Любой конец - это хорошее начало

Завтрак в Большом зале гудел, как гигантский, нестройный оркестр. Ложки звенели о тарелки, кувшины с соком переходили из рук в руки, а десятки голосов спорили, смеялись и перебивали друг друга. И сквозь этот привычный хаос, как через ритуальный порог, влетели совы. Стая пернатых почтальонов ворвалась под радостные возгласы, разнося по залу шуршание крыльев. Мария потянулась за тостом, как вдруг над её головой с мягким взмахом опустилась серая тень. На край стола аккуратно села сова — незнакомая. Крупная, серая, с тёмными вкраплениями в оперении и огромными, умными жёлтыми глазами. Она внимательно посмотрела на Марию, будто сверяя адрес, и протянула лапку с привязанным свёртком. Удивлённая, Мария замерла. У них дома для дальних сообщений пользовались в основном голубями, быстрыми и незаметными. Сова же была классическим, даже стереотипным магическим атрибутом Британии, о котором она читала. Но эта птица... в её взгляде было что-то знакомо, дикое и северное. Бородатая неясыть, — мелькнуло в голове. Возможно, отец всё-таки решил обзавестись классическим почтальоном, но из родных краев. С уважением кивнув птице, которая в ответ мудро щёлкнула клювом, Мария приняла письмо. Конверт был из плотной, чуть шершавой бумаги, пахнущей древесной смолой и чем-то неуловимо родным. На нём красовалась сургучная печать с изображением волка. Уголки её губ дрогнули в улыбке. Развернув конверт, она погрузилась в знакомый, размашистый почерк отца, который сменялся аккуратными, округлыми строчками матери. «Лисёнок, привет! Оценила нашего нового крылатого разведчика? Тут, оказывается, это в порядке вещей. Решил, что если уж ты там, среди этой совиной аристократии, то и нам сам бог велел. Зовут Шуя. Выбирал долго — нужна была птица с характером, а не просто пернатый мешок с письмами. Особо важные документы, впрочем, я по-старому, соколом отправляю. Пусть местное министерство попробует перехватить — посмотрим, чьи птицы быстрее. Мы с мамой скучаем до чёртиков. Вернее, мама скучает. А я… горжусь. Уже кое-какие слухи долетели. Не лезь в драки (это от мамы, дословно). А от себя скажу: дай сдачи так, чтобы запомнили (пишу это шепотом, а то твоя матушка меня живьём закопает). Но… будь, пожалуйста, осторожна. Серьёзно. Ведь защитить тебя я не смогу сразу, и мысль об этом гложет. Как там кормят? Не морит ли тоска? И главное — эти местные пацаны… они хоть на взгляд приличные? Если кто начнёт крутиться — сразу гони. А лучше сообщи имя. Я с ним по-мужски поговорю. Или по-отцовски. Понимаешь, о чём я. Вообще, если чего нужно — от шерстяных носков до книг по тёмным ритуалам (шучу, Вика, шучу!) — пиши. Всё пришлём. Кстати, Казбека перевезли. Теперь твой лохматый телохранитель топчется у камина и грустит. Жаль, в школу его не пришлёшь — представляю, как бы ты оживилась. Все твоя мамка выхватывает у меня перо… Дорогая моя девочка, здравствуй! Не слушай его бредни про драки. Ты умная, взрослая девушка. Веди себя соответственно. Одежды достаточно? Не мёрзнешь? Еда хоть съедобная? Как там с подругами? Надеюсь, нашла хороших, добрых девочек. И… может, кто-то из мальчиков проявил интерес? Если да — пиши мне отдельно. Твоему отцу такие подробности знать рано. Я без тебя скучаю ужасно. Бабушка на днях писала — товарищ Горыныч, и госпожа Яга передают, что очень волнуются за свою ученицу. Ребята с Ярило тоже всё спрашивают. Надеюсь, ты уже немного освоилась. Хотя, если за тебя в той истории в столовой вступились… значит, уже не одна. Я так и знала. Ты у меня душа нараспашку. Обними себя за нас. И напиши скорее. Шуя знает дорогу обратно. P.S. Про кавалеров — исключительно мне. (Папа) P.P.S. Ему это знать совершенно ни к чему. (Мама) P.P.P.S. Мы любим тебя до луны и обратно, наш лисёнок. Оба.» Мария с теплом прижала листок к груди, чувствуя, как тонкая бумага словно хранит в себе тепло домашнего очага. По щеке покатилась одна-единственная, тихая слеза — не от горя, а от той внезапной, острой тоски, что сжимает горло, когда понимаешь, как сильно ты не можешь просто обнять их сейчас. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони и сделала глубокий вдох, возвращаясь в шумный зал. — Ну что? Не отругали? — встревоженно спросила Лили, наблюдая за её выражением лица. — Да нет же, — Мария покачала головой, и на её губах появилась лёгкая улыбка. — Мама, как и ожидалось, велела быть «мудрее» и вести себя как леди. А отец… — она посмеялась, и в глазах блеснуло что-то озорное, — отец сказал давать сдачи. И чтобы я имена тех, кто будет «крутиться», записывала. Для «мужского разговора». Но последнее я делать не буду, а то он реально приедет. Лили улыбнулась в ответ, её взгляд стал теплее.— Это мило. Они, должно быть, очень переживают. — Я им сегодня же отвечу, с Шуей отправлю, — кивнула Мария, с нежностью глядя на сову, которая деловито чистила перья. — И с радостью расскажу про вас. Они спрашивали, как я тут, появились ли друзья. Напишу, что мне очень повезло — меня сразу окружили заботой. Что Лили — умная, добрая и настоящая опора. Что Марлин — верная, весёлая и с ней никогда не скучно. Что Алиса — чуткая и отзывчивая, на неё всегда можно положиться. И что Мэри — душа компании, которая всех заряжает энергией. — Она посмотрела на подруг, и в её голосе зазвучала неподдельная теплота. — Они будут рады, что я не одна. Она аккуратно сложила письмо и спрятала его во внутренний карман мантии, прямо у сердца. Тяжёлый камень тоски никуда не делся, но он стал иным — не давящим грузом, а твёрдым, фундаментальным камнем в основании её решимости. Она снова взглянула на стол гриффиндорцев, на свою новую, шумную, живую «стаю», и подумала, что теперь у неё есть невидимая, но прочная нить, связывающая этот мир с родным домом. И это придавало сил. Силы не только выстоять, но и по-настоящему стать частью этого нового места — с открытым сердцем и благодарностью к тем, кто уже протянул ей руку. Ещё несколько минут все обсуждали пришедшую почту, делились новостями из дома, после чего девушки, собрав сумки, направились на трансфигурацию. Мария заняла своё привычное место у высокого стрельчатого окна, откуда открывался вид на озеро, разложила пергамент, перья и учебник. Настроение у неё было задумчивое, тёплое после письма, и она на несколько секунд просто уставилась в окно, мысленно уже составляя ответ родителям. Она не сразу заметила, как, с другой стороны, к парте бесшумно подсел кто-то. Только лёгкий шорох мантии заставил её обернуться. — Э-э, привет? — удивлённо произнесла она, взглянув на худощавого парня с волосами пшеничного цвета и внимательным, неглупым взглядом. — Ты, может, меня с кем-то перепутал? — Нет, — буркнул юноша в зелёно-серебристой мантии, не глядя на неё, и достал из сумки безупречно чистый пергамент. — Здесь просто свободно. И ближе к профессору. Так проще слушать. Мария приподняла бровь. Её настороженность, привычная при виде слизеринских цветов, тут же включилась.— Ну, ладно… Тебя-то как зовут хоть? Я — Мария, — произнесла она, стараясь скрыть лёгкий скепсис под вежливым тоном. — Барти. Барти Крауч, — так же сдержанно ответил парень, листая учебник ровно до нужной страницы, будто знал расписание наизусть. В голове у Марии что-то щёлкнуло. Фамилия знакомая, из тех, что мелькают в учебниках по истории магии или в сводках о работе Министерства. Но сейчас её больше занимало другое. — А с чего такая честь, что слизеринец решил подсесть именно ко мне? — не удержалась она, понизив голос. — Или это какая-то подстава? Твои однокурсники сейчас начнут кидаться комками бумаги, а виноватой окажусь я? Барти наконец оторвал взгляд от книги и посмотрел на неё. В его глазах не было ни привычной слизеринской спеси, ни насмешки. Была лишь усталая, почти механическая ясность.— Я же объяснил. А тебе, видимо, это чёрно-белое мышление мешает слышать что-либо, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Сама же так пафосно рассуждала против стереотипов. Но при этом судишь меня по факультету. Забавное противоречие. Мария почувствовала, как по щекам разливается тепло от досады и… стыда. Он попал в точку.— Доля правды в твоих словах есть, — сквозь зубы признала она. — Но у меня не чёрно-белое мышление! — Ну-ну, думай как хочешь, — он пожал одним плечом и снова углубился в текст, явно считая разговор исчерпанным. Мария осталась сидеть, изумлённая и немного сконфуженная. Она ожидала провокации, высокомерия, может быть, даже тихого яда. Но получила… холодную, неопровержимую логику. И упрёк, от которого не было защиты, потому что он был справедлив. Она действительно, не задумываясь, навесила на него ярлык, только из-за факультета. Макгонагалл начала занятие. Сегодняшней задачей было превратить хрустальный бокал в живую кошку. Крауч слушал с такой максимальной концентрацией, будто от каждого слова профессора зависела судьба мира. Его перо скрипело по пергаменту, выписывая не только шаги заклинания, но и, казалось, сопутствующие физико-магические законы. — Так, с теорией покончено, теперь можно приступать к практике, — объявила Макгонагалл, и её строгий взгляд обвёл засуетившихся учеников. Сириус уже вовсю демонстрировал свой результат: его кот, изящный и лёгкий, с аристократическим высокомерием умывал лапу, переливаясь в свете, как гранёный хрусталь. Поттер, создал своего — озорного и вертлявого, с шерстью, напоминающей матовое стекло. Мария, наблюдая краем глаза, глубоко вдохнула, сосредоточившись на своём бокале. Она представляла не абстрактную «кошку», а конкретный образ: гибкость, грация, тихий умный взгляд. Взмах палочки, чёткое произнесение заклинания — и на парте перед ней оказалось нечто пушистое и живое, но… — Мисс Морозова, — раздался ровный голос профессора, остановившейся рядом. — Лиса, конечно, тоже похвально. Даже очень. Целостность трансформации, живость взгляда… Видно, вы привыкаете к работе палочкой. Но, — Макгонагалл слегка склонила голову — посмотрите на задание. Нам всё-таки требуется кошка. Мария чувствовала, как от этого холодного, точного комплимента по спине пробежали мурашки. «тоже похвально.» — в устах Макгонагалл это звучало как высшая оценка и одновременно диагноз. Она кивнула, не находя слов. — Мистер Блэк, мистер Поттер — работа принята, отлично справились — кивнула профессор, направляясь дальше. — Обратите внимание на стабильность трансмутации, мистер Поттер. Хвост подрагивает. Мария собралась с мыслями. На этот раз она отбросила яркие образы и сосредоточилась на самом слове «кошка», на его магическом отпечатке в заклинании. Ещё один взмах — и на парте, свернувшись в луче света, сидела кошка: пушистая, крупная, её шерсть искрилась и переливалась, словно сотканная из морозного воздуха и самого света, сохраняя призрачную прозрачность хрусталя. Она потянулась, и солнечный луч, преломившись в её боку, рассыпался по парте радужным зайчиком. И тут же, словно привлечённая неким сходством — не живого с живым, а одной безупречной формы с другой, — кошка грациозно проследовала к Барти. Тот как раз заканчивал свою работу. Его кот был… идеальным. Безупречная анатомия, каждая грань, каждая видимая волосяная луковица соответствовали учебнику. Но он напоминал скорее тончайшее стеклянное изделие, застывшее в безупречной позе. В его глазах не было ни капли того внутреннего света, что мерцал во взгляде творения Марии. Кошка Марии осторожно обнюхала неподвижную фигуру, ткнула носом в холодный бок — и отпрянула, наткнувшись не на жизнь, а на совершенную, бездушную форму. — Ты всегда такой сосредоточенный? — не выдержала Мария, понизив голос. Барти на секунду оторвал взгляд от своего творения, взглянув на неё так, будто она спросила, всегда ли солнце встаёт на востоке. — Мне нравится учиться. Я — один из лучших. Следовательно, концентрация — необходимое условие. — Его голос был лишён даже оттенка хвастовства; это была констатация факта, такого же неоспоримого, как таблица умножения. — А расслабиться? — выпалила Мария, сама не понимая, зачем лезет в чужую душу. — Хотя бы тут, на уроке? Он моргнул, и в его взгляде впервые появилось что-то, кроме холодного анализа — лёгкое, едва уловимое недоумение. — Чтобы расслабиться, нужно сначала достичь цели. Я должен быть лучшим. Расслабление — это награда за безупречный результат, а не его замена. — Он снова повернулся к своему коту. Мария медленно отвела взгляд, чувствуя странную смесь жалости и уважения. «Должен быть лучшим». Не «хочу», а «должен». Что или кто стоял за этим железным «должен»? Она лишь понимающе подняла брови. Урок закончился под звонкий хор щелчков и лёгкий, чистый звон — десятки призрачных котов одномоментно возвращались в состояние безжизненных, но теперь чистейших, хрустальных бокалов. — Ну что, не съели тебя? — раздался знакомый, полный притворного облегчения голос у выхода. Сириус прислонился к косяку, скрестив руки на груди. В его ухмылке было что-то новое — не просто ёрничество, а пристальное, оценивающее внимание. — Напоминаю, сегодня вечером нас ждёт романтическое свидание в обществе котлов. Не опаздывай. Мария, проходя мимо, не смогла сдержать короткого смешка — Тебе, смотрю, нравится идея провести вечер в моей компании, — парировала она, глядя на него искоса. В её голосе звенела та самая дерзкая нотка, что всегда заставляла его глаза сужаться в ответ. — Так активно напоминаешь. Прямо ждёшь не дождёшься. Сириус оттолкнулся от косяка, шагая рядом. Его ухмылка стала чуть шире, а в серых глазах вспыхнул знакомый азарт. — Самомнение-то у тебя откуда, Морозова? — спросил он, нарочито томно. — Может, тебе просто привычно, когда за тобой бегают? Вот я и решил поддержать твои скромные ожидания. Мария лишь подмигнула ему в ответ на последнюю реплику и ушла к уже отдаляющимся подругам. — О чём опять хихикали? — спокойно, но с лёгкой усмешкой в уголке рта спросил Римус, шагая рядом с Сириусом. — Обсуждали, сколько книг ты успел прочитать и не посадить при этом зрение. Нонсенс: Сохатый к ним не прикасается, а ходит в очках, а ты — без, — парировал Блэк, ловко увернувшись от толпы первокурсников. — Джеймс, а ты чего такой загадочный? — взглянул он на друга, который шёл, уставившись в пол с мрачным видом. — Да сегодня же тренировка. А я — без метлы. Буду как идиот стоять внизу и смотреть, как вы носитесь. — Зато цел и невредим перед первым матчем, — разумно констатировал Римус, пока они двигались по коридорам. — Это вполне приемлемо. — Да и неготовый абсолютно! — взорвался Джеймс. — Это будет чистая пытка. Смотреть, как Счастливый Бродяга тут летает и забивает кваффлы, а я даже снитч в руки взять не смогу! — Значит, будешь мне дико завидовать, да? — язвительно протянул Сириус, закидывая руки за голову. — У меня-то всего лишь вечер с котлами в обществе одной ведьмы. И возможность тренироваться. Она, кстати, хотела тебя отмолить. — В смысле? — Ну, Морозовой стало не по себе, что за то, что ты вступился, тебя так жёстко наказали. Думала, есть шанс выпросить у Дамблдора, чтобы тебя разжаловали хотя бы до общих котлов. До наших, то есть. — Ого… — на лице Джеймса мелькнуло искреннее удивление. — Жаль, он не согласится. — Так я ей и сказал. Вот тебе и пост старосты, дружище. Ну, как там поживает твоя рыжая болезнь? — Не болезнь, а любовь всей моей жизни, — с пафосом поправил Джеймс. — Буду сегодня вечером с ней это дурацкое эссе по зельеварению писать. — Так тебе же его не надо, — удивлённо встрял Римус. — Ну, просто… чтобы она одна там не сидела в библиотеке. Поддержу. — Ууу, понятно, — засмеялся Сириус. — У Сохатого опять свидание под видом учёбы. — Помолчи, Бродяга. Сам-то тоже по вечерам не один гуляешь в последнее время, — язвительно парировал Джеймс, бросая на него оценивающий взгляд. — Что, новенькая в душу запала? А то ты вчера даже позже всех пришёл. — О, боже, Сохатый, как поверхностно и глупо, — Сириус отмахнулся, но в его глазах что-то промелькнуло — слишком быстрое, чтобы разглядеть. — Котлы почистили, похихикали и разошлись. Главное — не скучно. А для «западания в душу», как ты изволил выразиться, этого маловато. Впереди, у развилки коридоров, его уже поджидала знакомая когтевранка — брюнетка с умными, но сейчас слегка обиженными глазами. — Сириус, привет, — позвала она, помахав рукой. Джеймс лишь многозначительно хихикнул, уводя за собой Римуса и Питера, оставляя Сириуса наедине с его несостоявшимся свиданием. — Тебя вчера вечером не было в башне… Мы же вроде договаривались. — сказала девушка, подходя ближе. В её голосе звучал упрёк. Сириус, сдерживая привычную усмешку, легко слукавил:— Отправили на отработку. Не смог. Дела. — А… С этой… — девушка фыркнула, и её взгляд стал холоднее. Сириусу было абсолютно всё равно на её расстроенное лицо. Он бы и без отработок не пришёл. Парень лишь пожал плечами с видом «что поделаешь» и направился дальше, пока она, насупившись, шла за ним следом. Подойдя почти к самым дверям кабинета истории магии, она не выдержала: — Чего тебе не хватает? Сириус тяжело, почти театрально вздохнул. Оглядевшись, он взял её за руку и провёл в ближайший укромный угол, скрытый от посторонних глаз. — Ну чего ты сразу возмущаешься? — запел он свою льстивую, отработанную шарманку. Голос стал низким, убедительным. — Всё же нормально. — Он положил руку ей на плечо, и его пальцы легли туда с привычной, небрежной манерой. — Ты постоянно шутишь с этой новенькой, влез из-за неё в драку, теперь у вас ещё и отработки общие… — девушка отвела взгляд. — Тебе только домашняя работа нужна, что ли? Поняв, где веет риск остаться без аккуратно переписанных конспектов и готовых заданий, Сириус мгновенно перешёл в наступление. — Не из-за неё, а из-за азарта, — прошептал он где-то у самого её уха, гладя рукой по плечу. — Нужно же было показать этим слизням, что нельзя так нападать на гриффиндорцев. А отработки — это формальность, пустяк. Не переживай. — Он говорил, как змей-искуситель, мягко и настойчиво, выверяя каждую интонацию, чтобы барьеры обиды растаяли без следа. И это сработало — её плечи под его рукой немного расслабились. Именно в тот момент, когда Сириус уже собирался, чисто по привычке, по-хозяйски притянуть её ближе, мимо проходила Мария. Она шла, с головой уйдя в свои мысли, и этот угол оказался прямо на её пути. Она замерла на секунду. Опять эта сцена. Та же девушка. Тот же Сириус. Только теперь всё было гораздо ближе, интимнее и от этого — в разы отвратительнее. Мария увидела этот взгляд Милли Карен — туповатый, расплывшийся от внезапной нежности, полный слепой веры каждому его слову. И она увидела его — его лёгкую, циничную усмешку в уголке рта, которую та, уткнувшись носом в его мантию, не видела. Она увидела, как блестят его глаза — не теплом, а холодным, расчётливым азартом от хорошо исполненной роли. Ей стало физически плохо. В горле встал ком, а в животе скрутило спазмом тошноты. Это был не гнев, не ревность — это было чистое, леденящее отвращение. Такое же, как в тот вечер после выходки Маркуса. Фальшь. Пользование. Игра в чужую преданность ради дешёвой выгоды в виде домашних работ. Мария резко отвернулась и, стиснув зубы, почти побежала прочь, не в силах вынести этот спектакль ещё секунду. Она ворвалась в первый попавшийся туалет, захлопнула дверь кабинки и, прислонившись лбом к прохладной деревянной перегородке, сделала несколько глубоких, судорожных вдохов. Затем вышла к раковине, с силой повернула кран и, набрав полные ладони ледяной воды, окатила лицо. Чутка подышав она вышла. Возвращаясь в кабинет, они встретились с Сириусом взглядами, когда тот как раз подходил к двери. На его лице застыла привычная, готовая сорваться в насмешку ухмылка. Он явно собирался бросить какую-нибудь колкость — про котлы, про её реакцию или просто чтобы подразнить. Но Мария не дала ему и слова вымолвить. Она просто посмотрела. Холодным, пустым взглядом, в котором не было ни вызова, ни гнева, ни даже раздражения. Только усталое, кристально чистое отвращение. Её взгляд скользнул по нему, будто фиксируя неприятный факт, и тут же, не меняя выражения, был отведён в сторону. Она молча прошла мимо, оставив его на пороге с несостоявшейся шуткой на губах. Села на своё место, чувствуя, как напряжение медленно стекает с плеч, оставляя после себя пустоту и сонную одурь. Урок начался. Призрак профессора Бинса, как всегда, монотонно бубнил что-то о Гоблинских восстаниях. Его голос сливался с гулом дождя за окном в один непрерывный, усыпляющий фон. Мария машинально открыла пергамент и, не слушая ни слова, взялась рисовать. Сначала это были просто линии, завитушки на полях. Потом линии стали обретать форму. На бумаге, как грибы после дождя, стали появляться маленькие, несвязные зарисовки: птица, сидящая на ветке; цветок, похожий на те, что росли у дома; склянка с дымящимся зельем; знакомые очертания котлов для зельеварения. Рука двигалась сама по себе, выводя узоры, пока её сознание было занято одним и тем же навязчивым кадром: его рука на плече той девушки, этот лживый, скользкий взгляд. Она зевнула. Перо продолжало водить по бумаге, вырисовывая теперь уже не отдельные предметы, а цепляющиеся друг за друга, запутанные узлы и лабиринты, из которых не было выхода. Урок прошёл в атмосфере тягучей, невыносимой скуки, которую нарушал лишь скрип её пера да однообразное бормотание призрака-профессора. Для Марии это время стало странной передышкой — не покоем, а онемением, в котором вся ярость и брезгливость застыли, превратившись в лёд внутри. Он был хуже, чем просто наглый и едкий. Он был фальшивый. А с фальшью у неё не было и не могло быть ничего общего. Звонок с урока прозвенел, как избавление. Мария резко встряхнула головой, словно стряхивая оцепенение, и быстро собрала вещи, направилась к выходу. Они шли на обед по прохладному коридору. — Добрый день, — прозвучал рядом ровный, вежливый голос. Мария повернула голову. Рядом с ней, сохраняя почтительную дистанцию, шагал Регулус Блэк. Его осанка была безупречной, выражение лица — невозмутимым. — О, Регулус, привет, — она одобрительно кивнула в ответ, и в её голосе не было ни капли той натянутости, что звучала в разговорах с другими слизеринцами. — Больше с луной на контакт не выходила? — спросил он тем же ровным, почтительным тоном, но чуть тише обычного, так, чтобы слова не унеслись в общий гул коридора. — Ахах, после нашей последней встречи — нет, — усмехнулась Мария, и её глаза ненадолго оживились. — Но планирую навестить её в ближайшее время. Нужно же проверить, не соскучилась ли она по беседам. — Ну, если так сложатся звёзды, то, возможно, мы снова встретимся, — он так же достопочтенно кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то, что можно было принять за слабый отсвет сухого юмора. После этого он умолк, но продолжал идти неподалёку, как будто их молчаливое соседство было вполне естественным. Это соседство не ускользнуло и от Сириуса, шагавшего с друзьями чуть сзади. Он довольно сильно удивился. Какая, чёрт побери, встреча? И, что ещё важнее, какая общая тема, завязанная вокруг луны и звёзд, могла возникнуть у его младшего братца — этого ходячего воплощения семейных уставов — и у девушки с абсолютно иным, свободным от этого дерьма мышлением? Вместо привычного презрения или насмешки в нём кольнуло острое, настороженное любопытство. Девушки расселись вдоль гриффиндорского стола. Трапеза текла своим чередом под привычный гул базовых разговоров, но Мария была заметно тише обычного. — Лили, у нас сегодня тренировка, — начал Джеймс, пытаясь звучать небрежно, но в его голосе сквозила тревожная нотка. — Ты… будешь? — Ну, Алиса, Марлин и Мэри будут заняты, — ответила Лили, не поднимая глаз от тарелки. — Я одна бы не хотела там сидеть. Джеймс метнул взгляд по сторонам в поисках поддержки. Его глаза остановились на Марии. — Мари? — он вопросительно на неё посмотрел. — А что я? — отозвалась она, поднимая бровь. — Джеймс, не нужно никого заставлять, это некрасиво, — фыркнула Лили, и в её голосе прозвучал лёгкий укор. — ничего страшного не случится, если я пропущу одну твою тренировку. Сириус, сидевший напротив, почуял разочарование друга, накрывавшее его, как мокрая мантия. Нужно было спасать ситуацию. Стараясь вернуть привычный, небрежный тон, он обратился к Марии:— Морозова, неужели ты не хочешь лицезреть моё грандиозное превосходство в воздухе? Это же зрелище. Практически искусство. Мария невольно скривилась. Это была не та игривая гримаса, что с утра, а быстрое, почти судорожное движение мышц, выражавшее глубокое неприятие. Её взгляд, холодный и тяжёлый, упал на него. — Знаешь, у меня было бы куда больше желания пойти, если бы ты не открывал рот, Сириус, — произнесла она чётко но в голосе не было злости — только усталая, окончательная констатация.Вокруг на секунду стало тише. Даже Джеймс перестал жевать. — Вот оно как, — протянул Сириус, и на его губах расползлась ухмылка, но в глазах не было ни капли веселья — лишь холодная, расчётливая внимательность. Он уже знал, что предъявит ей за эту выходку вечером, на отработках. Это станет его козырем. В итоге, после короткого, тихого разговора наедине, Лили и Джеймс пришли к компромиссу: ей не обязательно появляться на каждой тренировке. Тема была закрыта, но в воздухе за гриффиндорским столом повисло новое, незнакомое напряжение, исходившее из пространства между Марией и Сириусом. Оно было гуще и тише обычных привычных шуток, и от этого — куда опаснее. Остаток дня прошёл в своём благополучном, размеренном ключе. После уроков Мария поднялась в спальню, где наконец наступила долгожданная тишина. Она уселась у небольшого столика у окна, за которым медленно гасло осеннее небо, взяла перо и несколько листов плотной бумаги, купленных в Хогсмиде. Рядом, на спинке стула, устроилась Шуя, мудро щёлкая клювом и наблюдая за процессом своими огромными жёлтыми глазами. Мария на секунду замерла, глядя на чистый лист, чувствуя, как сотни мыслей и впечатлений просятся наружу. Она глубоко вдохнула, и перо пошло по бумаге размашистым, чуть угловатым почерком, в котором угадывалась и энергия, и тоска. «Дорогие мои, мама и папа, родные мои. Ваше письмо получила, прижала к сердцу и даже, каюсь, прослезилась маленько. От него так и веет запахом нашего дома — тёплым хлебом, смолой и вашей бесконечной заботой. Спасибо вам, мои хорошие. Каждая строчка — будто глоток родной воды в этой… ну, в общем, не в пустыне, но в месте очень странном и чужом. Насчёт той перепалки — простите меня, пожалуйста. Стараюсь, честное слово, держать себя в руках и не позорить ваше воспитание. Но признаться, здешние отморозки порой сами напрашиваются, как те индюки, что так и норовят клюнуть. Дух не выдерживает молчать. Но буду мудрее, обещаю. В конце концов, я же ваша дочка, а не какая-нибудь сорвиголова (хотя папа, наверное, хмыкнёт сейчас и скажет: «Зато с характером!»). Подруги у меня появились — золотые, светлые девчата. Лили, Марлин, Алиса, Мэри — словно лучик солнца в этом вечном тумане. Поддерживают, смеются со мной, заступаются. Чувствую, что не одна, и это главное. Еда… Ну, съедобно. Но, мам, твои щи и пироги с капустой мне снятся по ночам! Здесь всё какое-то… правильное, но без души. Как будто забыли положить ту самую специю, от которой на душе тепло становится. Ходили в Хогсмид — чудной такой посёлочек, будто сошёл с открытки. Домики кривенькие, дымок из труб, лавки со всякой волшебной всячиной. С Лили зашли в одну таверну, пили сливочное пиво (мама, дыши ровно — оно безалкогольное! Просто сладкое и пенистое). Сидели, болтали, и на минутку мне даже показалось, что я почти что дома. Почти. Скучаю по вам до боли в горле. До слёз. До того, что порой ночью просыпаюсь и слушаю тишину, а она здесь другая — не наша, лесная и певучая, а каменная и густая. Так рада, что Казбек с вами. Обнимайте его за меня. Уже мечтаю приехать и уткнуться носом в его тёплую шерсть. Местные… Ох, местные. Смотрят на меня порой как на сумасшедшую, да я, пожалуй, и есть для них сумасшедшая. Они тут все такие… сдержанные. Эмоции прячут, слова взвешивают, улыбка — как церемония. Сухари, честное слово! Солёные, хорошие сухари, но без масла и без сметаны. А мне, знаете ли, по нашей широкой душевной традиции, иногда так и хочется петь, или крикнуть, или обнять человека просто так, потому что светло на душе. Но ничего, привыкну. На факультете ребята хорошие, душевные внутри, это чувствуется. И нет-нет, мама и папа, мальчики не лезут! Пока что я для них больше диковинка заморская, чем девушка. В общем, стараюсь тут, как могу. Влиться в этот прохладный, размеренный мир и потихоньку, по капельке, делиться своим теплом. А то чувствую, что без него они совсем разучатся греть друг другу руки. Нас же учили — самый важный огонь горит между людьми, а не в камине. Целую вас крепко-крепко. Берегите себя. Шуя, умница, уже ждёт, чтобы отнести вам весточку. Ваша дочка, ваш вечный «лисёнок».Мария.» Она аккуратно сложила письмо, запечатала его сургучом с оттиском своего небольшого перстня (подарок отца) и привязала к нетерпеливой лапке Шуи.— Лети, красавица, — прошептала она, проводя рукой по мягким перьям. — Им одним своим видом уже радость доставишь. Сова мудро щёлкнула клювом, будто говоря «конечно», и, мягко взмахнув крыльями, выпорхнула в открытое окно, растворившись в сгущающихся сумерках. Мария ещё немного постояла у окна, провожая её взглядом. Она связала два мира — этот, чужой и холодный, и тот, родной и тёплый — одной невидимой, но прочной нитью. И теперь у неё были силы не просто выживать, а жить. С открытым сердцем, помня, кто она и откуда. Она глубоко вздохнула, поправила волосы и спустилась вниз, на ужин, где её уже ждали подруги и предстоял вечер в обществе едких чистящих средств и на данный момент презираемого человека, с которым она не так давно шутила. *** После ужина Морозова поднялась в злополучный кабинет зельеварения. Сегодня предстояло не только чистить котлы, но и расставлять ингредиенты, о которых они благополучно забыли вчера. Девушка села на пол и принялась за уже отработанный план, методично натирая первый котёл. Сириуса не было ещё минут двадцать, потом он вошёл в класс в чёрной футболке и джинсах, явно после тренировки — волосы были слегка влажными, а на лице оставалось лёгкое оживление. Мария лишь наградила его коротким, ничего не выражающим взглядом и, не говоря ни слова, подставила себе второй котёл. — А ты быстро управилась с одним, — Сириус сел напротив, наблюдая, как она машинально поправляет волосы. — Патлы не мешают? — Он потянулся, чтобы убрать прядь с её щеки. — Не трогай. Иначе руки отрежу, — процедила она ровным, спокойным тоном, не поднимая взгляда. Сириус замер на секунду, затем усмехнулся, но усмешка вышла напряжённой.— У меня к тебе очень много вопросов, Морозова. С какого бы начать… — сказал он, с преувеличенным усердием принимаясь тереть стенки котла со своей стороны. — Например, откуда ты знакома с моим братом? И про какие разговоры с луной вы говорили? — Почему тебя это волнует? — наконец подняла она на него глаза. В них не было ни любопытства, ни злости — только усталое равнодушие. — Ну, например, потому что вы из двух разных кругов. Считай, по разные стороны баррикад. Он живёт по старым устоям моей конченой семейки, помешанной на чистоте крови. Ты же таких, вроде как, презираешь. — Со мной он эти темы не заводил, — отрезала Мария, снова опуская взгляд на тряпку. — А познакомились, когда я после выходки Маркуса захотела побыть одна и ушла на башню с открытым окном. Он там был. Вот и всё. — Как ты послушно всё рассказываешь, — прошипел Сириус— Мне нравится. — А мне скрывать нечего, — пожала она плечами. — Тогда раз ты такая открытая, объясни своё поведение. Утром ты, как всегда, шутила, а потом оставшийся день — да даже сейчас — смотришь на меня с таким презрением, будто я нюниус, который не мыл голову с рождения. — Кто такой нюниус? — бровь Марии дрогнула, но это было не любопытство, а лишь механическая попытка понять непонятное слово. — Да есть там один пассажир из Слизерина, не отходи от темы. Мария на секунду замолчала, будто взвешивая что-то. Потом медленно подняла голову, и её взгляд, наконец, встретился с его. Он был твёрдым и холодным, как речной лёд в декабре. — Знаешь, а ты прав. Я слишком бодро тебе тут всё рассказываю, — произнесла она тихо, почти шёпотом— Обойдёшься. — Ну уж нет, — Сириус отбросил тряпку, и его насмешливая маска окончательно сползла. — Ты меня резко стала презирать, хотя наше общение было… вполне нормальным. — «Нормальным», — повторила она, и в её голосе впервые прозвучала едва слышная, но леденящая усмешка. — Интересное слово. — Почему тебя это волнует? — парировала она тем же вопросом, что и раньше, но теперь в нём звучала не отстранённость, а вызов. — Ну, мне ещё тут с тобой котлы до конца недели драить, не хочу портить свое настроение из-за такой атмосферы — Сириус откинулся чуть назад, скрестив руки на груди. Его поза пыталась казаться расслабленной, но взгляд выдавал напряжение. — Плюс… интересно, что же в твоих глазах получилось настолько мерзким. Что ты там такое увидела, Морозова? Она отложила щётку, медленно вытерла руки о тряпку, давая себе время. Потом, наконец, посмотрела на него прямо, без намёка на смущение или злость — только с холодной, аналитической ясностью, которая была страшнее любой ярости. — Я увидела твою гадкую игру. — Мария встала, и Сириус поднялся следом, будто отражая её движение. — Увидела, что ты просто как змей над мышью. — Она сделала несколько шагов, нарочито извиваясь из стороны в сторону, пародируя плавные, коварные движения хищника. — Загоняешь добычу, играешься, лишь бы получить какую-то домашку. — Она остановилась в шаге от него, близко, но не касаясь. — Ты играешь с чувствами той… Карэн, кажется? Просто, потому что тебя это, блять, веселит. Ты делаешь вид, что тебе не всё равно, говоришь тихим голосом, трогаешь за плечи… а каждое твоё движение пропитано ложью. Если для тебя это нормально, то мне от этого до жути мерзко. Она не моя подруга, она просто левая девушка, но я боюсь представить, на что ты ещё способен. Какие ещё чувства можешь вот так… осквернить. Она сделала шаг вперёд, сократив расстояние до нуля, и мягко, почти невесомо, положила ладонь ему на грудь. Её прикосновение было холодным и точным, как удар скальпеля. — Ой, смотрите, я — Сириус Блэк, — её голос стал фальшиво-восторженным, ядовитым. — Мне плевать на всех, я просто верчу чувствами, как куклами. Ты так и потеряешься в этой игре. Перестанешь отличать фальшь от чего-то настоящего. Или люди просто перестанут тебе верить. - Она отняла руку и отступила на шаг, смотря ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха — только ледяное, исчерпывающее презрение. — Ах ты, ебать, какая праведница, — Сириус рассмеялся, но смех вышел резким, беззвучным, больше похожим на выдох. — Какое тебе вообще дело до моих игр? Увидела — прошла мимо. Но нет же, твои чистенькие глазки не могут пройти мимо такой ужасной грязи. А ты не думала, что она просто тупая, наивная дура? Честно, не думаю, что умная девушка повелась бы на такое. Она сама начала бегать. Я просто… воспользовался ситуацией. Это пищевая цепь, милая. Либо ты, либо тебя. — Смотри, чтобы с тобой так же никто не поигрался, — парировала Мария, её голос стал тише, но от этого только острее. — Ты такой самолюбивый. Нашепчут тебе, какой ты классный, особенный — и ты потеряешь бдительность, хищник хренов. — Ох, я очень обижен, Мария. Не знаю, что теперь буду делать после твоих нотаций, — он сделал шаг вперёд, сократив дистанцию до опасного минимума. Их дыхание почти смешивалось. — Ты не думала, что жизнь становится куда проще, когда не лезешь не в своё дело? Ты с первого дня такая — мисс Справедливость. Везде сунешь свой нос. — Его губы искривились в улыбке, но в глазах не было ни капли веселья. — Но давай я тебе напомню, Морозова. Как ты вертела Маркусом для своей же выгоды. Думаешь, это было невидно? Если бы он тогда не обнаглел, ты бы продолжала им пользоваться. Так что не тебе тут читать мораль. — Но я его не целовала, — отрезала Мария, не отводя взгляда. — Не держала за руку, не шептала ему на ухо красивые слова. Не давала лишних надежд. Он сам всё делал, а я просто… не отталкивала, пока это было удобно. Да, это тоже некрасиво. Но это не то же самое. Ты же… — она сделала паузу, подбирая слова. — Ты создаёшь иллюзию. Делаешь вид, что это что-то большее. Целуешь, говоришь нежности, трогаешь… а на деле для тебя это пустое место. Просто способ скоротать время или получить выгоду. Твои действия полностью противоречат тому, что у тебя внутри. Или там просто… пусто? Сириус замер. Насмешка на его лице не исчезла, но стала напряжённой, застывшей. В его глазах промелькнуло что-то острое и тёмное — не гнев, а скорее яростное отрицание, удар по самомнению, который он не ожидал получить. — Предположим, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Предположим, ты права. И что? Ты собираешься меня исправлять? Спасать мою грешную душу? Во славу чувствам и честности. — Нет, — так же тихо ответила Мария. Она вдруг выглядела уставшей. — Я просто перестану видеть в тебе того, кем тебя посчитала. Ты сам сказал — пищевая цепь. Что ж, теперь я это поняла. И играть по твоим правилам не буду. Никогда. Она повернулась, взяла щётку и снова опустилась перед котлом, повернувшись к нему спиной. Разговор был окончен. Сириус стоял на месте, сжав кулаки. Гулкая тишина кабинета давила на уши. Её слова висели в воздухе, как ядовитый дым, и он вдруг с болезненной ясностью осознал, что она не просто обижена или зла. Она отказала ему в доверии на фундаментальном уровне. И что самое противное — часть её слов попала в какую-то незащищённую, глубоко запрятанную точку, которую он сам предпочитал не тревожить. — Дочисти вот это, а я расставлю нужные ингредиенты по местам, — фыркнула девушка, отодвигая в его сторону почти отмытый котёл. — А как же тотальное игнорирование? — спросил Сириус, но в его голосе уже не было прежней едкой уверенности. Звучала усталость и какое-то раздражённое любопытство. Мария лишь пожала плечами в знак «ладно, уговорил» и, не глядя на него, принялась методично расставлять склянки и банки на полках. Она двигалась бесшумно, настолько сливаясь с полумраком кабинета, что, казалось, её присутствие почти растворилось в воздухе. Но внутри бушевала тихая, холодная буря. Она обдумывала каждую его фразу. Каждое обвинение. «Ты вертела Маркусом». Да, он был прав. Она не лучше. Она пользовалась глупой, щенячьей преданностью Бейкера, пока это было удобно. Возможно, не так цинично — ведь он и без её лести вилял хвостом, — но суть та же: использовать чужую слабость в своих интересах. Это осознание обжигало изнутри стыдом. Но чувства… прикосновения… Поцелуи? Её снова скрутило от острого, почти физического отвращения. В этом была разница, чёрт побери! Она не делала вид, что ей не всё равно. Не брала за руку, не шептала на уху ложные нежности. Её вина была в пассивности, в допущении. Его — в активном, расчётливом действии. В умении создавать иллюзию близости там, где внутри была лишь пустота или холодный расчёт. «Как можно быть вот таким? — думала она, слишком резко ставя на полку флакон с сушёными змеиными клыками. — Неужели он и правду может поцеловать кого угодно просто потому, что скучно? Или чтобы выудить домашнее задание?» Это было ужасно. Не просто аморально. Это было пугающе. Так можно разучиться быть человеком. Так можно потерять что-то важное навсегда, даже не заметив потери. Она украдкой взглянула на него краем глаза. Сириус сидел, склонившись над котлом, но его движения были резкими, угловатыми. Он не насвистывал, не отпускал колкостей. Просто драил медь с таким видом, будто пытался стереть с неё что-то помимо копоти. Тишина между ними была теперь иного свойства — не комфортная и не враждебная, а тяжёлая, как влажный туман после грозы. В ней висели невысказанные обвинения, неприятные истины и странное, неловкое понимание того, что они увидели друг в друга нечто по-настоящему неприглядное. И теперь им предстояло до конца недели существовать в этом тумане, разделённые всего лишь шириной медного котла. Закончив с делом, Мария спокойно собрала вещи и вышла прочь, не повернувшись и не проронив ни слова. Она выполнила свою часть работы — этого было достаточно. Было уже довольно поздно. Мари юрко прошмыгнула по спящим коридорам и снова попала на уже знакомое место — уединённую башню с открытым окном. Сейчас там было пусто, и она никого не ждала. Мария просто встала у холодного каменного подоконника и уставилась на луну. На свою любимую луну — красивую, холодную, безразличную. Она ещё не была полной, лишь растущий серп, ярко светящийся в ночном небе. Мария не стала говорить вслух, не стала искать утешения в словах. Она просто смотрела, и этого было достаточно. Это было лучшее, что было у неё сейчас под этим чужим небом. Сириус вернулся в их общую спальню в башне Гриффиндора задумчивым, не злым, но явно хмурым. Лицо было напряжённым, а в глазах стояла та самая колючая, невысказанная досада. Он с силой толкнул дверь, которая со скрипом закрылась за ним. В комнате царил полумрак, освещённый лишь полоской лунного света из окна и тусклым магическим шаром у кровати Римуса. Тот сидел, прислонившись к изголовью, с книгой в руках. Джеймсова кровать была пуста и на ней царил классический бордак. — Ну что, как прошёл ваш весёлый вечер? — спросил Римус, не отрываясь от книги, но по тяжести шагов и молчанию Сириуса поняв, что что-то не так. — Ой, фу, всю атмосферу испортила, — буркнул Сириус, швырнув мантию на свою кровать. Она грузно упала на одеяло с изображением грифона. — Где Джеймс? — У Лили. Пишут то эссе. — Ах, да, точно, — Сириус фыркнул, плюхаясь на кровать и запуская руки в волосы. В лунном свете его профиль казался резким и угловатым. — Эти светлые, возвышенные чувства, про которые мне тут недавно так яростно читали нотации. — Ты про что? — Римус наконец отложил книгу, внимательно глядя на друга через полутьму комнаты. — Да про нашу местную праведницу, — Сириус выдохнул, глядя в потолок. — Морозова. Взглянула на меня сегодня, как на что-то, прилипшее к подошве. Стала презирать за то, на что сама же смотрела во все глаза. — Объясни понятнее. — Я вёл свою обычную игру с той дурой с Когтеврана. Знаешь, которая вечно виляет хвостом. А Морозова подслушала, подглядела… и теперь смотрит на меня, будто я не человек, а какая-то гниль. Говорит, я чувствами играю, что я… не понимаю их ценности. Хотя сама этим идиотом Бейкером вертела, только так. Римус молчал несколько секунд, его взгляд в полумраке стал пристальным, аналитическим. — Ну, в какой-то степени она не совсем права, — наконец произнёс он осторожно, опустив ноги с кровати. — Вы оба позволяете себе пользоваться чужими чувствами. Ты — более открыто и цинично, она — пассивно, допуская это. Но разница всё же есть. — Он сделал паузу, слыша, как где-то за стеной скрипнула доска. — А насчёт ценности чувств… Ты никогда не задумывался, что пора уже начать её понимать? Не ко всем, может быть. Но хотя бы к некоторым? — Для меня ценность имеет удачный розыгрыш, — отрезал Сириус, и его голос в тишине спальни прозвучал резко и громко. Он быстро понизил тон, почти до шёпота, но от этого слова стали только чётче. — Или шрам, полученный в хорошей драке. Или квиддич. Или вы, в конце концов. А не это… во что превращается Поттер, когда рядом Лили. Это не сила. Это слабость. — У тебя просто этого не было, Сириус, — мягко, но твёрдо сказал Римус. — Поэтому ты и не понимаешь. — Ты-то откуда всё про это знаешь? — Сириус резко приподнялся на локте, и в его глазах, отражавших лунный свет, вспыхнуло что-то опасное, уязвлённое. — Романов начитался? Любовь — это не какое-то возвышенное чувство. Это слабость. За которую тебя потом подденут и удавят, когда будет нужно. Она делает тебя предсказуемым. Уязвимым. Он говорил с такой убеждённой, почти яростной уверенностью, что стало ясно — это не просто слова. Это его внутренний кодекс, его щит, выкованный годами в доме, где любая привязанность считалась либо глупостью, либо разменной монетой. Римус не стал спорить. Он лишь покачал головой, и в полутьме было видно, как тень от движения скользнула по стене. — Может быть, — тихо согласился он. — Но, возможно, однажды ты встретишь того, кто заставит тебя усомниться в этом твоём железном правиле. И тебе будет очень страшно, потому что ты не будешь знать, что с этим делать. Сириус ничего не ответил. Он лишь снова упал на спину, уставившись в темноту над кроватью, но его плечи под футболкой были напряжены, а кулаки стиснуты. Тишина в спальне нарушалась только их дыханием и далёким уханьем совы за окном. Правда, пусть даже не произнесённая вслух, уже висела в воздухе, медленно и неумолимо подтачивая фундамент его уверенности. Тем временем в башне царила спокойная тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в щелях и чьими-то размеренными шагами. — Добрый вечер, — почтительно прозвучал знакомый голос из темноты. — Здравствуй, — Мария развернулась к нему и коротко кивнула, не выражая ни удивления, ни особой радости. — Опять на душе тяжко? В прошлый раз, как минимум, ты была здесь по этой причине. — Я в любом состоянии готова любоваться луной, — парировала Мария, но уголок её рта дрогнул. — Неплохо, — Регулус приблизился, остановившись на почтительном расстоянии у другого окна. — Но на твоём лице читается задумчивость, и… напряжённость. Значит, мысли тебя не просто занимают, а гнетут. — Мы с тобой лично общаемся только в третий раз, — заметила Мария, поворачиваясь к нему и скрещивая руки на груди. — Я всё ещё не знаю твоих намерений. Не считаю особо важным делиться сокровенным. — Умно, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на одобрение. — Но складывается впечатление, будь на моём месте кто-то другой — скажем, любая гриффиндорка или пуффендуец — ты бы поделилась. А со мной — нет. Потому что я из Слизерина. Мария не стала отрицать, лишь пожала плечом. — Спешу отметить, — продолжил он спокойно, — мой мир не столь ужасен, как тебе, вероятно, кажется со стороны. — Твоего мира я не знаю, — отозвалась Мария, и в её голосе впервые прозвучала не оборонительность, а лёгкая усталость от постоянной необходимости судить. — Поэтому не могу ни согласиться, ни отрицать. — Но предубеждение в тебе явно есть, — мягко, но настойчиво парировал Регулус. — Хотя бы взять тот момент с Эйвери. Ты на него вылила суп. — Он сам виноват. У него язык гадкий, — Мария не стала оправдываться. — И ни от одного своего действия я не отказываюсь. Он получил то, что заслужил даже меньше положенного. — Ожидаемый ответ, — он слегка склонил голову. — С одной стороны, ты против радикальных мер и грязных слов. С другой — сама первая лезешь в драку, когда принципы задеты. Любопытное противоречие. — У вас, слизеринцев, метод такой — анализировать мои действия и мышление? — в её голосе прозвучала лёгкая издёвка, но без прежней злости. — Твой… коллега уже говорил мне про чёрное и белое. — Ахахах, — Регулус тихо рассмеялся, и звук этот был сухим, но не злым. — Нет. Просто интересно наблюдать за человеком иных устоев. Вы — как инопланетяне. Со своей логикой, своим кодексом. Предсказуемые в своей непредсказуемости. — А твои товарищи не разозлятся, что ты общаешься с их потенциальным ненавистником? — спросила Мария, глядя на него пристально. — Я им не отчитываюсь о своих ночных прогулках, — ответил он просто. — И прихожу сюда явно не ради того, чтобы поддерживать беседу именно с тобой. Просто так получается. Я здесь появляюсь чаще, чем ты. — Значит, мне стоит выбрать другое место для уединения, — усмехнулась она, но беззлобно. — Вряд ли найдётся настолько же удобное и безлюдное, — парировал он. Потом сделал паузу, и его следующий вопрос прозвучал ровно, но с лёгким, едва уловимым напряжением. — Мой брат уже высказывался, какой я мерзкий и плохой? Мария медленно повернулась к нему, изучая его лицо в лунном свете. Оно было спокойным, но в глазах читалась готовность услышать то, что он, вероятно, уже знал. — Говорил, что ты во всём следуешь устоям своей "гадкой" семьи, — ответила она честно, не смягчая. — Что вы с ним на разных сторонах баррикад. — У него в жизни как-то всё просто, — произнёс Регулус, и в его голосе впервые прозвучала не холодность, а что-то вроде усталой горечи. — Вот он так и считает. Я, в отличие от него, от своей семьи не шарахаюсь. И чту её. Как я понимаю, в вашем… менталитете, это в принципе приемлемо. Мария задумалась, её взгляд снова устремился в окно, на далёкую луну. — Смотря какая семья, — тихо повторила Мария, и в её голосе зазвучали отголоски чужой, но глубоко прочувствованной истории. — Мой друг, например, полностью презирает свою мать и бабушку. Потому что они не самые… светлые волшебницы. Делали очень много плохого. А апогеем стало осознание, что его отец всю жизнь был просто приворожён. И погиб из-за этого. Мой друг был рождён не в любви, а в колдовском рабстве. Когда последнее, что удерживало его в том доме, умерло, он хлопнул дверью и ушёл, сказав матери, что сожалеет о том, что он её сын. - Она сделала паузу.— Это было жестоко. Но, возможно, ещё хуже — жить в семье, где две карги погрязли в чёрной магии, а вся родительская «любовь» была построена на лжи и привороте. Регулус молчал, его лицо в лунном свете было нечитаемым, но его поза стала чуть более собранной, как будто он втянул голову в плечи.— Ну, я бы так не поступил, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал чуть глуше. — Это же мать. Какая бы она ни была. — Боишься, наверное, — отрезала Мария без осуждения, просто как констатацию. Она вздохнула, отряхивая руки. — Ладно, я пойду. Спасибо за… разговор, Регулус. Она кивнула ему и направилась к выходу. Регулус не стал ничего отвечать, лишь коротко, почти незаметно кивнул в ответ, его взгляд, задумчивый и тяжёлый, провожал её, пока её шаги не затихли на лестнице. В гриффиндорской гостиной царила непривычно тихая атмосфера. Только что вернулись Джеймс и Лили — у него было слегка растерянное, но счастливое выражение лица, у неё — лёгкий румянец на щеках и деловой вид. Их тихое возвращение нарушила Марлин, которая, спускаясь по лестнице из спален, резко остановилась, увидев их. — Поттер! — позвала она, и в её голосе звучала тревога. — Твой дружок уже в спальне? Марии нет давно. Если она одна, надо её найти. Уже слишком поздно. Лили тут же насторожилась, её взгляд стал беспокойным. Джеймс, не теряя ни секунды, подбежал к лестнице, ведущей в мужскую половину, и крикнул наверх:— Сириус! Эй, Блэк! Ты там? Сверху послышались недовольные шаги, и через мгновение Сириус появился на лестнице. Он был в смятой футболке, держа в руках пачку сигарет, которые пытался спрятать за спину при виде Лили. Выражение его лица было раздражённым и скучающим.— Че за крики? Че надо? — Вы с Марией должны были отрабатывать и вернуться, — чётко сказал Джеймс. — Ты здесь, а её до сих пор нет. Сириус пожал плечами с преувеличенным безразличием. — Ну, пошла прогуляться. Че мне, за ручку её водить? Взрослая девочка. — Его взгляд скользнул к входному портрету, и в этот момент он увидел, как Мария входит в гостиную. На его лице тут же появилась привычная язвительная ухмылка. — Вот, кстати, и ваша несчастная пропащая душа. Успокойтесь. Я таких костлявых, — он бросил на неё оценивающий, намеренно оскорбительный взгляд, — не ем. Не тот вкус. Мария вошла, услышав последние слова. Она не издала ни звука. Не фыркнула, не скривилась, даже взглядом не удостоила Сириуса. Она просто прошла мимо, как будто его не существовало, и остановилась рядом с Лили и Марлин. — Вы чего так спохватились? — спросила она, и её голос был ровным, но усталым. — Просто вышла погулять. Воздуха подышать. — Мария, — мягко, но твёрдо сказала Лили, и в её тоне зазвучали нотки ответственности старосты. — В это время тебе уже полагается быть здесь. Ради твоей же безопасности. И во избежание неприятностей. Ты же знаешь правила. Мария вздохнула, но кивнула. Она понимала, что Лили права, и не хотела создавать проблем тем, кто о ней беспокоился.— Да, знаю. Прости. Её ответ был обращён к Лили, к Марлин, даже к Джеймсу, кивавшему в стороне. Но Сириус, всё ещё стоявший на лестнице, был снова вычеркнут из её реальности.  Все разошлись по комнатам. Сириус, накидывая мантию-невидимку Джеймса, бросил взгляд на Карту Мародёров и замер. В уголке, обозначавшем дальнюю астрономическую башню, чётко светилась надпись «Регулус Блэк». Рядом никого не было. Интерес взял верх, плюс Сириус вспомнил, что давно не подкалывал младшего за его показную, вымученную покорность. Он вышел в коридор и, пользуясь знакомыми тайными ходами, через несколько минут уже выходил на холодные камни той же самой башни. Лунный свет теперь освещал только одну фигуру, стоявшую у парапета. — Ну кто бы сомневался, — раздался из полумрака насмешливый голос. Сириус материализовался из ничего, прислонившись к стене и закуривая. — Наш прилежный наследник предаётся одиноким размышлениям. Небось, зубришь генеалогию какого-нибудь чистокровного рода, пока все спят? Регулус даже не вздрогнул. Он медленно повернул голову, и в его холодных глазах отразилось лунное сияние и силуэт брата.— В отличие от тебя, у меня нет потребности красться по ночам, как какому-тодворовому псу, — ответил он ровным, безразличным тоном – сильно скучно стало без приколов и инфантильного поведения? Сириус фыркнул, выпуская струйку дыма. — О, мне всегда весело. Особенно когда наблюдаю за тем, как ты пытаешься разыгрывать из себя независимого мыслителя. Что, матушка не знает, что её гордость болтает с девчонкой из Гриффиндора? Да ещё с той, что влепила Эйвери по самые помидоры и чуть не пришибла Розье? Не по чину как-то. — Мои беседы — моё дело, — холодно парировал Регулус. — И, в отличие от тебя, я не вижу необходимости обсуждать с кем-либо каждую свою встречу. Ты всегда был слишком шумным. — Беседы, — с презрением передразнил его Сириус. — Какие у тебя могут быть «беседы» с тем, кто считает твою идеологию дурным сном? Ты что, надеешься обратить её в свою веру? Или просто изучаешь, как ломаются те, кто не вписывается в твой уютный мирок? Регулус на секунду задумался, его взгляд скользнул по лунному серпу. — Анализа, — холодно ответил он. — Анализа её характера, её мотивов. Возможно, она, услышав аргументированную иную точку зрения, сможет взглянуть на вещи иначе. Не всё так однозначно, как вам, бунтарям, кажется. — Да она себе шею свернёт, прежде чем хоть на сантиметр сдвинется с своих принципов, — Сириус язвительно усмехнулся, сделав глубокую затяжку. — Упёртая, как баран. Твои «аргументированные точки зрения» её только разозлят. Она не из тех, кого можно переубедить красивыми словами. — Возможно. Но попытка — не пытка, — Регулус слегка пожал плечами. — В любом случае, это мой выбор. Как и твой выбор — стоять здесь и отпускать колкости, вместо того чтобы, например, спросить, что именно мы обсуждали. Сириус замер на секунду. Он и правда пришёл не только подразнить. Ему было чертовски интересно, что могла найти в его занудном брате та самая девушка, которая только и жаждет каких-то интересных мотивов и шуток. Но признаться в этом — даже самому себе — было выше его сил. — Меня не интересуют детали ваших скучных философских бесед, — отрезал он, стараясь звучать презрительно. — Просто предупреждаю: не строй из неё подопытного кролика для своих высокомерных экспериментов. Она может дать сдачи не только кулаками. — Заботливо, — сухо заметил Регулус, и в его глазах мелькнула тень чего-то, что можно было принять за насмешку. — Не волнуйся, я учту её бойцовский характер. И твою… неожиданную вовлечённость. Сириус почувствовал, как у него внутри что-то ёкнуло от раздражения. Он пришёл сюда, чтобы доминировать, чтобы посмеяться над братом, а вместо этого сам оказался в положении того, кого раскусили. Он затянулся последний раз и резко бросил окурок, который, описав дугу, исчез во тьме. — Делай что хочешь, — буркнул он, разворачиваясь к выходу. — Только не удивляйся потом, если останешься с разбитым носом и ещё большим разочарованием в человечестве. Он ушёл, не дожидаясь ответа, но его уход не был стремительным или злым — скорее, он был полон холодной, досадливой неуверенности. Регулус проводил его взглядом, а потом снова повернулся к ночному небу. На его лице не было ни торжества, ни злорадства — лишь та же спокойная, аналитическая задумчивость. «Интересно, — подумал он. — Он даже не понял, что выдал себя полностью. Сириус же, спускаясь по тайному ходу, стиснул кулаки в карманах. Он чувствовал себя дураком. Он пришёл проводить на поводке брата, а ушёл с ощущением, что сам попал в какую-то ловушку, которую даже не мог определить. И хуже всего было то, что Регулус — чёрт его побери — оказался прав в самом главном: Мария Морозова его задела. Не просто задела — она влезла под кожу и сидела там, как заноза, мешая ему сохранять привычную маску безразличия. И теперь он не знал, что с этим делать. Доказать ей, что она не права? Но что доказывать? Что он не такой, каким она его увидела? А каким он был на самом деле? Этот вопрос повис в темноте коридора без ответа.