Любой конец - это хорошее начало

В гостиной Слизерина, утопающей в зелёно-серебристом полумраке и освещённой лишь холодным пламенем камина, царила напряжённая тишина. На одном из кожаных диванов расположились Мальсибер, Эйвери и Эван Розье, чьи взгляды, как шипы, впились в Регулуса, только что вошедшего в залу. — Ну что, удалось что-то выудить у нашей дорогой новенькой? Например, истинную цель её визита в нашу замечательную и уютную Англию? — холодно, почти механически спросил Розье, поднимая одну бровь. В его голосе отчетливо звучало привычное высокомерие, приправленное лёгкой досадой. Регулус, не торопясь, снял мантию и повесил её на резную вешалку, давая себе секунду на подготовку.— Ничего существенного. Зато у меня есть встречный вопрос, Эван. Зачем мы занимаемся этим идиотизмом? Она — обычная ученица. Не диверсант, не шпион. Никакой явной угрозы. — Это небольшое поручение, — поправил его Розье, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — И не прикидывайся глупцом, Регулус. Не может не быть скрытого интереса, когда целая семья волшебников перебирается из другой далекой страны прямиком сюда, в самое сердце британского магического сообщества. Особенно сейчас. — Это бесполезная трата времени, — парировал Регулус, садясь в кресло напротив и встречая его взгляд. — Она не из тех, кто расколется. Даже при всём желании наладить… контакт. — Ты что, передумал о Пожирателях? — Эван откинулся на спинку дивана, и его улыбка стала опасной. — У нас есть задание. Самое простое из всего, что мог доверить нам Лестрейндж. А мы даже с этим справиться не можем. Ты — наш единственный козырь, потому что мы с парнями, — он кивнул на молчавших Мальсибера и Эйвери, — уже числимся в её личном чёрном списке. — Вы сами туда попали, — сухо заметил Регулус. — И, если продолжите в том же духе, я скоро составлю вам в нём компанию. Кто-то уже начинает замечать странности. Мой брат, например, проявил нездоровый интерес. — Но он же ничего не понял? — Розье усмехнулся, но в его взгляде промелькнула тень беспокойства. — Ладно. Советую не сдаваться. Попробуй расположить её к себе. Не как собеседника, а как… потенциального союзника. Всякая броня когда-нибудь даёт трещину. — Наслышан, как один пуффендуец, Бейкер, пытался её «расположить», — Регулус позволил себе короткий, беззвучный выдох, похожий на смех. — Дело едва не закончилось публичным избиением. Она непредсказуема. Как бомба замедленного действия. — Тогда, может, её стоит переманить на нашу сторону? — не отступал Эван. — Раз уж она такая принципиальная и храбрая. А расположить думаю спокойно можно, вон у твоего брата, я слышал, получается с ней общаться. — Они просто одного поля ягоды, — сквозь зубы произнёс Регулус, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Только он — уже бушующая буря, а она — только формирующийся ураган. Такое же мышление, те же взгляды, та же безрассудная тяга к «справедливости». С ней нечего ловить, Эван. Мы для неё — грязь. Зло. Ей достаточно увидеть цвет нашей мантии. Её будто заранее предупредили обо всех нас. Хотя… — он запнулся, вспомнив их разговор на башне, — она ещё пытается разглядеть в некоторых адекватность. Особенно если указать на её собственные предрассудки. — Ты, в целом, прав, — с неохотой признал Розье, поправляя манжет. — Но задание это не отменяет. Нам важно знать, кто она. Зачем её отец здесь. Почему они переехали именно сейчас. — А ты уверен, что она вообще в курсе? — Регулус поднял на него прямой, испытующий взгляд. — Если это какое-то действительно важное дело, то её отец — последний идиот, если посвятил в него дочь. А я почему-то не думаю, что он идиот. — Тогда сам так и передашь нашим старшим, — Эван наклонился вперёд, и его голос стал тише, от чего принял более опасный тон — Посмотрим, как Рудольфус будет «рад» твоему докладу о полном отсутствии результатов. — Он сжал ладонь в кулак, и костяшки побелели. — А парни, — он кивнул на молчавших Мальсибера и Эйвери, в глазах которого всё ещё тлела злоба, — сами потом с ней поквитаются. За тот позор, что она устроила. И это будет уже вне рамок любого «поручения». Регулус оставался неподвижным, лишь его взгляд стал в ответ Эвану более острым и четким.— Вот видишь, — произнёс он с ледяной чёткостью. — Ты сам идёшь вразрез с указаниями. Сказали — вынюхать информацию. А ты лелеешь планы о мести, которые только испортят все шансы что-либо выяснить. Где тут логика? — Ты сам случайно с ней пересекся и наладил контакт, — парировал Розье, отчеканивая слова. — Это послужило прекрасной почвой. Мы просто предлагаем использовать этот шанс по максимуму. А если попутно она получит по заслугам… разве это не прекрасно? — Это называется «идиотизм», — без тени сомнения заявил Регулус. — Смешивать личную месть с заданием — признак непрофессионализма. Или ты думаешь, наши «старшие» оценят такой подход? Розье на секунду замер, его уверенность дала трещину. Он быстро оправился, но вопрос тут же повис в воздухе. — Ты что, её защищаешь? — выпалил он, вставая, чтобы доминировать физически. — Нет, — ответил Регулус, не меняя позы. Его спокойствие было оружием. — Я защищаю здравый смысл. И своё время. Если нужна информация о её семье — пусть к ним направят настоящих «крыс». У нас их достаточно для сбора сведений без этих школьных драм. Это эффективнее. — Слишком опасно, — отрезал Эван, но уже без прежней уверенности. — Непонятно, кто эти люди на самом деле. Но не волнуйся… рычаг давления на неё всё равно найдётся. Рано или поздно. — На его губах расползлась хитрая, полная злобы и ярости ухмылка. Регулус медленно поднялся. Он смотрел на Эвана сверху вниз, и в его взгляде было нечто новое — не юношеская враждебность, а взрослое, усталое презрение.— Смотри, чтобы этот рычаг в итоге не катапультировал тебя самого куда подальше, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово прозвучало как обещание или пророчество. — А теперь — я спать. Весь этот «детский сад», — его взгляд скользнул по всем троим, — достоин моего брата с его вечными драками. Но не меня. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь, оставив в гостиной гулкое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня. Его уход был не бегством, а демонстрацией — он вычеркнул их игру из списка своих приоритетов. Эван Розье долго смотрел ему вслед, стиснув челюсти, а потом с силой пнул ногой ножку кресла. Сомнение, посеянное Регулусом, уже давало корни, но задание и жажда мести были сильнее. Вопрос был лишь в том, кто окажется прав в конечном счёте. Хотелось и поквитаться за выходки и при этом выяснить нечто важное для своих «кумиров». Сон Марии был не отдыхом, а ещё одной холодной, каменной комнатой в глубине сознания. Она стояла в полной темноте, но чувствовала каждую шероховатость камня под босыми ногами. Влажный холод проникал сквозь тонкую ночную рубашку. — Ну ты и дура, — раздался голос. Не снаружи. Он звучал у неё внутри, но был отдельным, чужим и до тошноты знакомым. Низкий, спокойный, без эмоций. — Сама же рушишь то, что с таким трудом начала строить. Ради чего? Ради чувств какой-то Карэн? Она для тебя никто. Пусть Блэк с ней играется в свои гадкие игры, какая тебе, в сущности, разница? Мария попыталась сжать кулаки в темноте, но её руки были тяжёлыми и ватными. Он пользуется её глупостью. Это неправильно. — А, «неправильно»! — голос рассмеялся. — Кого ты пытаешься перевоспитать? Его? Себя? Или просто демонстрируешь всем свою высокую мораль? Посмотри, к чему привела твоя «справедливость». К ледяному молчанию. Он лично тебе ничего плохого не сделал. Да, он циник. Да, он поступает некрасиво. Но он был… интересен. А теперь ты одним своим взглядом выстроила стену. Ты что, собираешься выходить за него замуж? Нет. Так зачем так остро реагировать? Просто свела бы знакомство к нейтральному «сотрудничеству по отработкам и шуткам» и жила бы спокойно. А теперь выглядишь принципиальной и наивной дурой, которая не может заткнуться, даже когда её это не касается. — Почему ты опять здесь? — прозвучал её собственный голос, но более высокий, напряжённый, полный отчаяния. Он исходил будто бы из другого угла темноты. — Ты сама позвала. Ты сама когда-то решила, что в тебе живут два характера: «добрая» и «злая». Хотя я — не зло. Я — твой здравый смысл. Тот, который ты пытаешься заглушить этим своим… праведным гневом. Ты не можешь понять, какой ты человек на самом деле, вот я и пришла напомнить. К чему ведёт твой якобы «добрый» характер, а? К одиночеству. К тому, что ты всех вокруг отталкиваешь своими негибкими принципами. Доброта это не только защищать все что дышит и пытаться всех настроить на исключительно правильные поступки. В темноте медленно проступил контур — она сама, стоящая напротив. Та же самая, но с холодными, спокойными глазами и лёгкой усмешкой на губах. Её отражение, но искажённое. — Зачем ты так прицепилась к этому Блэку? — спросило отражение, делая шаг вперёд. — Потому что видишь в нём что-то знакомое? Какую-то ту же пустоту, что и в себе? Или потому, что его ложь так ярко осветила твою собственную? Ты ведь тоже пользовалась Бейкером. Молча, пассивно, но пользовалась. Так в чём разница? — Я не давала ему ложных надежд! Я не… не целовала его, не шептала ему в ухо! — выкрикнула Мария, срывая голос. — Ах, значит, есть градация! — засмеялось отражение. — Одно предательство — менее гадкое, чем другое. Удобно. Но суть-то одна: ты использовала чьи-то чувства в своих целях. А теперь возмущаешься, когда кто-то делает это более искусно. Это называется лицемерие, сестрёнка. Мария отступила на шаг, чувствуя, как холод камня пронзает пятки. — Он неправ. То, как он поступает… это отвратительно. — Возможно. Но это его жизнь. И его мораль. Ты что, миссионерка, приехавшая просвещать дикарей? Твои принципы — твои. Ты строишь их для себя, а не для того, чтобы переделывать под них других. Ты с первого дня здесь живешь с одной мыслью: есть моё мнение (правильное), а есть неправильное. И ты даже не пытаешься увидеть другие стороны. Ты просто судишь. Судья в мантии Гриффиндора. Смешно. Темнота вокруг сгущалась, начинала давить. Отражение приближалось. — Он назвал тебя «справедливой». Думаешь, это комплимент? Это диагноз. Ты за деревьями леса не видишь. И из-за одного гнилого дерева готова спалить всю рощу отношений вокруг. Умно. Очень умно. Продолжай в том же духе — и скоро ты останешься здесь совсем одна, ведь никто не будет полностью соответствовать твоим «взглядам». Но зато со своей безупречной, чистой, одинокой правдой. Разочарованная в мире. Отражение было уже в сантиметре от её лица. Оно дышало тем же воздухом. — Так кто из нас дура, Мария? Она попыталась крикнуть, оттолкнуть, но тьма хлынула ей в рот, в лёгкие, холодная и тяжёлая. Мария задыхалась, падая куда-то вглубь, в бездну, где не было ни света, ни звука, только этот внутренний голос, повторяющий, как мантру: «Одинокая правда… одинокая правда…» Девушка очнулась, вся в ледяном поту, который заставил тонкую ночную рубашку прилипнуть к спине. В ушах ещё стоял тот голос — не голос, а сама её собственная, беспощадная правда, высказанная вслух в пространстве сна. И она не могла с ней спорить. Она могла лишь согласится. Она абсолютно ослепла. Ослепла от этого наглухо встроенного, завышенного чувства справедливости. От вечного, неудержимого желания вломиться в чужую жизнь со своим уставом и своим кривым зеркалом «правильно-неправильно». Она сама, своими руками, портила себе впечатление, настроение, потенциально лишь потому, что не могла пройти мимо того, что её не касается. Не могла заткнуться. Не могла применить к себе же правило, которое теперь сжало её виски стальными тисками: «Меньше знаешь — крепче спишь». Это была абсолютная, неопровержимая правда. Она постоянно наступала на одни и те же грабли. Беспокойство, неуверенность, эта едкая, разъедающая злость изнутри и эта вечная тревога— всё это было платой за её неспособность остаться в стороне. За её потребность всё оценить, всё вынести на свой внутренний суд. Будь на месте той Карэн Лили, или Марлин, или любая из её подруг — да, тогда её ярость имела бы смысл. Тогда это была бы защита своего. Но это была абсолютно чужая девушка. Наивная, очень глуповатая так еще и чужая. И которая, скорее всего, даже не хотела бы её вмешательства. Какое, чёрт возьми, ей дело? Вопрос повис в предрассветной тишине спальни. Он не принёс облегчения. От него стало только холоднее. Потому что с этим осознанием приходило другое: она выстроила стену там, где мог бы быть просто нейтральный коридор. Она сожгла мост, который даже не собиралась переходить, но который мог пригодиться. И всё — из-за принципа, который в данной ситуации был… бесполезен. Саморазрушителен. Она медленно, как старуха, спустила ноги с кровати и уткнулась лицом в ладони. Внутри была пустота, но не спокойная — выжженная, после пожара собственной праведности. Она действовала как судья, забыв, что не все просили её суда. И теперь ей предстояло жить с последствиями этого приговора, который она вынесла не Сириусу, а в первую очередь — себе. Когда в окна башни прокрались первые бдедные лучи рассвета, Мария всё ещё сидела на краю кровати. Холодный пот высох, но внутренний озноб оставался. Она встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Мир за окном был безразличен и спокоен. Таким же безразличным, наверное, стоило бы научиться быть и ей — не ко всему, нет. Но к тому, что её не касалось. К чужим безобидным играм уж точно. Сегодня предстояли новые котлы. Новое молчание. И, возможно, первый шаг к тому, чтобы это молчание было просто отсутствием слов, а не ледяной стеной. Шаг, который нужно было сделать ей, потому что стену построила она. И первый кирпич в неё заложила не его ложь, а её собственная, слепая ярость на эту ложь. Она вздохнула, и её дыхание расписало на стекле мутный круг. Потом она отошла, чтобы собраться на завтрак. Внутри всё ещё было тяжело и неясно. Но теперь в этой тяжести был не просто гнев, а горькое, неприятное знание. Знание о себе. И с этим знанием теперь нужно было как-то жить. Волосы были заплетены в две тугие, почти болезненно косы, перехваченные лентами алого, как кровь, цвета — попытка взять себя в руки, собрать воедино хотя бы внешне. Но глаза выдавали всё. Они были слишком широко раскрыты, с тёмными, чёткими кругами под ними, проступившими после резкого, на грани панической атаки, пробуждения. Облачившись в привычную форму с автоматической, почти военной чёткостью, Мария не пошла вниз. Она снова села на край кровати, как вкопанная. Мысли не строились в предложения, они сталкивались, как осколки разбитого стакана, не давая сформулировать ни одной цельной идеи. Нет, это не значило, что она сегодня пойдёт и извинится. Слова, прозвучавшие во сне, имели чудовищный вес, они впились в самое нутро, но её принципиальность — та самая, что теперь казалась и спасением, и тюрьмой — сдаваться не хотела. Всё ещё хотелось тотального, ледяного игнорирования Блэка. Но вот в чём парадокс: ему-то явно было плевать. Это не он затеял эту истерику. Не он начал читать нотации о морали и ценности чувств. Она сама, своими руками, выстроила эту крепость и теперь сидела в её тени, наказанная собственными же руками. Это осознание и стало первой трещиной — негромкой, неявной, но чудовищно тяжелой, осевшей где-то на дне души, как камень. Так она и просидела, в полной, неестественной готовности, пока спальню не начали наполнять звуки пробуждения. Подруги, заметив её уже одетой и собранной, снова удивлённо фыркнули, но в их взглядах уже было меньше недоумения, а больше привычного, почти смиренного принятия. «Мария опять встала с первыми петухами», — казалось, говорили их потягивания и зевки. Её странности постепенно вписывались в обыденность, становились частью пейзажа. И в этом была своя горькая ирония: чем больше она чувствовала себя чужой внутри, тем более своей становилась для них снаружи. Она медленно встала, поправила несуществующую складку на мантии, и этот жест был больше похож на проверку брони перед боем, к которому она была готова морально, но не эмоционально. Впереди был день, завтрак и неизбежная встреча взглядами через стол. И она должна была через это пройти, даже если каждый шаг отзывался той самой трещиной где-то глубоко внутри. — Ты очень переменчивая, — заметила Лили, встречая Морозову в гостиной. В её взгляде читалось не осуждение, а лёгкая, заботливая озадаченность. — То ты весёлая и дерзкая, то вдруг — задумчивая и отстранённая. Никогда нельзя угадать, какая ты сегодня. Да уж, я спец по смене настроения. И, что куда важнее, по его порчи самой себе, — пронеслось в голове у Марии, горько и цинично. Но вслух она лишь хмыкнула, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно, несмотря на бурю сомнений внутри. — Ахах, да просто сны сегодня дурацкие приснились, — отмахнулась она, пожимая плечами. Жест вышел на удивление лёгким, почти воздушным. Маска держалась. За завтраком, однако, маска дала трещину. Она еле запихивала в себя яичницу, чувствуя, как каждый кусок встаёт комом в горле. Чуть дальше по столу Сириус с привычным, вызывающим азартом о чём-то шутил с Джеймсом, время от времени язвительно тыча пальцем в сторону стола Слизерина. Римус либо смеялся вместе с ними, либо, вставляя редкие реплики, пытался остудить их пыл. Мир жил своей жизнью — шумной, беспечной, неостановимой. И только одна Мария сидела посреди этого гула, будто отгороженная невидимым стеклом. Она испортила себе настроение на пустом месте. Просто так. От одних лишь собственных мыслей, которые кружились, как осенние листья в вихре, не находя выхода. Это была тихая, изнурительная пытка, где палачом и жертвой была она сама. Урок Защиты от Тёмных искусств у профессора Леклерк только усугубил это состояние. Сириус сидел рядом — на своём теперь уже привычном месте. И временами она ловила на себе его быстрые, усмешливые взгляды. В них не было прежней открытой насмешки, скорее — вызов и какое-то холодное любопытство. «Ну, давай, игнорируй, игнорируй дальше», — словно читалось в этих серых, слишком вдумчивых и сканирующих глазах. И самое противное было то, что она с мучительной ясностью понимала: будь всё иначе, сейчас они могли бы так же тихо подшучивать друг над другом, перебрасываясь колкостями под монотонный голос профессора. Без этой дурацкой, громоздкой стены из её же предубеждений и той самой «мнимой справедливости», которая здесь, в этом кабинете, среди разговоров о дементорах и выживании, казалась вдруг такой наивной и неуместной. — Что вы усвоили о дементорах за прошлый урок, господин Люпин? — прозвучал ледяной голос профессора Леклерк. Римус, не моргнув глазом, поднялся. Его ответ был чёток и лишён дрожи:— Что это биологически опасная сущность, питающаяся положительными эмоциями и способная довести жертву до клинической депрессии или вегетативного состояния. Против неё эффективно только заклинание Патронус. — Коротко, лаконично, достойно, — отрезала Леклерк, кивнув. Её взгляд, как сканер, уже скользнул дальше по рядам. Мария физически находилась в классе, но мысленно была где-то очень далеко. Она смотрела на доску, где были нарисованы схематические символы, обозначающие «зону влияния» дементора, но видела не их. В её блокноте появлялись не пометки к лекции, а нервные, угловатые закорючки и обрывки фраз на русском. Это была лишь видимость работы. — Мисс Морозова. - Тишина. — Мисс Морозова. Имя, произнесённое во второй раз тем же безжалостно-ровным тоном, сработало как удар ледяной воды. Мария вздрогнула и резко подняла голову. — Как обстоят дела с моим заданием? — спросила Леклерк. Её тёмные глаза явно уловили полную отстранённость и задумчивость ученицы, понимая что она вне урока, тоже – нарушение дисциплины, пусть и тихое. Губы Марии сами собой сложились в привычную, лёгкую улыбку. Механизм защиты сработал на автопилоте.— Да, профессор, в процессе, — прозвучало бодро, почти непринуждённо. Это была чистейшая ложь. Она не открывала ни одной книги, не написала ни строчки. Всё её внимание было занято другими вещами, сначала обычным весельем, потом и внутренними противоречиями. Профессор Леклерк несколько секунд молча смотрела на неё. В классе висела классическая напряженная тишина.— «В процессе» — это не отчёт, это уклонение, — наконец произнесла она, и её голос потерял часть ледяной остроты, сменившись на сухой, но при этом деловой. — Конкретизируйте. На каком этапе сбор материала? Какие источники рассматриваете как ключевые? Мария почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она была в тупике.— Я… провожу сравнительный анализ принципов коллективной защиты в разных традициях, — выпалила она первое, что пришло в голову, цепляясь за формулировку из самого задания. — Пока на стадии систематизации теоретической базы. Леклерк медленно кивнула, не отводя взгляда.— Теоретическая база должна быть безупречной. Особенно когда вы собираетесь противопоставить её устоявшейся здесь парадигме индивидуальной защиты. — Она сделала небольшую, но выразительную паузу. — У вас осталось достаточно времени, мисс Морозова. Я ожидаю не просто доклад, а исследование. Не разочаруйте. — И, будто ничего не произошло, она повернулась к доске. — Продолжим. Физическое воздействие дементора на окружающую среду… Мария опустила взгляд на свои каракули, чувствуя, как жар стыда и паники разливается по щекам. Да, времени было ещё много — целых полторы недели. Но это лишь означало, что у неё не было оправдания своей неподготовленности. Профессор не давила сроками — она давила ожиданиями. И эти ожидания висели над Марией и теперь прибавили груза на её и без того забитую голову. Сбоку она краем глаза увидела, как уголок рта Сириуса дёрнулся в короткой, едкой усмешке. Он всё видел и, конечно, всё понял. Его молчаливый взгляд словно говорил: «Ну что, праведница? Теория — это просто, да? А как на практике — со словами-то разобраться сможешь?» Она с силой сжала перо, заставляя себя смотреть на доску. Теперь у неё был не только внутренний кризис и ледяная война с соседом по парте. У неё был вызов, брошенный ей самой же себе — и профессором, которая поверила в её потенциал. Сорвать это задание означало не просто получить плохую оценку. Это означало признать, что все её красивые слова о «кострах» были просто бравадой, которая рассыпается при первом же столкновении с реальной работой и собственными демонами. А этого она допустить не могла. Слова профессора о воздействии дементоров на магический организм пролетали фоновым шумом, едва достигая сознания Марии. Её мысли кружились в гораздо более тёмной и знакомой воронке — вокруг её собственной «правильности». Вернее, вокруг её полного и оглушительного отсутствия. Этот самоанализ, начавшийся с утреннего пробуждения, теперь набирал обороты, вытаскивая из глубин памяти неудобные, стыдные картинки. Самой яркой, болезненной вспышкой встал эпизод из старой школы. Один ученик… неважно, кто. Важно, что он совершил нечто подлое, мелкое, предательское. И Мария, пылая классическим праведным гневом, не просто осудила его. Она ополчила против него всех. Стала центром, вокруг которого зародилась и раскрутилась настоящая травля. Она не била его — она сделала так, чтобы его существование в стенах школы стало невыносимым. В её голове тогда это было справедливым возмездием, почти что героизмом. Сейчас же, сидя в холодном классе Хогвартса, она содрогнулась от воспоминания. Да, тот парень был не чист. Но её мера воздаяния оказалась чудовищной. Она манипулировала мнением других, разжигала неприязнь, наслаждалась чувством власти от того, что стоит во главе «справедливого» гнева. Это была не защита — это была расправа. И она до сих пор помнила его глаза — сначала наглые, потом испуганные, а в конце… пустые. Она заставила его возненавидеть не только себя, но, возможно, и весь мир. Это воспоминание не делало её неправой в её нынешнем споре с Сириусом. Его ложь и манипуляции всё так же отвратительны. Но оно с кристальной ясностью доказывало главное: она не святая. Она не та безупречная носительница истины, за которую так отчаянно пыталась себя выдать. Она — обычный человек. Со своими грехами, с кровью на руках, пусть и моральной. Она не злая в своей сути, но способна на жестокость, прикрытую благими намерениями. И если у неё есть этот тёмный шлейф за спиной, то по какому праву она так яростно, так слепо очерняет других за их, пусть и мерзкие, но куда как менее разрушительные «маленькие подлости»? Мысль не принесла облегчения. Она принесла тяжесть. Груз взрослого понимания, что мир — не чёрно-белый, а ты в нём — не судья в белоснежной мантии, а такой же участник, запачканный в борьбе. Она больше не могла прятаться за ширму собственной праведности. Она была просто Марией. Девушкой, которая может ошибаться, может быть жестокой, может манипулировать и которая только что солгала профессору, потому что было стыдно признаться в собственной слабости и лени. Она медленно выдохнула и наконец подняла взгляд на доску. Слова профессора стали обретать смысл. «…дементор не различает, праведник вы или грешник. Ему важна лишь сила света, который вы способны породить…» Возможно, в этом и был ответ. Не в том, чтобы быть безупречной. А в том, чтобы, несмотря на всю свою внутреннюю грязь и прошлые ошибки, всё ещё пытаться породить свет. Даже если этот свет иногда освещает и твоё собственное, не самое красивое отражение. Но эта истина в голове была лишь обычным началом, перед долгой работой над собой. Урок закончился очередными сухими, отчеканенными как на присяге, словами профессора Леклерк. Мария встала с места и побрела к подругам, на ходу водружая на лицо привычную оживлённую маску — лёгкую полуулыбку, приподнятые брови, будто её мысли никуда не улетали дальше скучной лекции. — Интересно, как долго она будет бубнить одну теорию? — вздохнула Мэри, собирая сумку. — Уже тянет хоть что-нибудь сделать руками, а не просто слушать про эту жуть. — Согласна, — кивнула Лили, но в её голосе звучала скорее озабоченность, чем нетерпение. — Истории про дементоров только нагнетают. Хочется поскорее перейти к практике, чтобы чувствовать себя хоть немного подготовленнее. Мари, а ты как думаешь? Мария, поймав себя на том, что просто кивала, не вслушиваясь, быстро сориентировалась.— Да, было бы здорово наконец попробовать, а не слушать кучу умных слов, — отозвалась она, и её голос прозвучал достаточно естественно, чтобы не вызвать подозрений. Внутри же булькала одна мысль:  «Практика… А справлюсь ли я со своим собственным патронусом, если не могу разобраться даже с собой?». Зельеварение началось, как обычно, с театрального входа и радостных, громогласных возгласов профессора Слизнорта.— Мои дорогие, мои звездочки! — провозгласил он, расстегивая свою ярко-изумрудную мантию. — Сегодня, друзья мои, мы с вами соприкоснемся с истинным искусством иллюзии и тончайшего контроля! Мы освоим приготовление… — он сделал драматическую паузу, обводя класс сияющим взглядом, — Напитка живой смерти! О, не смейте только применять его на своих однокурсниках или, упаси Мерлин, на преподавателях! Это чисто для академического развития, для понимания хрупкой грани между сном и небытием! В классе пронёсся возбуждённый шёпот. Мария машинально поставила котёл на горелку, разложила ингредиенты. Её пальцы совершали привычные движения, но разум был где-то далеко. Запах настойки полыни и порошка из корня асфоделя смешивался с ещё не отпускающим её чувством внутренней грязи. «Напиток живой смерти… А что, если твой внутренний свет уже мёртв, а ты просто притворяешься живой?» — пронеслось в голове крамольной, ядовитой мыслью. — Мисс Морозова! — вдруг раздался голос Слизнорта совсем рядом. Он подошёл к её столу, сияя улыбкой. — Я слышал, вы проявляете недюжинный интерес к защитным искусствам! Надеюсь, тонкости усыпляющих зелий также не оставят вас равнодушной? Помните, семь точных против часовой стрелки помешиваний после добавления сока дремоносных бобов — ключ к успеху! — Конечно, профессор, спасибо, — автоматически ответила Мария, заставляя себя улыбнуться в ответ. Слизнорт удовлетворённо кивнул и поплыл дальше, раздавая комплименты и советы. А она смотрела на пузырьки, начинающие подниматься в её котле. Каждая была похожа на мысль — рождается, лопается, исчезает, оставляя после себя лишь обманчивую рябь на поверхности. Она так же лопнула сегодня перед Леклерк, выдав пустую отговорку вместо содержания. Она взяла серебряный нож, чтобы измельчить корень валерианы, и её взгляд упал на отражение в полированной поверхности. Искажённое, размытое лицо смотрело на неё. Никакой святой. Никакой праведницы. Просто девушка с ножом, которая варит зелье и пытается не утонуть в собственных мыслях. «Хватит, — резко сказала она себе мысленно, с силой надавливая на нож. — Хватит копаться. Делай дело». И она сосредоточилась на зелье, на точных движениях, на счёте оборотов. Может быть, в этой строгой, почти механической точности она найдёт временное спасение от хаоса внутри. Хотя бы на время этого урока. Так и получилось. К концу занятия она не только справилась с зельем, получив от Слизнорта одобрительный кивок, но и с обузданием собственных мыслей, загнав их в дальний угол сознания. Но что-то все же пыталось появится вновь. Тем временем в голове у Сириуса Блэка крутился навязчивый, но отстранённый анализ ситуации. Её слова? Да плевать. Его самолюбие было выковано из более крепкого металла, чем какие-то дешёвые упрёки в «фальши». Его раздражало другое — непредсказуемость. Глупая ситуация с Регулусом, которая внезапно возникла из ниоткуда, и эта новенькая, которая почему-то оказалась в её центре. Он ловил себя на мысли, что пытается разгадать не её моральные принципы, а её потенциальную полезность или опасность в этой странной игре с братом. И приходил к простому, удобному выводу: «Она — глупая наивная дура.». Этого было достаточно, чтобы отмести проблему как нестоящую внимания. — Совсем скоро игра, уже в эту субботу, получается, — восторженно говорил Джеймс, рассекая воздух воображаемой метлой прямо в коридоре. — Время-то как пролетело! Пулей! Бродяга, ты в форме? Сириус щёлкнул мыслями, как выключателем, переходя на привычную волну.— Конечно, Сохатый, — он лениво потянулся, и на его лице появилась уверенная, почти вызывающая усмешка. — Даже, пожалуй, получше тебя. Готовься за мной пыль глотать. — Вот когда сам забьёшь максимум за матч, тогда мы и обсудим, кто в какой форме, — парировал Джеймс, но глаза его уже горели азартом предстоящей игры. «Регулус что-то копает. А она… просто случайная пешка. Наивная пешка», — промелькнуло где-то на задворках сознания, но Сириус легко отбросил эту мысль. — Римус, — он обернулся к другу с нарочито страдальческим видом. — Неужели ты не приготовил для нас новых вдохновляющих кричалок? Без твоего поэтического гена мы на поле как без рук. Римус вздохнул.— Мне делать больше нечего? Я только с тем эссе после вашей драки разобрался. 6 пергаментов исписал рассуждениями о «конструктивных путях разрешения конфликтов». Теперь еще баллады в вашу честь писать, ага, обязательно. — Агааа, а если тебе дали эссе, значит, и ты соучастник, дружище, — Сириус парировал мгновенно, его голос звенел привычной, беззаботной издевкой. — Я же видел, как ты смотрел на тех слизеринцев. Молча, но с таким… многозначительным осуждением. И совершенно не пытался нас остановить. Римус лишь покачал головой, но в уголках его губ дрогнула улыбка.— А вас, вообще можно остановить? — НЕТ! — хором, с одинаковой, безудержной самоуверенностью, рявкнули Джеймс и Сириус. Смех прозвучал громко и искренне. Сириус положил руки в карманы, чувствуя, как привычная, простая энергия дружеской перепалки вытесняет все досадные мысли. Пусть Регулус строит свои планы. Пусть эта Морозова строит из себя праведницу. У него есть квиддич, есть друзья, есть возможность лететь вперёд на предельной скорости, где нет места для чужих сложных игр и ненужных моральных дилемм. Его мир был прост, ярок и построен на действии, а не на рефлексии. И таким он ему и нравился. Эта уверенность, словно щит, сопровождала его до самого начала занятия по травологии да и в течение всего дня.  Оранжерея была полна влажного, густого тепла и зелени, которая, казалось, пульсировала самой жизнью. Солнечные лучи, преломляясь через стеклянные потолки, заливали всё мягким золотистым светом, а воздух был густ от запаха земли, цветов и чего-то пряного, неизвестного. Профессор Стебель, стоя у ряда трепещущих мандрагор, что-то рассказывала об их лечебных свойствах и правильном обращении. Её голос был ровным, успокаивающим, почти медитативным. А внутри Марии бушевал шторм, абсолютно не гармонирующий с этой идиллией. Снова это самокопание, которое она так старательно пыталась вытеснить из сознания уроком назад. «А это плохо, что я такая честная? Что я не хочу мириться с фальшью и цинизмом? Почему я не имею права осуждать то, что действительно отвратительно?» — яростно и почти детски-обиженно билась одна часть её сознания, та самая, что всегда готова была лезть на амбразуру за правду. Она сжала в руках горшок с нежным папоротником так сильно, что побелели ладони. И тут же, холодным, безжалостным лезвием, врезался ответ — её же собственный, прозвучавший из глубин сна голос. «Потому что само осуждение — такая же ядовитая сорная трава, дорогая. Особенно пышно она цветёт на почве собственной небезупречности. Ты судишь других за то, в чём сама не чиста. И лезть в чужой дом, в чужую жизнь, со своим кривым уставом — это не признак силы. Это признак глупости и гордыни. Ты не знаешь ситуацию. Не знаешь, что ее сформировало. Ты видишь только верхушку айсберга и уже готова объявить кого-то монстром. Удобно, да?» Профессор Стебель между тем аккуратно демонстрировала, как правильно подвязать стебель мандрагоры, чтобы не повредить. Мария смотрела на эти осторожные, почти нежные движения и чувствовала, как её собственная внутренняя буря кажется на их фоне какой-то уродливой, грубой и… глупой. Она отвернулась, делая вид, что рассматривает соседнее растение с причудливыми синими листьями. Внутренний диалог не умолкал, но теперь он приобрёл характер не спора, а горького констатирования. «Так кто же я тогда? Если не судья, то кто? Наблюдатель? Соучастник? Или просто испуганная девочка, которая боится, что её хрупкая картина мира рассыплется от одного прикосновения чужой, более сложной правды?» — Мисс Морозова, всё в порядке? Вы выглядите немного бледной, — раздался рядом мягкий голос профессора Стебель. — Не заболели? Может слишком голодны? Мария вздрогнула и быстро, слишком быстро, кивнула.— Да, профессор, всё хорошо. Просто… задумалась. — О, растения — отличные поводы для размышлений, — улыбнулась Стебель. — Они учат нас терпению и вниманию к деталям. И тому, что даже самая колючая защита часто скрывает нежнейшую сердцевину. Эти слова, сказанные абсолютно о другом, прозвучали для Марии как прямое, мучительно точное попадание. Она снова кивнула, уже не находя слов, и потупила взгляд. Мария машинально повторяла действия своих однокурсников: подсыпала удобрение, поливала, подвязывала стебли. Её руки двигались с отработанной точностью, лицо сохраняло выражение сосредоточенной вовлечённости — идеальная маска ученицы, поглощённой процессом. На деле она была лишь физическим продолжением этого механизма, в то время как её сознание бушевало, словно шторм за стеклянными стенами оранжереи. «Никто не говорит, что ты плохая из-за своего чувства справедливости, — звучал в голове уже знакомый, усталый внутренний голос. — Оно делает тебя… живой. Настоящей. Но оно не должно быть единственным компасом. Это жизнь, а не сказка. Здесь нет чётких „идеальных“ и „плохих“. Да, не всех можно оправдать. Взять тех же Пожирателей — их взгляды, их действия… это зло. Чистое и простое. Тут не может быть оправданий как и у убийц или насильников, маньяков и так далее. Но это крайность». Она автоматически провела пальцем по бархатистому листу, не чувствуя его текстуры. «Так же никто не требует от тебя закрывать глаза на всё плохое. Или не лезть на помощь, когда она действительно нужна. Но твоё гиперболизированное, не знающее полумер чувство… оно сожжёт в итоге тебя саму. Потому что ты, при малейшем несовпадении с твоей жёсткой системой координат, будешь отворачиваться. От людей, от ситуаций, от возможностей. И останешься одна — с безупречной, кристальной, но абсолютно одинокой правдой». Голос профессора Стебель, объяснявшей что-то о периоде покоя у каких-то там растений, долетал до неё как приглушённый шум. Мария видела, как её однокурсники перешёптываются, кивают, улыбаются — нормальная, простая жизнь, в которой есть место и ошибкам, и шуткам, и неидеальности. «И что же мне делать? — почти отчаянно спросила она саму себя. — Перестать чувствовать? Научиться врать? Стать такой же, как он?» «Нет, — ответил внутренний голос, и в нём впервые появилась не резкость, а что-то похожее на усталую мудрость. — Научиться выбирать. Выбирать битвы, которые того стоят. Различать чёрное зло и простую человескую… несовершенность. И не сжигать мосты там, где можно просто отступить на шаг. Твоя справедливость — не меч, который нужно вонзать во всё подряд. Это щит. Он должен защищать, в том числе и тебя — от твоего же собственного максимализма». Звонок с урока прозвенел, резкий и неожиданный, Мария вздрогнула, обнаружив, что стоит с лейкой в руках над давно уже политой мандрагорой. Она поспешно поставила лейку на место, чувствуя лёгкий, иррациональный стыд, будто её внутреннюю борьбу кто-то подглядел. — На сегодня всё, дорогие! Не забудьте вымыть руки с мылом — сок мандрагоры может вызывать сонливость! — прокричала профессор Стебель. Мария механически последовала за всеми к выходу, к умывальникам. Тёплая вода омыла руки, но не смогла смыть тяжёлый осадок от внутреннего диалога. Она сделала шаг к осознанию, но этот шаг привёл её не к облегчению, а к новой, более сложной развилке. И где-то в конце этого дня её ждали котлы, молчание и человек, который стал живым воплощением всех этих неразрешённых вопросов. Теперь ей предстояло не просто отмалчиваться, а как-то существовать в этом новом, неуютном знании о себе. «Давай посмотрим на него с другого угла», — раздался в голове тот же внутренний голос, на этот раз на уроке Заклинаний. Мария стояла среди одноклассников, подняв палочку для отработки нового заклинания на раскрытие простых замков. Профессор Флитвик весело щебетал что-то с высокой стопки книг, а её рука автоматически совершала нужные движения. Но разум был далеко. «На какой угол?» — мысленно огрызнулась она, наблюдая, как кончик её палочки выдаёт лишь слабую искру вместо серебристого ключа. «На тот, с которого видно не „циничного игрока“, а человека. Такого же неидеального. Может, его ложь — это не злой умысел, а… привычная броня. Как твоя прямота. Просто способы выживания разные». Мысль была настолько чужда и неудобна, что Мария чуть не выронила палочку. Она краем глаза увидела, как у Сириуса на другом конце класса уже щёлкнул и открылся маленький висячий замок. Он лениво щёлкнул им ещё раз, поймав её взгляд, и тут же отвёл глаза с каменным безразличием. «Ты исчезнешь сегодня?» — вдруг спросила она у своего внутреннего собеседника, чувствуя усталость от этой бесконечной схватки с самой собой. «Ты сама про это думаешь», — последовал немедленный, с язвительным смешком ответ. И в нём не было издевки. Была констатация. Этот голос был её частью, и он не исчезнет, пока она сама не разрешит внутренний спор, не примет какое-то решение. «Продолжу. Он явно хороший друг и товарищ, — настаивал внутренний голос, пока она тщетно пыталась сосредоточиться на заклинании. — Он против самых радикальных взглядов — свидетельством тому его разрыв с семьёй, помешанной на чистоте крови. Разве это не делает его… нормальным человеком в основе? А эта циничная броня сейчас — всего лишь юность. Глупая, полная ошибок, но… юность. Она проходит». Голос не умолкал ни на секунду, звуча настойчиво и почти убедительно. Но мешал сосредоточиться не он — мешала она сама, разрываясь между желанием поверить в эту новую, удобную теорию и холодным остатком прежнего отвращения. Её палочка вяло дёргалась в руке, выдавая лишь беспомощные блёклые искры. Вид Сириуса с другого конца класса, легко и играюще справляющегося с заданием, стал последней каплей. Не злорадства ради — он её даже не видел, — а просто как живое доказательство, что пока она топчется на месте, мир движется вперёд. — Извините, — тихо, но чётко прозвучал её голос, перекрывая щебет Флитвика. — Я могу выйти? Я… неважно себя чувствую. Маленький профессор Флитвик тут же оборвал объяснение и засуетился, его большие глаза округлились от беспокойства.— Конечно, мисс Морозова, конечно! Если вам нездоровится, вам следует пройти в больничное крыло, мадам Помфри… — Спасибо, — перебила она его, уже собирая вещи. Её голос прозвучал глухо, без привычной энергии. — Но вряд ли там найдётся зелье от… дурацких мыслей. – это уже было сказанно далеко за дверью. Она вышла в прохладный коридор. Давление в висках сразу немного ослабло, но пустота внутри никуда не делась. Мария побрела не в лазарет, а в сторону гостиной Гриффиндора. Ей не нужно было лекарство. Ей нужно было просто перестать. Перестать думать, перестать анализировать, перестать вести эту изнурительную внутреннюю войну со своим же сознанием и противоречиями. Она добралась до портрета Полной Дамы, пробормотала пароль и провалилась внутрь. Гостиная в этот час была почти пуста. Мария, не снимая мантии, плюхнулась на ближайший диван, закинула руку на лоб и закрыла глаза. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине, накатывала на неё тяжёлой, тёплой волной. Может быть, сон. Хотя бы короткий, беспамятный сон, в котором не будет ни голосов, ни серых насмешливых глаз, ни медных котлов, ждущих своего часа. Всё, чего она хотела сейчас, — это побыть одной. Настоящей одной. Без этой навязчивой внутренней собеседницы, без чужих судов и без необходимости самой быть постоянным судьёй. Хотя бы на час. *** Кабинет зельеварения к третьему дню уже был знаком до тошноты. Запах какого-то пригоревшего сушеного ингредиента, едкой щёлочи и пыли въелся в стены, а теперь въедался и в сознание. Сириус, к удивлению, пришёл первым. Он сидел, развалившись на стуле, и барабанил пальцами по краю уже приготовленного котла, когда дверь открылась. Вошедшая Мария не сказала ни слова. Ни кивка, ни взгляда, ничего. Признавать свою неправоту было рано — да и собиралась ли она вообще это делать? Хотя в голове чётко, как диктовка, звучало осознание: из-за её же принципиальной стойки стало до жути скучно. Учёба, разговоры с девчонками, размеренное течение дней… Всё это было бы серо и плоско без этих перепалок, без его едких подколок, без этого взрывоопасного, но такого живого бунтарства, которое он вносил даже в рутину чистки котлов. Но виду она не подала. Молча прошла к полке, взяла отдельный, самый закопчённый котел, поставила его на пол подальше от него и с привычной, почти механической методичностью принялась его скрести. Сириус лишь усмехнулся про себя, коротко и беззвучно. «Реальная дура», — промелькнуло у него в голове. Но это была не злая констатация, а скорее раздражённое признание факта. Первый день по-настоящему тяжёлой тишины. Вчера хоть была ссора — был жар, был выброс, было хоть какое-то взаимодействие. Сегодня же — только скрежет щётки по меди, шум воды и гулкая, давящая тишина. И он, к своему удивлению, чувствовал себя в ней не победителем, а скорее… заблокированным. Скука – главный враг Сириуса Блэка, и именно ею Морозова старалась его обеспечить. Он наблюдал за ней краем глаза. Мари мыла котёл с таким сосредоточенным усердием, будто от этого зависела судьба мира. Плечи были напряжены, спина — прямая, как палка. И он вдруг поймал себя на том, что можно играться с этой тишиной. Как долго она продержится? Сколько времени потребуется, чтобы эта ледяная стена дала трещину? Не потому, что он жаждал её извинений или признания правоты — чёрт с ними, с её принципами. А потому что эта тишина была неестественной. Скучной. Он громко вздохнул, нарочито шумно передвинул свой стул, уронил щётку на каменный пол — звонкий стук эхом разнёсся по кабинету. Мария даже не вздрогнула. Просто продолжила тереть своё медное дно. Но он видел, как на секунду замерли её пальцы, сжимающие ручку щётки. Маленькая, почти невидимая победа. Стена была крепка, но не монолитна. И он, со своим вечным, беспокойным духом, нашёл себе новое, странное развлечение: не подкалывать её, а испытывать на прочность это молчание. Рано или поздно оно должно было разбиться. А он просто подождёт. Или, может, подтолкнет.