальцем куда-то в сторону стола Пуффендуя. — Смотри. Тебе понравится. Мария машинально подняла взгляд как раз в тот момент, когда Маркус, подходя к своей скамье, собирался присесть. Лавка под ним предательски дёрнулась и резко отъехала на полметра в сторону. Он грузно шлёпнулся на каменный пол, роняя книгу, под одобрительный хохот своих приятелей и сдержанные усмешки окружающих. Мария усмехнулась — коротко, невольно. Уголки её губ дрогнули. — И зачем? — спросила она, поворачиваясь к Сириусу, но в её голосе уже не было утренней ледяной стены. Был скорее уставший, но живой интерес. — Мне стало дико скучно без шуток и приколов над кем либо — с деланной драматичностью заявил он. — Решил совместить приятное для себя с… ну, скажем так, со справедливым воздаянием для других. — То есть тебе приятно прикалываться над другими? — она отложила ложку, теперь уже глядя на него с привычным полускептическим, полузаинтересованным выражением. — Пфф, малышка, это не приколы, — он откинул чёлку со лба, изображая пафос. — Это моя жизненная философия. Борьба со скукой и лицемерием через контролируемый хаос. Я, если что, главная живая шутка и позор своего благородного рода. И несу это знамя с гордостью. — Очень смешно. Но давай без «малышек», — она ухмыльнулась, и в этом движении губ вернулась капля её старой самоуверенности. — Я в круг твоих обожательниц не вхожу, чтобы на такие уменьшительные отзываться. Сириус откинулся на спинку скамьи, и его серая глаза блеснули удовлетворённо. — Ура! Морозова официально вышла из ледяного царства и вернула в строй свою саркастическую артиллерию. Я знал что ты это скажешь. — Значит, мне надо быть более непредсказуемой, — парировала Мария, снова принимаясь за суп, но уже с более лёгким выражением лица. — О, смотрите все! — Сириус развёл руки, обращаясь к якобы широкой аудитории. — Я такая загадочная русская ведьма со стеклянными глазами и ледяным сердцем! Бу-у-у-у! — Он скорчил преувеличенно-страшную гримасу, тыча пальцами в её сторону. Мария не сдержала смеха — настоящего, пусть и короткого. — Вести себя как пятилетка — это твоя вторая жизненная философия? — спросила она, качая головой, но в её глазах уже играли те самые «нестеклянные» искорки, которые он так упорно разыскивал. — Самая первая и самая главная, — с важным видом поправил он её. — Не забывай. А теперь доедай свой суп, а то он остынет, и ты снова впадёшь в уныние из-за жизненных несправедливостей. И, к собственному удивлению, Мария послушно доела суп. Воздух вокруг больше не казался таким густым и давящим. Острые грани вчерашнего события, конечно, никуда не делись, но сейчас они были приглушены простым человеческим шумом зала, вкусной едой и… да, этой странной, навязчивой, но эффективной терапией от Сириуса Блэка. Обед прошёл в привычном ключе: Сириус безжалостно подтрунивал над Джеймсом из-за вчерашнего «сливочного инцидента», тот отбивался с достоинством. Шло обсуждение предстоящих уроков, сплетни о преподавателях. Эта обыденная, шумная рутина по капле возвращала Марию к жизни — она даже пару раз вставила свои замечания, и слова звучали уже без прежней натуги. Но потом её взгляд, блуждая по залу, на секунду зацепился за стол Пуффендуя. И встретился с другим. Маркус смотрел прямо на неё. Не зло, не извиняясь — просто смотрел с тем выражением обиженной, глубокой досады, которое ясно говорило: «Ну вот, теперь уже и Блэк рядом с ней сидит». Этот взгляд был как ледяная вода, вылитая за шиворот. Всё тёплое, уютное чувство от обеда мгновенно испарилось, оставив после себя знакомый, тошнотворный осадок. Плечи Марии слегка сгорбились, а взгляд потух, снова устремляясь в тарелку. Сириус, сидевший рядом и что-то рассказывавший Питеру, это уловил мгновенно. И, конечно, не упустил шанса. Его нога под столом тут же ткнула её в голень — резко, без предупреждения, с привычной для него бесцеремонной наглостью. Мария вздрогнула, но не от злости. Уголки её губ дрогнули. Она узнала этот жест. Это был не стыдный укол, не попытка утешить — это был вызов. Чистой воды подначка. Она даже не повернула головы. Её нога под столом тут же качнулась и ткнула его в ответ, в ту же лодыжку, с таким же озорным напором. На её лице проступила та самая, знакомая Сириусу, полунасмешливая ухмылка. Но на этом игра не закончилась. Это было только начало. Через минуту, когда она потянулась за хлебом, он снова ткнул её — на этот раз чуть выше, в колено. Быстро и чётко. Мария, не прерывая движения, тут же ответила, задев его ботинком по голени. Она уже не прятала улыбку. Ещё через пару минут, когда профессор МакГонагалл что-то строго говорила с высокого стола, Сириус устроил целую серию быстрых, лёгких тычков, будто выстукивая ритм. Мария, стараясь сохранять невозмутимое лицо, парировала каждый удар, её нога двигалась под столом с почти спортивной ловкостью. Это уже не было просто пассивным ответом. Это превратилось в их личный, немой поединок — точь-в-точь как на том уроке у Леклерк. Только сейчас за этим не стояла скука. Стояло что-то другое: азарт, знакомое раздражение, и странное, почти физическое ощущение, что пока продолжается эта глупая перестрелка, все остальные мысли — тяжёлые, липкие — отступают, не выдерживая конкуренции. Сириус, наконец, прекратил атаки, но не потому, что устал. Он откинулся на спинку скамьи, и в его серых глазах блеснуло то самое выражение — смесь торжества и любопытства, — которое всегда появлялось, когда он чувствовал, что выиграл. Но на сей раз он выиграл не просто в их дуэли. Он, кажется, выиграл её внимание целиком и полностью, выдернув из трясины собственных мыслей самым примитивным и действенным способом. Мария откинулась на спинку рядом. Тяжёлый осадок никуда не делся, но теперь он был отодвинут куда-то далеко, на самый край сознания, затмеваемый лёгкой усталостью в ногах и живым, почти детским возбуждением после схватки. Она даже не заметила, когда перестала обращать внимание на ту сторону зала. Девушка спокойно сидела, украдкой следя за Сириусом краем глаза, на всякий случай. А под столом голень приятно ныла в нескольких местах — как набор памятных значков, напоминающих, что иногда лучший способ справиться с одной проблемой — это с энтузиазмом ввязаться в другую, желательно с тем, кто подначивает тебя беззвучными тычками под обеденным столом. Девушки, ещё перешёптываясь об обеде и строя планы на прогулку, направлялись к выходу из Большого зала. Воздух, напоенный запахами еды и смехом, внезапно сгустился, став колючим и враждебным. — Ну что, грязнокровка, готова, как твоего несчастного Поттера уделают через неделю? — раздался скользкий, нарочито громкий голос. Прямо перед ними, перекрывая путь, стояли двое слизеринцев. Тот, что говорил, был строен, со светлыми, почти песочными волосами и карими глазами, в которых плескалась дешёвая, самодовольная жестокость. Эйвери. Он смотрел на Лили, и его лицо искривилось в мерзкой, довольной ухмылке. — А ты, Марлин, готова лететь сбитой вниз? — продолжил он, переведя взгляд на следующую жертву, явно наслаждаясь моментом. Рядом с ним стоял другой парень — крупный, широкоплечий, с тяжёлым, туповатым лицом и взглядом, полным немой агрессии. Мальсибер. Его присутствие было простым и грубым — физическое усиление, молчаливая угроза. — Пошёл ты, Эйвери, — выплюнула Марлин, вставая чуть впереди подруг. Её голос дрожал не от страха, а от чистой, кипящей ярости. — и парня своего забери — фыркнула она в сторону Мальсибера, который лишь хмуро нахмурил брови. — «Грязнокровка» — это? — спросила Мария тихим, изучающим тоном, поворачиваясь к Лили, но её взгляд уже был прикован к Эйвери. Она уловила суть, но хотела, чтобы он проговорился ещё. — О, новенькая проявляет любознательность! — с фальшивым восторгом воскликнул Эйвери, наклоняясь к Марии так близко, что она почувствовала запах его дорогих духов. — Это значит, что у кого-то в роду были грязные маглачьи ручонки. Пятно на крови. Позор для чистых семей. Для вас, вероломных деревенщин с Востока, наверное, это ничего не значит? Мария не отступила ни на шаг. Она медленно покачала головой, и в её глазах, таких спокойных секунду назад, вспыхнул холодный, опасный огонь. — Ага, вот как… Знаю я похожую историю. С одним человеком, который тоже был помешан на чистоте чего-то там, — её голос стал тише и твёрже, она уставилась прямо в его карие глаза, не мигая. — конец для него и его последователей был плачевным. — Это угроза? — Эйвери фальшиво рассмеялся, но его ухмылка стала жестче. Он не ожидал такого прямого, почти исторического парирования. — Ты что, учебник по этике мне читаешь? — Это исторический факт. А сейчас — уходи прочь. Пока ноги целы, — произнесла Мария, и каждое слово падало, как отточенный лёд. — Мари, не надо, — тихо, но настойчиво потянула её за рукав Мэри. Её лицо было бледным. — Девочки, идём, просто проигнорируем. Но Эйвери, почувствовав, что публика смотрит, и раззадоренный её сопротивлением, наглел. Он сделал шаг вперёд, теперь его грудь почти касалась её плеча. — Я бы на твоём месте со мной так не разговаривал, — выпалил он, и его рука легла на рукоять палочки в кармане мантии. Мальсибер, словно большое животное, подавшееся на зов хозяина, сделал тяжёлый шаг, сужая пространство вокруг них. — Ты же не хочешь проблем в первую же неделю, да? Или думаешь твои гриффиндорские псы всегда будут рядом чтобы тебя защитить? Всё её тело напряглось. Рука сама потянулась к карману. Лицо было абсолютно спокойным, но в нём читалось уйма ледяного презрения, которое, казалось, могло заморозить сам воздух вокруг. — Или у тебя тоже семья снюхалась с маглами, и ты решила, что надо встать на их защиту? — Эйвери выдохнул ей в лицо, его голос стал скользким и ядовитым. — Говно к говну, как магнитом тянетесь? Это была та самая крайняя точка, за которой слушать уже не было сил. Мысль отключилась. Сработал чистый, рефлекс. Мария, не сводя с него ледяного взгляда, сделала шаг назад к ближайшему гриффиндорскому столу. Её движения были не резкими, а какими-то методичными, точными. Она взяла первую попавшуюся глиняную тарелку с остатками остывшего грибного супа. Не глядя, налила туда из стоявшего рядом кувшина холодного тыквенного сока, чтобы жидкости стало больше. Вес в руке стал удовлетворительным. И затем, одним плавным, почти бросковым движением, как отбивающая подачу , она швырнула её. Всё произошло слишком быстро для удивления. Тарелка, вращаясь, преодолела короткое расстояние и врезалась Эйвери прямо в грудь с глухим, сочным шлёпком. Не в лицо — она целилась в центр его надменной фигуры. Глиняная посуда не разбилась, но тяжёлый удар заставил его ахнуть и отшатнуться. Тёплый суп, смешанный с липким соком, брызнул во все стороны и широким, позорным пятном растёкся по его тёмно-зелёной, дорогой мантии. — Это тебе за твой гадкий язык, — прошипела Мария, и её тихий голос прозвучал громче любого крика в наступившей гробовой тишине коридора. — Я бы с радостью отрезала его и скормила дворовым псам. Они хоть благодарны бы были. На секунду воцарилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь каплями, падающими с мантии Эйвери на каменный пол. Его лицо из поблёкшего от неожиданности превратилось в маску чистой, неконтролируемой ярости. Унижение было публичным и сокрушительным. — Ах ты грязная тварь —Он не полез за палочкой. Примитивная злость потребовала примитивного возмездия. Он бросился вперёд и, прежде чем кто-либо успел среагировать, пнул её ногой, не просто толкнув, а подрезав точно под колени. Удар был жёстким, точным и подлым. Мария, не ожидавшая физической атаки, с вырвавшимся от боли и неожиданности «Ух!» рухнула на пол. И тут же над ней нависла тяжёлая тень Мальсибера. В его тупых глазах вспыхнула радость последовать примеру. Он схватил со стола почти полный глиняный кувшин с тыквенным соком и с силой выплеснул его сверху на распластанную девушку. Холодная, липкая волна обрушилась на неё с головы до ног, а затем пустой кувшин грохнулся рядом с её головой, разлетевшись на острые черепки. Это стало спичкой, брошенной в порох. Первыми рванулись даже не те, кто был ближе всего. Сириус и Джеймс взвились со своих мест как из катапульты. На их лицах сияла ярость. Сириус, не сбавляя скорости, врезался плечом в Эйвери, отшвырнув того от Марии к стене. Джеймс, не тратя времени на заклинания, схватил Мальсибера за шиворот мантии и с силой дёрнул на себя, отправляя того тяжёлым мешком на соседний стол, с грохотом опрокидывая тарелки и кубки. — Вы змеи совсем ахренели? — прогремел голос Сириуса, заглушая общий гул. Слизеринцы, увидев, как двоих их старшекурсников атаковали, вскипели. Кто-то выхватил палочку, кто-то, подражая гриффиндорцам, рванул вперёд с кулаками. С гриффиндорской стороны в ответ взревело два десятка глоток. Кто-то из второкурсников швырялся яблоками. Пустой кувшин полетел в ответ. Большой зал и прилегающий коридор в одно мгновение превратились в поле хаотичной, стихийной битвы. Это уже не была драка парней — это стало столкновением факультетов. Алые и зелёные пятна мантий смешались в клубящейся свалке. Воздух наполнился криками, ругательствами, звоном разбитой посуды, шлепками летающей еды и рёвом тех, кто уже успел схватиться в настоящей потасовке. Две шеренги, пусть и нестройные, образовались почти инстинктивно: гриффиндорцы, пытаясь отбить своих и вытеснить противника, и слизеринцы, яростно отстаивая свою территорию и «честь». Над всем этим висел кисло-сладкий запах разлитого супа, тыквенного сока и всеобщего, безумного возбуждения. Мария, откашлявшись от едкого запаха специй и тыквы, с трудом поднялась на ноющие колени. Холодная, липкая жидкость затекала за воротник, волосы прилипли к щекам. Она осмотрелась вокруг сквозь мокрые пряди. Хаос бушевал вовсю. — ГРИФФИНДОРСКОЙ МАНТИИ ТАК ИДЁТ — БЫТЬ ЗАСРАТОЙ СОКОМ! — донёсся язвительный, со смешком крик со стороны слизеринской толпы. Толкеллот, явно наслаждалась зрелищем. Мария не стала тратить на нее ни взгляда, ни слова. Её внимание приковал другой момент: Сириус, отбивавшийся от одного слизеринца, не видел, как сбоку к нему подбирается другой, занося для удара тяжёлую деревянную солонку. Мыслей не было — было одно сплошное движение. Она рванула вперёд, проскользнула между столкнувшимися телами и резко толкнула нападавшего в бок, сбивая ему прицел. Солонка с глухим стуком упала на пол. Мария тут же развернулась и встала спиной к Сириусу, прикрывая его фланг, её мокрая мантия тяжело обвисла на плечах. — Хороший ход. Благодарствую, — услышала она за спиной его голос, слегка хриплый от напряжения, но с привычной усмешкой в тоне. Побоище остановилось так же внезапно, как и началось. Не крик, а глухой, весомый стук, от которого задрожали даже кубки на столах. Все замерли. Альбус Дамблдор не встал. Он лишь слегка постучал кончиком своей палочки о дубовую столешницу высокого стола. Звук, тихий и чёткий, прошёл по залу, заставляя умолкнуть даже самых яростных. — Все зачинщики, — его голос был спокоен, но в нём не осталось и тени обычной теплоты, — подходят сюда. Морозова. Блэк. Эйвери. Поттер. Мальсибер — в первых рядах. Мария, чувствуя, как липкий сок стекает по ногам, опустила голову и побрела вперёд, как на казнь. Каждый шаг отдавался болью в подбитых коленях. Сириус и Джеймс шли рядом своей привычной, чуть разболтанной походкой, но их плечи были напряжены, а подбородки подняты — не в страхе, а в готовности держать ответ. Эйвери шёл, гордо вскинув голову, будто нёс знамя, а не позорные пятна на мантии. Мальсибер просто топал рядом, его туповатое лицо выражало лишь лёгкое раздражение от прерванной забавы. За ними, понурившись или наоборот, бросая вызов, потянулись и остальные активные участники стычки. Дамблдор обвёл их своим пронзительным взглядом. — Пятьдесят баллов — с Гриффиндора, — произнёс он ровно. — И пятьдесят — со Слизерина. А также по тридцать — с Когтеврана и Пуффендуя. Ваше участие в общем… беспорядке я также видел и слышал. Теперь — кто положил начало? — Профессор, мы с моим другом просто пошутили, — тут же начал Эйвери, его голос принял маслянисто-невинные нотки. — А эта… новенькая, видимо, не поняла юмора и сразу полезла в драку, облив меня остатками с общего стола. — Но вы ей ответили, — мягко, но неумолимо заметил Дамблдор. — А не прошли мимо или ко мне. — И очень, я бы сказал, неподжентльменски ударил девушку по ногам, чтобы та упала, — вставил Сириус с убийственно сладкой усмешкой, глядя куда-то в пространство над головой Эйвери. — Мистер Блэк, я в данный момент не с вами разговариваю, — Дамблдор ненадолго перевёл на него взгляд, и Сириус слегка прикусил язык. — Мистер Поттер. Вы, как староста. Что вы можете сказать в оправдание действий вашего факультета? Джеймс выпрямился, его лицо стало серьёзным и взрослым. — Он, профессор, начал с вербальных нападок и оскорблений в адрес учениц нашего факультета. Прямо у выхода из зала. Я, как староста, не мог этого проигнорировать и обязан был вмешаться, чтобы защитить… — И поэтому вы вмешались столь… примитивно? — холодный, как северный ветер, голос профессора Макгонагалл разрезал его речь. Она стояла рядом, и её взгляд, будто шпильки, впивался в каждого из её гриффиндорцев. Она перенесла его на Марию. — Мисс Морозова. Объясните. Зачем? Мария подняла голову. Её лицо было бледным, но голос не дрогнул. — Он начал с того, что назвал Лили «грязнокровкой», профессор. Потом сказал, что Марлин «слетит с метлы» на ближайшей игре. Потом… — она сделала паузу, глотая ком в горле, — потом сыпал оскорблениями дальше. В мой адрес. В адрес… моей семьи. Я не смогла это просто стерпеть. — Вы — молодая леди, а не дикое существо из чащи Запретного леса, — отрезала профессор Макгонагалл, и в её голосе звучало не только разочарование, но и какая-то усталая горечь. — Есть иные способы реагировать на хамство, не опускаясь до уровня хулигана и не провоцируя общефакультетный погром. Ваш поступок был безрассудным и привёл к серьёзным последствиям для всеобщего порядка. Морозова не опустила глаз. Она понимала упрёк, но внутри всё ещё клокотало от ярости и чувства правоты. Она защищала своих. Разве это плохо? Дамблдор наблюдал за этим молча, его пальцы сложены домиком. Тишина вокруг нависала тяжёлым, невыносимым покрывалом. Приговор ещё не был вынесен до конца, и все его ждали. — Вы, господа, отправитесь на отработки, — продолжил Дамблдор, его голос не повышался, но каждое слово ложилось на плечи тяжёлым грузом. — Мистер Блэк и мисс Морозова. Поскольку вы столь слаженно действовали в ходе конфликта, отрабатывать будете вместе. Вы будете оттирать старые котлы в классе зельеварения от… многовековых наслоений. А затем — расставите все ингредиенты в кладовой в строгом алфавитном и категорийном порядке. Надеюсь, такое занятие поумерит пыл. Сириус едва слышно фыркнул, но это скорее походило на смешок — ему явно нравилась ирония ситуации. «Командно, как и дрались». — Мистер Поттер. Вы, как староста и участник потасовки, лишаетесь метлы на неделю. На тренировках присутствуете исключительно в качестве наземного консультанта. Снитя в руки не брать. Метлу получите только в день игры. А вы, мистер Эйвери и мистер Мальсибер, — его взгляд скользнул по слизеринцам, — будете заняты разбором и ревизией кабинета магловедения. Там давно не наводили порядок. — Профессор, это же… — начал Эйвери, но Дамблдор его мягко, но неумолимо перебил. — Боюсь, ваше мнение о соразмерности наказания меня не интересует. Вы показали, что нуждаетесь в дополнительных занятиях по… взаимодействию. — Он ненадолго перевёл взгляд на Сириуса, который не смог сдержать тихого, довольного смешка. — Мистер Блэк, вам добавить заданий? — Нет, профессор, — Сириус мгновенно вытянулся, сделав серьёзное лицо, но в уголках глаз ещё играли искорки. — Остальные активные участники, — Дамблдор обвёл взглядом остальных притихших студентов, — напишут эссе. На шесть пергаментных страниц. Тема: «Правила поведения, основы этикета и значение межфакультетных отношений в стенах Хогвартса». Достоверность, источники и даже ваш почерк будут проверены досконально. Работы сдадите профессору Макгонагалл не позднее вечера вторника. На этом — расходитесь. К отработкам, напомню, все приступаете с завтрашнего дня после ужина. Приговор был вынесен. Общее напряжение в зале слегка спало, сменившись усталым облегчением и ворчанием. Ребята развернулись и потянулись к выходам. Эйвери, весь ещё в разводах, сразу же примкнул к приблизившемуся Розье, что-то возмущённо и гневно шепча ему на ухо, жестикулируя в сторону гриффиндорцев. Мария, чувствуя на себе тяжёлые взгляды, побрела обратно к своим подругам, оставляя на каменном полу мокрые липкие следы. — Я думаю, мне стоит помыться, — сказала она с кривой усмешкой, оглядывая свою залитую соком мантию и слипшиеся волосы. Девушка сделала ещё пару шагов, и тут адреналин окончательно отступил, обнажив реальность. Острая, пронзительная боль вспыхнула в подбитых коленях, заставив её вздрогнуть и неуверенно пошатнуться. — Чёрт, — выдохнула она сквозь зубы, хватаясь за край стола для равновесия. — Этот козёл всё-таки пнул меня что есть силы. — Мари! — Лили и Марлин мгновенно оказались по обе стороны от неё, ловко подхватив под руки. Их лица выражали смесь тревоги, восхищения и укора. — Всё, держись, — тихо сказала Марлин. — Идём домой. Тебе нужно сесть, а потом в ванну. Опираясь на подруг, Мария медленно, прихрамывая, направилась к выходу из зала, прочь от запаха разлитого супа, взглядов и последствий своей вспышки. Спина её была пряма, но в глазах, наконец, проступила усталость. И боль. И понимание, что профессор Макгонагалл была, в каком-то смысле, права. Но в то же время — где-то глубоко внутри — горел маленький, твёрдый уголёк: она не позволила унижать своих. Даже если за это теперь придётся неделю отдраивать котлы. Морозова наконец добралась до комнаты, с трудом преодолевая лестницу. Взяв чистые вещи и небольшую сумку с мазями, она направилась в ванную. Горячая вода, обжигающая кожу, была как бальзам. Она стояла под почти кипящими струями, закрыв глаза, и яростно терла кожу жёсткой мочалкой, будто пытаясь смыть не только липкий сок, но и остатки адреналина. На её лице, за завесой пара, застыло что-то вроде улыбки — весёлой и удовлетворённой. Обиды не было. Была ясность: она сделала то, что должна была сделать. Но где-то на дне сознания копошилась недосказанность, щемящее чувство, что этого мало. В голове, синхронно со стуком крови в висках, ярко и чётко горела мысль: «Это ещё не конец. Я им добавлю. Тихо. Хитро. Так, чтобы гады и пикнуть не успели». Выйдя из душа и переодевшись в удобную чёрную хлопковую майку и мягкие брюки, она снова ощутила всю тяжесть ушиба. Выйти из душевой получилось, лишь придерживаясь за стену. До ужина оставалось ещё часа два, и Мария, вспомнив предложение Лили прогуляться к озеру, поняла: да, идти нужно. Свежий воздух и тишина — лучшее лекарство от шума в голове. Даже если шагать придётся медленно. — Эй, Морозова. Ты прямо рыцарь в ржавых доспехах, — раздался голос из полумрака коридора. Сириус стоял, прислонившись к противоположной стене, и вытирал салфеткой разбитую губу. Над левой бровью красовалась ссадина, уже начинавшая синеть, а на скуле проступал свежий синяк. Несмотря на это, он выглядел чертовски довольным, будто только что выиграл пари, а не отбыл публичный разнос от директора. — Ахахах, да уж, — фыркнула Мария, медленно выпрямляясь и стараясь не хромать. — Прямо героически. Достойно упоминания в летописях Гриффиндора. - Она подняла ладонь. Сириус, не задумываясь, встретил её своим шлепком — громким, звонким, жестом полного понимания. — Правда, Джеймс теперь без метлы из-за моей оплошности, — добавила она, уже серьёзнея. — Может, его к нам на котлы подрядить? Скучно не будет. — Не, — Сириус покачал головой, откидывая чёрные волосы со лба. — Он же староста. По мнению школы, он должен был нас разнимать, а не вмазываться по уши. Котлы для него были бы поблажкой. А Дамблдор… Дамблдор знает, как он любит летать и тренироваться. И специально дал именно такое наказание. Я уверен. Его взгляд, обычно такой насмешливый, стал пристальным и скользнул вниз, к её ногам, заметив, как она едва заметно переминается с ноги на ногу, опираясь на стену. — Тебе, кстати, надо в больничное крыло, — сказал он, и в его ровном тоне вдруг проскользнула неприкрытая злость, острый, холодный осколок, направленный не на неё, а куда-то в сторону подземелий Слизерина. — Он тебя конкретно задел. Это видно. — У меня в комнате есть пара зелий и мазей, я справлюсь, — отмахнулась Мария, но уже без прежней бравады. — Не отпиралась бы, — парировал он, и в его словах не было приказа, а лишь констатация факта, как будто он уже видел последствия таких «справлюсь». — Тебе бы тоже лицо не мешало обработать, — заметила она, указывая подбородком на его ссадины. Сириус расплылся в широкой, бесшабашной ухмылке, от которой свежая ранка на губе растянулась. — Это, миледи, не синяки. Это боевые украшения. Знаки отличия. Доказательство того, что день прошёл не зря. И они оба, глядя на потрёпанный, но сияющий вид друг друга, не сдержали смеха. Это был не просто смех — это был выдох. Сброс напряжения после драки, после наказания, после всей этой безумной воскресной круговерти. В этом смехе, отдававшемся эхом в пустом каменном коридоре, было странное, новое чувство: они были теперь не просто соседями по парте или участниками перепалки. Они были сообщниками. Соучастниками беспорядка, получившими общее наказание и, кажется, от этого только раззадорившимися. — Ладно, украшайся дальше, — наконец выдохнула Мария, отталкиваясь от стены и делая осторожный шаг в сторону гостиной. — А я пойду искать Лили. Нам к озеру надо, пока солнце не село. — Удачи, боевая подружка, — кивнул Сириус, и в его глазах снова мелькнула та самая, знакомая искорка озорства. — Завтра, кстати, не пропусти нашу первую трудовую смену. — Постараюсь, — бросила она через плечо, уже отходя. Мария шла по коридору, и боль в колене понемногу отступала перед другим чувством — лёгким, почти неуловимым предвкушением. Завтра ей предстоит чистить котлы с Сириусом Блэком. Это обещало быть либо катастрофой, либо самым весёлым наказанием в истории Хогвартса. А пока — у неё была прогулка с подругой, тихий вечер и твёрдая уверенность, что сегодня, несмотря на синяки, потерянные баллы и литры тыквенного сока, она сделала всё правильно. Еле доковыляв до Лили, Мария накинула на себя тёплый тёмный свитер с вышитыми оленями и, опираясь на косяк двери, с вызовом объявила: — Пошли гулять. Как договаривались. — Мари, ты же еле ходишь, — в голосе Лили звучала не столько насмешка, сколько забота, смешанная с лёгким недоумением. — Ты прямо уверена, что тебе это сейчас надо? — Больше, чем когда-либо, — твёрдо ответила Мария. Её взгляд метнулся к собственной спальне. — Ноги… сейчас. Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, она вернулась в комнату, прихрамывая, и через минуту вышла с небольшой, словно бы старинной жестяной банкой в руках. Крышка была плотно притерта. Мария села на край ближайшей кровати, подкатила штанины до колен, обнажив уже проступающие сине-багровые пятна. Со лёгким щелчком она открыла банку. Внутри находилась густая, блестящая субстанция цвета молодой хвои, от которой сразу же потянуло резковатым, но чистым запахом мяты, полыни и чего-то ещё — можжевельника или холодной смолы. Не жалея, она зачерпнула два пальца мази и принялась втирать её в ушибленные места. Состав был холодящим, почти ледяным при контакте с кожей, но через секунду под пальцами начало разливаться глубокое, проникающее тепло, снимая остроту боли. — Не знаю, насколько у вас тут принято притаскивать домашние снадобья, — сказала Мария, не поднимая головы, сосредоточенно работая с коленом, — но у меня кое-что припасено. На всякий пожарный. Или, как выяснилось, на случай стычек с местной… элитой. Она позволила себе короткую, кривую улыбку. Закончив, спустила штанины, плотно закрыла банку и посидела ещё минуту, прикрыв глаза, давая мази подействовать. Боль не ушла полностью — это было бы чудом, — но превратилась из острого, рвущего нервы ножа в тупую, терпимую тяжесть. Когда она встала, шаг её был уже увереннее. — Вот, — выдохнула, подбирая банку. — Гораздо живее. Так что — пошли. Лили, наблюдая за этой небольшой процедурой, покачала головой, но в её глазах светилось одобрение. — Ладно. Позовём Марлин и Мэри. Девушки, собравшись, неспешно двинулись по длинным коридорам в сторону выхода. Мария шла, всё ещё слегка прихрамывая, но уже не опираясь на стены. Осенний воздух, встретивший их у огромных дубовых дверей, был прохладен и свеж, пахнул влажной землёй и опавшей листвой. Он смывал остатки напряжения, запах пыли и тыквенного сока, наполняя лёгкие чистотой. Дорога к озеру петляла вниз по пологому склону. Солнце, уже клонящееся к вершинам дальних гор, бросало длинные, косые тени от их фигур. Его свет, потерявший полуденную яркость, стал золотистым и тёплым, окрашивая каменные стены замка в медовые оттенки. С каждым шагом громада Хогвартса оставалась за спиной, а впереди открывалась широкая, спокойная гладь озера. Вода, тёмная и почти неподвижная, отражала небо с редкими рваными облаками и багряно-золотые кроны деревьев на противоположном берегу. Девушки вышли на берег. Озеро лежало перед ними тёмным, почти чёрным зеркалом, в котором отражалось низкое осеннее небо и башни замка. Воздух был тихим, лишь изредка рябь пробегала по воде от всплеска какого-то подводного обитателя. — Мари, — тихо, после минутного молчания, начала Мэри. Её голос звучал не с осуждением, а с искренней тревогой. — После сегодняшней стычки… тебе действительно стоит быть осторожнее. Эйвери просто так не отступит. Он может подговорить того же Мальсибера, а тот… он огромный. И не самый умный, а значит, предсказуем только в своей силе. Мария, глядя на воду, усмехнулась, но в этой усмешке не было прежней беззаботности. — Пусть лучше надеется, что б я на него духов всяких не натравила. Знаю я кое-какие… не самые чистые и светлые обряды. — Это не шутки, — серьёзно сказала Лили, обхватив себя руками от прохлады, исходящей от воды. — Они жестокие и при этом — да, глупые. Они не станут изощряться. Сделают что-то максимально простое, грубое и… болезненное. Опасно недооценивать тупую злобу. Мария вздохнула, подняв камень и бросив его в озеро. Камень шлёпнулся один раз и исчез в тёмной глубине. — Ладно, ладно. Я буду осторожна, если вам от этого спокойнее, — она повернулась к подругам, и в её глазах наконец появилась не бравада, а твёрдая, взрослая уверенность. — Но если они всё-таки смогут со мной что-то сделать… то столкнутся с последствиями под названием «мой папа». - Она помолчала, давая словам прозвучать. — Отец у меня человек добрый, спокойный. Но, как и свойственно любому отцу, если с его дочерью кто-то попытается всерьёз что-то сделать… он найдёт способ ответить. Даже если для этого придётся столкнуться с очень серьёзными последствиями. Он из таких. — Кстати, ты почти никогда не говорила про родителей, — осторожно заметила Марлин, присаживаясь на большой плоский камень. Мария улыбнулась, и на этот раз улыбка стала по-настоящему тёплой, смягчив жёсткие черты её лица. — О, моя семья… это самые лучшие люди. Верные — друг другу и семье до мозга костей. Мама… мама у меня сильнейшая волшебница, но ей больше по душе уют, быт, её сад и библиотека. Хотя сила у неё… огромная. Она может одним взглядом уложить на место любого. А папа… — её голос стал чуть горделивее, — папа выдающийся. Сильный. Справедливый. Работа у него связана с чем-то вроде магических связей между странами, дипломатией что ли… Он никогда не углубляется в детали дома. Говорит, что дом — это место, где ты отдыхаешь от всего остального. Но я знаю, что работа у него важная. И… опасная, наверное. Поэтому он и научил меня кое-чему помимо школьных заклинаний. - Она умолкла, снова глядя на воду. Признание было сделано. Не полное, не раскрывающее всех тайн, но достаточное, чтобы подруги поняли: за её плечами стоит не просто «девочка из другой школы», а человек с глубокими корнями и своей, особой защитой. Тишина на берегу стала не напряжённой, а спокойной, наполненной доверием и шелестом опадающих листьев. Подруги слушали, затаив дыхание. Эти откровения были как окно в другой, совершенно незнакомый мир. — А приехали вы сюда… — осторожно переспросила Лили, пытаясь связать услышанное в логичную картину. Мария пожала плечами, её взгляд снова стал отстранённым, будто она смотрела не на озеро, а куда-то далеко, за горизонт. — Это как-то связано с тем, что происходит здесь, у вас. Не знаю точно, какую именно роль тут выполняет отец… но дело явно говорит о нарастающей опасности. Повсюду. Даже у нас на родине в последние годы начали проскальзывать… согласия с радикальным мнением. Но это максимум, что я знаю. Отец наотрез отказался меня посвящать. Сказал, что чем меньше я знаю, тем безопаснее. — А там у вас… какое отношение к… к не-магам? — спросила Мэри, подбирая слова. — Вообще? — Мария задумалась. — Нам, если честно, не до простолю… тьфу, то есть, не до маглов. Они бывают ужасными, но это не делает всех такими. Мы не «отсвечиваем», они не лезут. Стараемся поддерживать… ну, гармонию, что ли. Тишину. Открытой ненависти нет. Но в последние годы, повторюсь, начали проявляться радикалы и среди наших. Их старались… сослать. Или устранить. — Устранить? — Марлин при этих словах невольно передёрнула плечами. — Да, — просто подтвердила Мария, и в её тоне не было жестокости, лишь холодная, практичная констатация. — Во избежание опасности для всех. Нам не нужны большие конфликты вокруг. Они привлекают слишком много внимания со всех сторон. Она помолчала, собираясь с мыслями. — А что насчёт волшебников из… ну, из магловских семей? — спросила Лили, и в её голосе прозвучала особая, личная нота. — Есть поверье, что магическая сила передаётся строго по крови, по наследству, и никак иначе, — объяснила Мария. — Если ты попал в школу — значит, где-то в роду, как ни крути, были волшебники. Чёткой градации «чистокровный — полукровка — грязнокровка» у нас нет. Всех стараются делать равными. Хотя… — она усмехнулась, — индивидуальность, конечно, у каждого своя. Но она не из-за семьи, а из-за самого человека. - Её взгляд стал немного ностальгическим, игривым. — Но признаться… приходить в ближайшие деревни и подшучивать над обычными людьми иногда входило в круг наших… развлечений. Но это были не проклятия и не убийства, боже упаси! Просто шалости. Незлобные. Чтобы потом посмеяться, глядя, как они чешут затылки. Лили качала головой, но на её губах дрогнула улыбка. История звучала одновременно и чуждо, и знакомо. Иной подход, но те же детские шалости, та же магия, теснее переплетённая с миром. — Похоже, вы просто жили… по другим правилам, — наконец сказала она. — Да, — согласилась Мария, глядя на замок, который теперь был и её домом тоже. — А теперь придётся учиться жить по вашим. И, кажется, мои старые правила тут кого-то сильно раздражают. — Она помолчала, её взгляд скользнул по тёмной воде, по дальнему лесу, по небу, где плыли редкие облака. — А ещё меня удивляет... отсутствие настоящей тяги к природе у вас. Подруги переглянулись, не понимая. — Для нас деревья, горы, вода, огонь, ветер, трава, животные... это не просто «пейзаж». Это сама сила. Сама душа черпает мощь через это, а не только через пергаментные свитки и правила в книгах. — Мария повернулась к ним, и в её глазах горел странный, почти фанатичный огонёк. — Магия ведь не из палочки, — она ткнула пальцем себе в грудь, в область сердца. — А вот отсюда. В первую очередь. А инструмент, через что эту магию направлять это уже последнее. Нужно научиться чувствовать эту магию сквозь себя. Слышать её шум в листве и рёв в пламени. — Вам... прямо так и рассказывают? — спросила Мэри, очарованная и немного сбитая с толку. — Конечно, — кивнула Мария. — У каждого должно быть своё место силы, свой стихийный союзник. Ты должен найти, что тебе больше всего отдаёт свою мощь, с чем твоя душа резонирует. — А у тебя это что? — не удержалась Лили, её учёный ум уже цеплялся за эту новую, неизвестную теорию магии. Мария на секунду задумалась, и её уверенность слегка пошатнулась. — Честно? Я так до конца и не определилась. Хотя надо бы. — Она вздохнула. — Вообще, моя семья по линии отца много поколений назад... поклялась подчинить себе огонь. И в основном люди по той линии черпают силу оттуда. Из пламени, из жара, из углей. - Она увидела, как глаза подруг округлились, и поспешила добавить, слегка усмехнувшись: — Да, у меня отец с севера, я понимаю ваши странные взгляды. Но за этой целью скрывается очень... травматичная для нашей семьи история. Желание подчинить себе огонь, стать с ним одним целым, а не бояться его — появилось не просто так, не из прихоти. Она обвела взглядом их лица, застывшие в ожидании. — Но эту историю... я расскажу как-нибудь потом. Когда будет больше времени и.… когда я сама лучше её пойму. Она отвернулась к озеру, давая понять, что тема закрыта. Воздух наполнился не неловкостью, а благоговейной тишиной. Подруги видели перед собой не просто новенькую с акцентом, а человека, чья жизнь и магия были вплетены в ткань чего-то древнего, дикого и глубоко личного — в контрасте с упорядоченными коридорами и учебниками Хогвартса. И этот контраст делал её одновременно пугающей и невероятно притягательной.