Любой конец - это хорошее начало

– Мария, ты со своими ночными посиделками всё проспишь! – кричала Марлин, теребя подругу за плечо. – Ты во сколько вообще легла? – С рассветом… – Морозова неохотно приподнялась на локте и потерла глаза. – Думала, успею чуть подремать и нормально собраться. И правда, оставшиеся после выходных дни Мария проводила за учебниками и писаниной. Сегодня наступал день «икс» – сдача для профессорши Леклерк того самого проекта про её местную «костровую» защиту, о которой Морозова упомянула на занятии про дементоров. Честно говоря, она потом жалела об этом много-много раз. Не открой она тогда рот – Леклерк никогда не задала бы такого персонального исследовательского задания. Требовалось проанализировать эффективность этой системы защиты, проштудировать методы других народов… Все вечера и ночи уходили либо на библиотеку, либо на гостиную, пока все спали. Иногда приходил Римус, помогая с правильным написанием и анализом огромного количества книг. Сириус тоже заявлялся – но, разумеется, с каноничными для него подколками. После их разговора в башне и после матча всё будто вернулось на свои места: те же ответные шутки в сторону друг друга, и иногда их острые языки объединялись против общих неприятных лиц. Но это задание Леклерк… оно высасывало все силы. Наконец девушка поднялась с кровати. Подруги уже направились к выходу, а Мари, поспешно приводя себя в порядок, что-то бурчала под нос от негодования. После быстрых сборов она схватила сумку с охапкой пергаментов – тем самым проектом по защите – и понеслась вниз. – Ого, ранняя пташка, пришла позже всех, – прозвучал голос Сириуса, наблюдавшего за садящейся за стол Марией. – Блэк, прошу, прибереги юмор на время после урока Леклерк. Я сейчас такая злая и сонная, что не готова к ответным шуткам, – буркнула Мария, ковыряя ложкой кашу. – Да нормально всё будет. Нечего сразу особняком становиться, – сказал Блэк, ткнув её ногой под столом. Мария лишь с удивлением подняла на него бровь. Утешительных слов она ждала от кого угодно, но только не от него. А вот тычок ногой уже не удивлял – это давно вошло у них в привычку, затянувшаяся игра. Она почтительно кивнула в знак благодарности и продолжила есть. Тревога подступала к горлу. Ей предстояло перед всем классом рассказывать о частичке её дома, зная, что некоторые относятся к такой защите со скепсисом. Рассказывать не хотелось всё сильнее. Она была единственной, кто знал эту технику, и даже показать наглядный пример не могла – их группа либо разрознена, либо попросту не смогла бы спеть единую песню. Предвкушая насмешливые взгляды Розье и Эйвери, она неохотно вошла в класс. Сидя на месте, она в сотый раз перечитывала написанное как мантру, стараясь запомнить каждую деталь, каждое техническое описание. Мария нервно ёрзала, дёргала ногой, постоянно теребила косу. Казалось, ещё немного – и она съест эти листы пергамента, а затем сбежит куда подальше. Сегодня как никогда нужен был срыв урока, пожар, что угодно – может быть Леклерк внезапно заболела. Тревога растекалась по телу тяжёлой волной, сводила скулы, и даже зубы ныли от этого нестерпимого напряжения. Прихода Сириуса она уже даже не заметила, поглощённая облаком собственных нервов. Она сидела, уткнувшись лицом в стол, что-то бормоча себе под нос по-русски. – Господи, ты сейчас в этот стул врастёшь от страха, – раздался рядом низкий голос. – Где твоя привычная уверенность? Ты же в бой так и рвешься обычно. Я помню рыцаря в юбке, а не эту пугливую девчушку. – Во-первых, «рыцарь в юбке» – ужасный комплимент. Во-вторых, даже самым сильным воинам иногда бывает не по себе, – ответила она, не поднимая головы. – Никакой уверенности в себе, Морозова. Ужас, – с притворной строгостью заключил он. Их диалог прервала резкая фраза профессора. – Всех приветствую, – как всегда холодно начала женщина. – Предлагаю обойтись без предисловий. – Её взгляд метнулся по классу и остановился на встревоженной Марии. – Мисс Морозова, вы готовы? Мария, собрав в охапку свои материалы, лишь кивнула и поднялась с места. – Тогда прошу, – Леклерк указала рукой на место у доски. Морозова прошла вперёд, выпрямила спину и сделала глубокий вдох, пытаясь собрать мысли в кучу. Она развернула пергаменты с иллюстрациями, и те послушно зависли в воздухе рядом с ней. – Итак, как я уже упоминала, на моей родине существует коллективная защита, основанная на зажигании ритуального костра. – Просто разожгли костёр посреди леса, и всё? – Розье не сдержал усмешки. – Я рассказываю не о твоих первобытных предках и их техниках выживания, – парировала Мария, и в её голосе зазвучали знакомые нотки шутливости для ответного удара. Мародеры дружно рассмеялись, остальные класс сдержанно хихикнули. – Все вопросы – после рассказа мисс Морозовой, господин Розье. И прекратите этот балаган, – Леклерк отчётливо стукнула каблуком по полу, и по кабинету прокатился характерный звонкий звук, заставивший всех замолчать. – Продолжайте. – Так вот, – Мария собралась с мыслями. – Это коллективная защита. Огонь не появляется от обычного зажигания – он рождается сам, из единства людей. Вот так выглядит начало, – она указала на иллюстрацию, где стилизованные фигуры стояли в кольце. – Заметьте, обязателен телесный контакт. Все участники держатся за руки, как звенья одной цепи. Это фундамент – физическое и магическое замыкание круга. Она перевела взгляд на класс, стараясь говорить чётко, несмотря на внутреннюю дрожь. – После вступления, когда появляются первые искры – зачатки костра, – люди начинают двигаться. Хоровод, определённые движения, танец – они не для красоты. Это следующий виток, способ направить и усилить общую энергию, чтобы разжечь пламя по-настоящему. Длительность и сила защиты зависят от двух вещей: сплочённости круга и личной силы каждого участника. Даже малознакомые люди могут попытаться создать такой щит, если хватит веры и решимости действовать как одно целое. Мария сделала небольшую паузу, глядя на свои иллюстрации. – На начальных курсах в Колдовстворце эту технику демонстрируют только со стороны, – добавила она серьёзно. – Вовлечение требует огромных затрат энергии. Магическое истощение для несформировавшегося организма опасно, поэтому к практике допускаются только старшекурсники, прошедшие специальную подготовку. Она выпрямилась, встречая взгляд профессора Леклерк. – Если не быть сплочёнными в самый важный момент, всё рухнет. Или огонь поглотит самих защитников. Это цена ошибки. Мария оглядела пол, собираясь с мыслями и пытаясь вспомнить, что ещё важно сказать. – Огонь защищает от широкого спектра негативных влияний, – продолжила она, переведя взгляд на иллюстрацию с мерцающим костром. – От злых духов, вампироподобных существ, упырей… и дементоров, в том числе. Если такая сущность попытается проникнуть внутрь круга, пламя её поглотит. Не отразит, а именно поглотит, превратив в чистую энергию, которая затем рассеивается. Его поле достаточно обширно и плотно, чтобы не пропустить то, что может причинить вред. Она сделала небольшой шаг в сторону, чтобы лучше видеть реакцию класса. – При хорошо сформированном, устойчивом огне спокойно можно прекратить пение – защита будет поддерживаться сама, по инерции. Но важно помнить: вы питаете её своей силой и душевной энергией. Находиться внутри такого поля долго утомительно и опасно – всё зависит от угрозы и выносливости круга. Мария слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к давно знакомым правилам. – Иногда для зажигания огня выбирают начального запевалу. На моём курсе эту роль выполняла я. Выбор зависит не от силы голоса или красоты пения, а от глубины связи со стихией огня, от умения стать тем первым угольком, от которого разгорится общее пламя. – Она на секунду замолчала, и в её голосе прозвучала тихая, но твёрдая уверенность. – У вас, насколько я понимаю, не принято сознательно питать магию энергией природы – земли, ветра, живого огня и так далее. У нас же это не просто принято – это основа. Хотя запевалой не всегда может стать тот, кто сильнее всего связан с огнём. Идеал – да, но жизнь редко бывает идеальной. В реальной угрозе никогда не знаешь, с кем придётся встать в круг. Приходится работать с тем, кто есть, и полагаться на общую волю. Она перевела дух, обводя взглядом класс. – Я изучала доступные источники. У других народов – или, по крайней мере, в описанных традициях – я не находила полных аналогов. Чаще популярны руны, амулеты, щитовые чары… И, конечно, Патронус. Индивидуальные решения. На моей родине вариантов защиты тоже множество. Потому что, если ты остался один, ты обязан защищаться и сражаться одновременно. Выживание в одиночку – такой же важный навык. – Мария выпрямила спину, и её слова прозвучали как выверенный, многократно прожитый урок. – Но если ты только единоличник – в настоящем, общем бою ты неэффективен. Ты слаб. Сила в умении работать сообща, даже с теми, кто тебе не близок. Пусть это лишь наши устои. Но они проверены временем и тьмой, которая не спрашивает, из какого ты рода и на каком факультете. Слизеринцы лишь язвительно фыркнули, реагируя на её последнюю фразу. Конечно, здесь такие устои — полная чушь. – Вроде я всё, – Мария наконец облегчённо выдохнула. – Хорошо, мисс Морозова. Доклад достойный, – Леклерк на секунду задумалась, и в её глазах промелькнул знакомый холодный, аналитический интерес. – А не могли бы вы спеть отрывок той песни, которая обычно используется? – Спеть… – Тревога, выдохнутая минуту назад, вернулась и сжала горло. – Но вы не поймёте ни слова. Наверное. – Ничего. Это для общего интереса, – отчеканила женщина, и в её тоне не было места для возражений. Мария встала ещё ровнее и пробежала взглядом по классу, мысленно выискивая слова самой частой, самой простой песни-напевки. И запела тихо, сначала почти неуверенно, без поддержки, без привычного круга: ( Здесь советую включить песню – Я горю – Полынь Folk https://music.yandex.ru/album/27289530/track/117178610?utm_medium=copy_link&ref_id=2b41c96c-38e2-48a1-9564-40e4358346ef) Я горю, горю на камушке Загорелись мы на сереньком И же кто есть смелей Тот бы выкупил меня У папы за горами За ним девушек толпами Молодушек табунами Одной девки в толпе нету Класс замер. Не в насмешливом ожидании, а в изумлённой тишине. Мария, наращивая темп, уже не смотря на них. Она растворилась в мелодии, словно стояла не у доски в стерильном кабинете, а в привычном кругу у живого костра, чувствуя плечо друга и отражение пламени в глазах. Одной красной не случилось Я горю, горю на камушке Загорелись мы на сереньком И же кто есть смелей Тот бы выкупил меня У папы за горами За ним девушек толпами Молодушек табунами Песня лилась по кабинету, наполняя его чем-то плотным, почти осязаемым. Они не понимали слов, но голос — чистый, с лёгкой хрипотцой от волнения, и сама манера пения, не академичная, а живая, почти дыхательная, — завораживала. Даже самые скептичные перестали перешёптываться. Загорелись мы на сереньком И же кто есть смелей Тот бы выкупил меня Я горю, горю на камушке Загорелись мы на сереньком И же кто есть смелей Тот бы выкупил меня... Она закончила, и реальность обрушилась обратно — не насмешками, а тишиной, которая на секунду повисла, а затем разорвалась редкими, но искренними аплодисментами. Даже некоторые слизеринцы хлопали — не в восторге, а в невольном признании. Леклерк медленно кивнула. – Поясните, мисс Морозова. В песне есть специальный, скрытый смысл? Заклинательные формулы? – Нет, – Мария качнула головой, всё ещё чувствуя эхо мелодии где-то внутри. – Сила, конечно, есть и в словах. Но также она в самом голосе, в энергии песни. Грустная мелодия даст другую энергию, боевая — третью. В Колдовстворце голос имеет огромный вес. Им можно не только петь. Им можно создавать. И защищаться. – Хорошо, садитесь. Мария моментально метнулась в сторону своей парты. Она села, и руки её дрожали — мелкой, предательской дрожью. Адреналин звенел в ушах, сжимая виски. Она обмякла и легла на прохладную поверхность парты, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. – Признаться, это было круто, – шепотом сказал Сириус, наклоняясь к ней так, чтобы слышала только она. – Я думал, ты сейчас весь класс в транс введешь или заколдуешь на месте. – Спасибо… – выдохнула она в дерево столешницы. – А мне больше это напомнило публичный позор. – Позор? – он фыркнул, но беззлобно. – Даже Розье рот закрыл. Ты не просто пела, Морозова. Ты заполнила чем-то… весь класс. Даже Леклерк стояла, затаив дыхание. Думаю, она тебя теперь в свой личный исследовательский проект запишет. Мария не ответила, но уголок её рта, прижатого к руке, дрогнул в слабой, уставшей улыбке. Напряжение, свинцовой тяжестью лежавшее на плечах, начало медленно, слой за слоем, отступать. Оно окончательно отпустило её только к самому концу урока, когда звонок прозвенел, возвращая в шумную, привычную реальность коридоров. Подруги встретили её восхищёнными взглядами и улыбками. – Это, конечно, не стоило твоих бессонных ночей, но это было очень круто, – выпалила Марлин, едва они вышли из кабинета. – Слава богу, это закончилось, – просто сказала Мария, и они, сплотившись теснее, двинулись в сторону кабинета травологии. – Ты, кстати, говорила, что не определилась со своей стихией, – осторожно, но с интересом начала Лили. – А тут мы узнали, что тебя сделали основным запевалой в звене из-за связи с огнём. – Да… это семейная, долгая история, – Мария вздохнула. – Я уже говорила, что расскажу как-нибудь позже. Это больше наследственная связь. Возможно, у меня есть и другой источник энергии, по крайней мере, я так считаю, но пока всё же склоняюсь к огню. – Я помню, ты говорила. Надеюсь, эту историю ты расскажешь скоро, уж очень интересно, – мягко улыбнулась Лили. Девушки шли по коридорам, лавируя среди младшекурсников, как вдруг сбоку, словно из тени, возник Розье, явно решивший отомстить за колкость перед всем классом. – Ну что, Морозова, построила свою защиту через песенки? – язвительно бросил он. – Если я вдруг, не дай Мерлин, тебе понравилась, то скажу сразу: заносчивые, вылизанные, низкорослые мальчишки – не в моём вкусе, – парировала Мария, даже не замедляя шаг. – Ты? Девчонка, не знающая манер, правил приличия и защищающая грязнокровок? Или ты тоже с примесью? Да лучше пусть мне голову отрубят, – он искренне рассмеялся, и в его тоне звучала неприкрытая, горькая правда. – Тогда не понимаю других причин такого внимания с твоей стороны. Чтоб ты знал, я чистокровная. И моя чистокровность не обременена близкородственными связями. Грязнокровка тут ты, Розье. Чистый человек такой яростью не плюется. – Вот видишь, ты даже на девушку не смахиваешь, только агрессируешь, – не унимался он. – Но я бы посмотрел на твою эту защиту, и как она рухнет спустя пару секунд, когда встретится с истинным могуществом. – Эван, уйди к чёрту, – фыркнула Марлин, вставая между ним и Марией. – Тебя никто не звал на разговор, да и мы вряд ли снизойдём до этого. – А я не с тобой разговариваю, МакКиннон, а с вашей подружкой, которую вы, не зная, сразу приняли в коллектив. Я бы таким не доверял. – Смотри, чтоб твои подружки без тебя не ушли, – раздался голос Поттера, подошедшего к девушкам сзади. – Розье, тебя давно не били? – вступил Сириус, и в его голосе сквозила привычная, ядовитая издевка. – Иди в свой змеиный угол. – А вот и ваши предательские шавки подоспели. Блэк, ты хоть фамилию смени, чтоб род не позорить своим существованием. – Ну уж нет, я их негодованием только питаюсь. Как и змейками, что отбиваются от стаи и лезут к нашим девочкам. Спроси у Снейпа, что бывает с такими, – улыбка не сходила с его лица, несмотря на возмущённый взгляд Лили. – Девчонкам и одному подобию на них, – бросал Розье, уже теряя самообладание. Сириус лениво подошёл к Марии и обнял её за плечи, продолжая наращивать давление. – Если она спокойно тебя унижает, это не значит, что она не девушка. А вот то, что ты пацан, а не баба под прикрытием – это да, тот ещё вопрос. К Розье подошли Эйвери и Регулус. – А вот и подружки, – фыркнул Джеймс. – Эван, пошли. Нечего снова ввязываться в отработки, – холодно отрезал Регулус, смотря на Эйвери, который, казалось, был совсем другого мнения. – Да лучше отработать, но уйти с приятным чувством возмездия. Она постоянно лезет, пытается опозорить… – А ты позориться перестань, – парировала Мария под довольный смешок Сириуса, который всё ещё стоял сзади, ощущаясь прочным, почти осязаемым щитом. – Какой же у тебя гадкий язык. – Ты речь фильтруй, – сказал Джеймс, делая шаг к блондину. – Все уже поняли, какой ты ядовитый. Беги в норку. – Не помню, чтобы разговаривал с неотёсанным очкариком, – Розье сделал шаг навстречу. – Ах, точно, тут же твоя дорогая грязнокровка. – Джеймс, не надо! – вскрикнула Лили, когда тот уже делал резкий взмах рукой. – Там Макгонагалл. Уходим, – жёстко отрезал Регулус, хватая обоих разгорячённых друзей за запястья. Мародеры и девушки тоже поспешили прочь, делая вид, будто здесь ничего и не начиналось. Сириус убрал руку с плеча Марии только спустя добрых две минуты, словно вдруг осознав, что они всё ещё идут так, тесной группой. Мария никак не отреагировала, сделав вид, что не заметила этой затянувшейся близости. – Джеймс, не нужно махать руками. Он только этого и добивается – реакции, – говорила Лили, мягко отводя Поттера в сторону. – Ведьма, ты как всегда – долго не думаешь и нападаешь, – посмеялся Сириус, догоняя Марию. – А сам-то? Долго думал? – блеснула она в ответ. – Хм… наверное, нет, – признался он с лёгкой ухмылкой. Они переглянулись и рассмеялись – сбросив напряжение коротким, почти дружеским смехом. Марлин ещё несколько минут сыпала тихими, но выразительными оскорблениями в сторону удаляющегося Розье, сожалея, что они с Марией не размазали его по стене сразу. – Эван, прекращай эти детские игры, – холодно констатировал Регулус, когда они свернули в безлюдный коридор. – Я не помню, чтобы тебе дали право командовать старшими, Блэк, – огрызнулся Эйвери. – Я просто наслаждался, как эти гриффиндорские шавки огрызаются на правду. – Я бы с удовольствием посмотрел, как ты с разукрашенным лицом появишься на сегодняшней встрече. Ты думаешь, Сириус ограничился бы словами? Или Поттер? Они же вероломные балбесы – думать не станут. Ни отработки, ни угроза исключения их не остановят. – Я прекрасно жду момента, когда сам размажу твоего братца по стене, – выпалил Эйвери, и в его глазах вспыхнул тусклый, но яростный огонёк. – Обязательно. Но попробуйте сделать это не в разгар учебного дня, – Регулус бросил на него короткий, оценивающий взгляд. – До встречи. Он скрылся за поворотом, его шаги отдались быстрым, чётким эхом. – Долго Регулус будет вести себя как самый умный? – возмущённо прошипел Эйвери, обращаясь к Розье. – Что за постоянные вразумления? Какая ему, в сущности, разница? – Он глуп, хотя и пытается казаться иным, – отрезал Эван, и его лицо, только что искажённое злобой, застыло в ледяной, расчётливой маске. – Не обращай внимания. Наша задача сейчас – привлекать сторонников, а не терять их в глупых стычках. Как там продвигается обработка Крауча? – Пока неясно. Не идёт на контакт. – Он нам нужен. Его характер… неустойчив. А ум – остёр. Думаю, если предоставить ему должный авторитет, признание, которого он не получает от отца, он пойдёт за нами. Папаша видит в нём только слабость – значит, мы должны окружить Барти обратным. – Нянчиться, что ли? – брезгливо скривился Эйвери. – Ты как всегда поверхностен, – Розье остановился у входа в оранжерею, и его голос понизился до едва слышного шёпота. – Ладно. Это обсуждается не в стенах этого… милейшего заведения. Внутри ни слова. – Ох, змейки выползли после своего совещания? – выпалил Сириус, когда они поравнялись с группой слизеринцев у входа в оранжерею. – Мальчики, помойка в другой стороне. Под одобрительный хохот друзей его слова прозвучали особенно дерзко. – Напрашиваешься? – Эйвери сделал резкий шаг вперёд, но был почти незаметно остановлен жестом Розье. Слова, сказанные ранее Регулусом, видимо, давали свои плоды. – Эйвери, ты аккуратнее, жёнушку-то не зли, – продолжила уже Мария, пока Лили с безмолвным укором смотрела на всю эту сцену. Сириус одобрительно усмехнулся ей в ответ. – Ну, ребят, вы чего, – вступил Джеймс с преувеличенным сочувствием. – У пары, может, только конфетно-букетный период. Не портите им атмосферу вселенского счастья. Он тут же обернулся к Лили, та лишь покачала головой, но уголки её губ дрогнули. Римус тяжело вздохнул, наблюдая, с каким напором начинается этот цирк, но и его взгляд, обращённый к слизеринцам, был полон немого осуждения. – Да вы совсем обнаглели, – наконец не выдержал Розье, снова втягиваясь в перепалку. В этот момент профессор Стебель выпорхнула из дверей оранжереи, словно солнечный луч, разгоняющий набежавшие тучи. – Ребята, давайте не будем сеять раздор в этом прекрасном, полном жизни месте! Начинаем урок! – И, словно ничего не произошло, она тут же защебетала о правильной заготовке корней для будущих зелий. Мария стояла с подругами, делая вид, что внимательно слушает, хотя взгляд её то и дело скользил к Сириусу. Тот, не обращая внимания на профессора, тихо, но выразительно пародировал Розье, а Джеймс вторил ему, изображая Эйвери. Плечи Марии подрагивали от сдерживаемого смеха, и иногда она даже подыгрывала им, изображая томные вздохи и надменную походку Люсинды Толкелотт. Три человека, ставшие невольным вдохновением для этого немого спектакля, стояли особняком, как и почти весь слизеринский класс. Кроме одной девушки. Шатенка со светло-карими глазами и абсолютно бесстрастным лицом держалась чуть поодаль от своих однокурсников. Марию это заинтересовало – выбивающиеся из общего змеиного клубка личности встречались нечасто. – Мистер Блэк, мистер Поттер! Ваши карикатуры, несомненно, талантливы, но давайте уделим внимание занятию! – добродушно, но настойчиво протянула профессор Стебель. И, поймав взгляд Марии, добавила: – Мисс Морозова, вас я тоже очень попрошу о том же. Урок, как и оставшийся день, продолжился без серьёзных перепалок, если не считать периодически выскакивающих на зельеварении дурацких шуток от Мародёров и незаметной переброски забавными, смятыми записками через весь класс на трансфигурации. Мария, поймав одну такую (на ней был криво нарисован Розье с головой мандрагоры), не смогла сдержать улыбку и, быстро что-то нацарапав на обороте («похож, только мандрагора полезнее»), отправила её обратно по воздуху в сторону Сириуса. К вечеру, когда они уже сидели за ужином в Большом зале, напряжение окончательно растворилось в усталой, довольной расслабленности. – Ох, признаться, день явно прожит не зря, – говорил Сириус, с наслаждением плюхаясь на скамью рядом с Марией. – Мы давно так слаженно и долго их не задирали. Ведьма, ты была превосходна. Но статус надо поддерживать – придумай для них что-нибудь эффектное. Насори в их тапки волшебным конфетти, что ли. – Сириус, на сегодня хватит этих глупостей. Успокойтесь. Все, – отрезала Лили, хотя в её глазах светилось скорее утомлённое раздражение, чем настоящий гнев. Джеймс, сидевший напротив, закашлялся в кулак, делая вид, что подавился, но его одобрительный кивок был красноречивее любых слов. – А кстати, наших «благоверных»-то и нет за столом, – удивлённо заметила Мария, оглядывая слизеринскую сторону зала. Действительно, ни Розье, ни Эйвери, ни даже Регулуса не было видно среди ужинающих. – А у них, видимо, парное свидание, – с притворной серьёзностью предположил Сириус, наливая себе тыквенного сока. – Обсуждают, как переспать со всеми своими предками… или как поработить мир своей блестящей, высокодуховной идеологией. Скучно, честное слово. Мария одобрительно усмехнулась, ловко подхватывая его тон, и, кивнув, принялась за жареную картошку. Её взгляд, однако, на секунду задержался на дальнем конце зала, где у слизеринского стола всё же сидела та самая шатенка с бесстрастным лицом, в одиночестве листавшая книгу прямо над тарелкой. Странная деталь в и без того пёстрой мозаике этого дня. *** Второй этаж «Кабаньей головы» был на удивление тих, словно место заранее оцепили невидимым «не-входить». Во главе стола восседал Рудольфус Лестрейндж. Слева от него, откинувшись на спинку стула с небрежной угрозой, сидел Антонин Долохов, справа — выпрямившись, с холодным высокомерием — Люциус Малфой. Регулус, Эйвери, Розье и Мальсибер вошли после немого кивка-приглашения. – Приветствую, – провозгласил Рудольфус. Его голос был ровным, без приветливости. – Регулус, Белатрисса передаёт тебе привет. И просит напомнить твоему брату, что он – позорище фамилии. – Боюсь, это его лишь позабавит, – сухо ответил Блэк, занимая место за общим столом. – Какие-нибудь новости о новенькой есть? – спросил Люциус, обводя вошедших юнцов взглядом, полным отстранённого превосходства. – Погоди, Малфой, – резко встрял Долохов. – У нас уже есть кое-какая информация. И она интереснее школьных сплетен. – У вас для нас новое задание? – взволнованно спросил Эван, забыв о сдержанности. – Скорее… небольшая история, – Рудольфус позволил себе тонкую, беззубую улыбку. – В какой-то степени эта Мария — просто жертва обстоятельств. Девочка, не подозревающая об истинных причинах своего внезапного появления здесь. Но мы, судя по всему, поняли. Её отец, Александр Морозов, прибыл в Англию с чёткой миссией. Он официальный представитель своей магической общины, а Долохов здесь – объявленный предатель и беглец. Задача Морозова – ликвидировать угрозу, которую Антонин представляет для его страны и стать хорошим союзником для наших противников. – Охотно он заинтересовался мной, – самодовольно, но с лёгкой нервной ноткой перебил Долохов. – Уже начал копать. Не расследовать — копать, с явным намерением не сажать, а устранить. – Погодите, он что, собирается действовать здесь, в Англии? – удивился Регулус, его брови поползли вверх. – Именно так, – кивнул Лестрейндж. – Но не сводите всё только к Долохову. Александр Морозов прибыл не просто как палач, присланный за беглым предателем. Он действует с официальной задачей своей магической общины и, что куда важнее, уже вошёл в доверие к нашим местным… оппонентам. Его задача — не только ликвидировать Антонина. Он здесь как стратег и потенциальный союзник для всех, кто выступает против нас. Его истинная цель — помочь им добиться победы. Над нами. Над всеми, кто стоит на нашем пути. Он сделал паузу, давая словам осесть. – Всем всегда кажется, что Александр Морозов — человек правильный. Примерный семьянин, образцовый отец. Но методы его работы… далеко не всегда укладываются в рамки вашего школьного понятия о честности. Для своей родины он — патриот, очищающий её от скверны и одновременно укрепляющий её позиции на мировой шахматной доске. Для нас же он — опасный профессионал, обладающий и мандатом, и волей, и уже установленными связями. Однажды Антонин попытался посеять там зёрна… иного взгляда на вещи, — Долохов пренебрежительно махнул рукой, — а они такую «ересь» не терпят и очень пекутся о своем благополучии. Морозов не будет спрашивать или расследовать. Он действует на опережение. Он ликвидирует угрозы. Вырывает проблемы с корнем, будь то один человек или целая сеть. – И появление всей его семьи здесь, – холодно, отчеканивая каждое слово, продолжил Лестрейндж, – это не просто досадная помеха. Это признак того, что противники собирают серьёзные силы, привлекая профессионалов со стороны. А тот факт, что Долохов теперь явно связан с нами, делает Морозова вдвойне опасным и целеустремлённым. Мы не боимся, — он посмотрел на каждого из молодых, и это была чистейшая правда, в его взгляде не было и тени страха. — Но мы и не заблуждаемся насчёт того, на что способен этот человек. Хотелось бы его… припугнуть. Чтобы охладил свой пыл, отвлёкся на внутренние проблемы и перестал с таким рвением помогать нашим врагам. А лучший способ припугнуть такого человека — сделать так, чтобы ему стало не до чужих дел. Понятна ли вам моя мысль? — Главная его слабина — дочь, — хмыкнул Антонин, и в его голосе прозвучала личная, застарелая горечь. Он-то знал, как эти «моралисты с востока» цепляются за семью, возводя её в культ, чтобы потом так же больно падать. — Он не сможет заниматься своими делами, пока она будет… ну, например, травмирована. Или дискредитирована. Раздавлена. У него умение отключается, когда речь о крови. — Но позвольте, — с холодной, встревоженной интонацией вступил Регулус. Он не любил грязные игры с девочками — это пахло слабостью, а не силой. — Мы едва ли сможем чего-либо добиться в стенах школы. Она редко бывает одна, а её окружение… Гриффиндорцы, Поттер, мой брат. Любое прямое действие будет замечено. И Дамблдор… — Кто вам говорит действовать напрямую, юный Блэк? — перебил его Люциус Малфой, поправляя манжету. Его голос был бархатистым и смертельно холодным. — Физическое устранение — дело грубое и шумное. Но отстранить её от этого… стада единомышленников — это уже искусство. Изоляция — прекрасное давление. Она сама начнёт ломаться, когда её крепость окажется без гарнизона. — У неё, судя по всему, полно маглорождённых в друзьях, — в разговор плавно влился Рудольфус Лестрейндж. Он откинулся на спинку стула, и в его глазах вспыхнул огонь охотника, нашедшего слабину в доспехах. — А у нас есть одна… деликатная история. Такая, от которой ваши идеалистичные однокурсники могли бы отвернуться с ужасом. Хорошо, что Антонин у нас от славянского происхождения и кое-что помнит из их тёмных семейных хроник. Он сделал паузу, давая атмосфере в комнате сгуститься. — В истории её семейки есть одно огромное кровавое пятно. Пятно, которое наши «правильные» ребята с Гриффиндора не одобрили бы. Никогда. — Долохов заговорил тише, но от этого его слова стали лишь весомее. — Дело было давно. Прапрадед вашей однокурсницы, его старший брат и сестра. Они сожгли дотла целую магловскую деревню — «Чёрный Луг», кажется, она называлась. Он обвёл взглядом молодых слизеринцев, убеждаясь, что они полностью в его власти. — История началась с того, что сами маглы, обвинив их семью в колдовстве и во всех своих бедах, подожгли родовую усадьбу. Родители, бабушка с дедушкой — все сгорели заживо. В живых остались лишь трое детей, чудом выбравшихся из ада. Они сбежали в Колдовстворец, и там, над пеплом своего дома, поклялись подчинить себе огонь — ту самую стихию, что забрала у них всё. Годы изнурительных тренировок, запретные гримуары, тёмные ритуалы… И долгожданное возмездие. — Антонин смаковал каждое слово. — Сестра, самая одарённая из них, наложила на род чудовищное проклятие-оберег: отныне никакой огонь в этом мире не мог отнять жизнь у кого-либо из их крови. Ценой за эту защиту стала её собственная душа — она сгорела изнутри в ночь ритуала. А два оставшихся брата… они вернулись в «Чёрный Луг». И спалили его. До тла. Со всеми жителями. Мужчины, женщины, дети… История была замятa, знают о ней лишь в самых тёмных архивах, но кое-какие ниточки у меня остались. — Расскажите эту сказку в правильной упаковке — как поучительную притчу о том, как Морозовы веками дружат с пламенем, которое обжигает лишь их врагов, — заключил Лестрейндж. — И ваши благочестивые друзья вмиг окрестят её не экзотичной диковинкой, а наследницей фамилии убийц и мраккультистов. — Но… кто нам поверит? — скептически спросил Эйвери. — Это же древняя история. Сказки. — Слова станут правдой, когда они увидят доказательство своими глазами, — Долохов откинулся на спинку стула, и на его губах играла тонкая, беззубая улыбка. — Достаточно будет уронить на неё зажжённую свечу в Большом зале. Или «случайно» направить в её сторону безобидную искру на уроке заклинаний. Все увидят, как пламя коснётся её кожи… и не оставит ничего. Ни дыма, ни красноты, ни боли на её лице. Только холодное, неестественное пламя, лижущее её руку, как ручную змею. Любой огонь её не травмирует. А после такого зрелища любая, самая чудовищная история о её семье покажется им правдоподобной. Она станет для них не жертвой обстоятельств, а живым воплощением тёмного, непостижимого наследия. И тогда её крепость падёт без единого нашего удара. План повис в воздухе — отвратительный, безупречный в своей жестокости и основанный на самой сути магии Марии. Они не собирались причинять ей физический вред. Они собирались превратить её главную, интимную особенность — наследие её семьи и её связь со стихией — в орудие её полного морального уничтожения. — А дальше, когда она останется совершенно одна, когда её собственные друзья будут смотреть на неё со страхом или отвращением… — Люциус Малфой произнёс это с ехидной, бархатистой жестокостью, — вот тогда возможности становятся… шире. Или, представьте, после публичного позора, в приступе отчаяния, она побежит куда глаза глядят. Скажем, в Запретный лес. А там, как известно, бог весть что может произойти с расстроенной, невнимательной ученицей. Акромантулы, кентавры в дурном настроении, да просто темнота и корни под ногами… — Он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь картиной, которую рисовал. — А мы тем временем папочке отправим милую весточку. Напрямую. Чтобы он понял: если продолжит совать свой длинный нос в дела, которые его не касаются, то в следующий раз получит не просто предупреждение. Получит нечто гораздо, гораздо хуже. Останется с горящим замком и холодной, мёртвой надеждой в груди. Он выжидающе посмотрел на Рудольфуса, передавая эстафету. — Отправьте сову, когда подготовитесь, — холодно, словно отдавая приказ на приведение механизма в действие, отрезал Лестрейндж. Его тон не допускал сомнений в успехе. — И либо кто-то «случайно» встретит её в том самом лесу, чтобы преподать последний урок, либо… что-то столь же неприятное, но не смертельное, попадёт в её утренний тыквенный сок. Яд? Нет. Слишком грубо и очевидно. Но есть зелья, вызывающие мучительную, но временную слабость, парализующие страх, навязчивые видения… То, что наглядно покажет Александру Морозову: мы не шутим. Его дочь ходит по лезвию бритвы. И следующее наше движение может быть последним. Для неё. Это поставит его на место лучше любой дуэли. План обрёл завершённость: не физическое устранение, а методичное, жестокое давление. Сначала разрушить её мир изнутри, превратив её уникальность в клеймо изгоя. Затем, на волне отчаяния и изоляции, устроить «несчастный случай», который станет живым, пугающим доказательством их возможностей для её отца. Идеальное оружие против человека, для которого семья — и сила, и ахиллесова пята. — Спешить и делать всё сию секунду не нужно, — закончил Лестрейндж, и в его голосе прозвучала тонкая, хищная нота предостережения. Он обвёл молодых людей взглядом, который заставлял внутренне съёжиться. — Подготовьтесь. Взвесьте каждую деталь. А мы пока понаблюдаем, насколько активно Морозов-старший продолжит рыть землю под нашими стенами. — Он отодвинул стул, и этот скрип прозвучал как точка в разговоре. — На частые встречи у нас не так много времени, поэтому присылайте сов с отчётами. Но делайте это… сами знаете как. Аккуратно. Невидимо. Свободны. Старшие встали и растворились в тени дальнего угла комнаты, словно их и не было. Парни ещё несколько минут сидели в гнетущей тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня. Воздух был густым от невысказанных мыслей. Эйвери и Розье обменялись взглядами — в их глазах читалось не детское восхищение, а холодное, расчётливое возбуждение. План был грязным, но блестящим в своей жестокой эффективности. Мальсибер тихо насвистывал, уже представляя, как будет наблюдать за падением гриффиндорской выскочки. Регулус сидел неподвижно. Его лицо было каменной маской отстранённости, будто он наблюдал за этой сценой из-за толстого стекла. Взгляд его был устремлён в одну точку на столе, но видел он явно не деревянные сучки. Пальцы, спрятанные под столом, медленно сжимались и разжимались. Он не разделял ликования других. Внутри всё сжималось в холодный, тяжёлый ком — не от жалости к Марии, нет. От понимания той бездны, в которую они заглянули, и той цены, которую придётся платить за место среди этих людей. Это был не благородный поединок, не открытое противостояние. Это была подкопная война с ядом, сплетнями и ударом в спину. Именно то, что он тихо, невзрачно, но презирал, даже в своей собственной семье. Они вышли на холодный воздух Хогсмида, и ветер ударил в лица, как ледяное полотенце. — Ну что, Регулус, в какой-то степени ты был прав, — высказался Розье, закуривая. Он шёл вальяжно, размахивая рукой с сигаретой. — Она и правда просто пешка. Случайная. А история-то… история действительно сочная. Будет забавно посмотреть на её лицо, когда все её пушистые друзьяшки начнут шарахаться от неё, как от прокажённой. — Он сделал глубокую затяжку, и дым вырвался клубами в темноту. — Я-то, между нами, вполне понимаю её предков. Так и надо тем озверевшим маглам. Но вот её нынешние приятели… о, они сгорят от праведного негодования. Это будет зрелище. Он говорил с циничным удовольствием, смакуя грядущий хаос. Регулус шёл рядом, глядя прямо перед собой в ночную мглу Хогсмида. Его голос, когда он наконец ответил, был плоским, лишённым каких-либо эмоций, будто зачитанным по скрижали. — Да. История… занятная. Но в этих двух словах, произнесённых с ледяной отстранённостью, можно было уловить всё: и молчаливое осуждение, и тягостное принятие неизбежного, и ту самую пропасть, которая уже пролегала между ним и его однокурсниками. Он не поддерживал план. Он просто констатировал его существование. И в этой тихой констатации было куда больше предчувствия бури, чем во всех жестикуляциях Розье.