Любой конец - это хорошее начало

Последующие дни текли на удивление спокойно. Слизеринцы словно забыли о её существовании — ни колких взглядов через зал, ни ядовитых шуток в коридорах. Это затишье не приносило облегчения, а наоборот, сковывало внутренней настороженностью. Они затаились, — думала Мария, и эта мысль отзывалась тихим, неясным холодком под рёбрами. Выходные прошли в новом, но уже почти привычном ритме. Джеймс, решивший, что пора переходить от слов к делу в ухаживаниях за Лили, теперь повсюду следовал за ней с упорством. И, разумеется, тащил за собой всю свою свиту. Так Мария оказалась в самой гуще их компании куда чаще, чем планировала. Впрочем, её это уже не смущало — с Мародерами она давно нашла общий язык, если не считать вечных словесных дуэлей с Сириусом. Тот самый азарт, что возникал между ними с первых дней, никуда не делся — лишь приобрёл оттенок привычки. Они сблизились, и это было фактом. Дни складывались в неделю, и на календаре приблизилось полнолуние. Мария, конечно, не знала, что для её новых друзей эта дата отмечена особой, тяжёлой тревогой. Для неё же полная луна всегда была временем особой магии — не тёмной, а скорее, откровенной и правдивой. Днём для тихих вопросов к судьбе. А вопросов накопилось немало. Жизнь в Хогвартсе всё ещё казалась зыбкой. Хотелось хоть какого-нибудь знака. Да и обычный девичий зуд любопытства брал своё: почти все её подруги — Лили, к которой теперь уже настойчиво пристроился Джеймс, Мэри, обсуждавшая свидания, даже Алиса с её тихой любовью с Фрэнком— уже были в этой игре. А она — нет. Не то чтобы Мария отчаянно гналась за романтикой, но иногда, в тишине спальни, накатывало острое, щемящее чувство одиночества. Быть вечной новенькой, вечной «другой» — утомляло. И в ночь полнолуния она твёрдо решила: хватит ждать. Надо спросить у судьбы самой. Пусть даже самыми простыми, дедовскими способами. Завтрак нового учебного дня принёс неожиданную почту. Уже знакомая сова — Шуя — летела через весь зал со скрученным в тугую трубочку свёртком в лапах. Не от родителей, — мелькнуло у Марии, и любопытство взяло верх сильнее, чем голод. Когда совушка грациозно присела напротив, хлебнув из её бокала сока, Мария взяла свёрток. Бумага оказалась не пергаментом, а тонкой, гибкой берестой, испещрённой знакомым угловатым почерком. Письмо из Колдовстворца. Но как? Подруги с любопытством наблюдали за необычным посланием. Мария развернула берестяной свиток. «Привет, Марусь. Испугалась? Не ждала? А это я — твой верный товарищ из той самой семейки с мерзкой мамашей и сумасшедшей бабкой. Говорил же, что после твоего отъезда найду способ черкануть. Направил к твоим родителям голубя с берестой — надеюсь, не затеряли и переслали тебе. Скучно без тебя — жуть. Алина вся извелась, переживает, как ты там. Новости сюда доходят тревожные. Если вдруг начнут обижать — черкани сразу. Подниму родовые умения портить жизнь, даже не сомневайся. Меня, кстати, недавно от занятий отстранили. Я случайно (нет) сорвал урок по истории магических сословий, натравив на кабинет домовых. А перед этим шепнул им, что преподаватель назвал их «прислужниками и домашними паразитами». Малые так взъерепенились, что собрались в целую армию и напёрли прямиком на кабинет. Яга, когда всё выяснила, отстранила меня подальше — вот уже вторую неделю чищу оленьи загоны. Но без тебя даже такие мелкие проделки не в радость. Тут уже начали подготовку к новому сезону по магическому хоккею. Я, кажись, соскучился по тренировкам. Кстати, твои бабушка с дедушкой передают привет. Твои родители настояли, чтобы я перестал «качевничать» на каникулах и поселился на вашей усадьбе. Без тебя тут пустовато. Мамаша иногда пытается выйти на контакт — не подпускаю. Она, кажется, окончательно съезжает с катушек на почве своей чёрной магии. Что-то затирала про то, что ты «уехала к последним умным людям». Не удивлюсь, если имела в виду тех самых фанатиков-чистокровников за которых новости доходят. В общем, старая карга растеряла последний рассудок после смерти бати. Жуть. Но я иногда люблю над ней подшутить — и слушать потом как она кричит, какой я неблагодарный, мол, она мне такую силу дала, а я выбрал «жизнь без истинной сильной магии». По-моему, она просто завидует, что у меня есть друзья, а у неё — только зелья, старые гримуары и пролкятья в перемешку с лярвами. Надеюсь, в твоём Хогвартсе хоть кормят сносно. И хоть чему-то путному учат. Фехтование не забыла? Или у вас там только палками махать учат? Как вообще без кольца? Непривычно, наверное. Подружки красивые есть? Если есть — свистни, приеду учеником по обмену, аха-ха. Блин, сижу как дурень и думаю, о чём ещё написать. Скучаю, подруга. И все здесь скучают. Может, соберу бедолаг да махнем в твою школу — проведать? Чую твои округлые глаза отсюда. Шучу, шучу… (хотя кто знает). Но если не дай Дажбог что попадёшь в опасность, — лично приеду и применю к обидчикам самые ужасные вещи из нашего арсенала. Леха и Влад только рады будут что-нибудь натворить — лишь бы не учиться. Вроде всё. Если что ещё придумаю — черкану. Ты тоже пиши. Не забывайся там. Рассчитал, что письмо к полнолунию должно дойти. Наши девчонки уже, как всегда, ритуалы готовят. Уверен, ты тоже не пропустишь. Так что — удачи. Твой дорогой друг — Илья. P.S. Не скучай! А то приеду.» Мария не заметила, как на её губы прокралась улыбка, лёгкая и по-настоящему тёплая. Пальцы сами потянулись к бересте, к шершавой, родной текстуре. Это письмо было прямо из дома, от друга которого она спокойно могла назвать братом, береста – напоминавшая о родных краях, все это в совокупности доставляло лишь радость. — Мария, а это что за бумага? У нас в Англии такой не водится, — с интересом спросила Марлин, доедая тост и тыча вилкой в сторону бересты. — Друг из Колдовстворца прислал, — ответила Мария, и голос её прозвучал светлее, чем за все последние дни. — Друг или жених? — не удержалась Мэри, хихикнув. — Господи, мы с ним ещё под стол пешком бегали вместе, какой жених! — Мария закатила глаза, но улыбка не сходила с её лица. — Он, наоборот, спрашивает, есть ли у нас тут кто красивый — мол, если есть, он бы приехал по обмену. — А он сам-то симпатичный? — Мэри не унималась, подперев щёку рукой. — Вполне. Будь он мне не как брат — влюбилась бы, наверное, беспамятно, — легко парировала Мария, разворачивая берестяной лист ещё раз, будто вчитываясь в знакомые строки. — Так что кому жених с характером нужен — говорите, я ему напишу. Он долго думать не станет, примчится на первом же огнедышащем коне. — Аха-ха! Мэри, а как же твой Гаджен? — подколола Марлин, наблюдая, как та покраснела. — Я просто… для общего развития спрашиваю! — отмахнулась Мэри, но улыбка её была виноватой. Девушки рассмеялись — звонко, беспечно, перебивая друг друга шутками. Настроение за столом поднялось, словно кто-то открыл окно в душной комнате. Письмо было как глоток родного воздуха — оно давало силы, отгоняло тень одиночества. Но вместе с теплом по жилам разливалась и знакомая, тягучая тоска. Там её друзья. Они скучают. И она — тоже. Этот смех с подругами был искренним, но где-то глубоко внутри всё ещё оставалась щемящая пустота, которую не могли заполнить даже самые громкие шутки. — Сегодня, дорогие мои, вам предстоит работать в парах! Синергия — залог выдающегося зелья! — протрубил профессор Слизнорт в начале урока, сияя усами. — Будьте добры, разбейтесь по двое! Мария уже направилась было к Лили, но та была мгновенно «оккупирована» Джеймсом, усевшимся рядом с видом человека, нашедшего клад. Остальные подруги тоже разбрелись, заняв места с привычными соседками. Взгляд Марии скользнул по классу: Римус уже склонился над котлом с Питером, а в углу, бледный и отстранённый, сидел единственный одиночка — Барти Крауч-младший. И тут в дверях показались две знакомые фигуры. Сириус, слегка запыхавшийся, окинул ситуацию оценивающим взглядом и направился прямо к её столу, по пути отмахиваясь от Маркуса Бейкера, который явно собирался занять свободное место. — Бейкер, дуй к своим пуффендуйцам, — бросил Сириус с ленивой усмешкой, не останавливаясь. — Я с их жизнерадостностью общий язык с утра не найду. — Он плюхнулся на стул напротив Марии, перекинув ногу через ногу. — Ну что, Морозова, кого выбираешь? Бывшего подручного-ухажера или величайшего рыцаря-спасителя, явившегося в нужный момент? Мария покачала головой, пряча улыбку. — Знаешь, я вот подумываю сбежать к Краучу. С ним хоть тихо будет. Маркус, — она обернулась к замершему позади парню, — по-моему, мы уже всё обсудили. — Я просто… попробовал, — с деланным равнодушием пробормотал Бейкер и поплёлся прочь, к своим однокурсникам. — Ого, — Сириус приподнял бровь, его серые глаза блеснули самодовольством. — Ты выбрала меня. Тронуто. — Я никого не выбирала, — возразила Мария, доставая учебник. — Ты сам приперся, как обычно. — Ой, да ладно, не ври, — он откинулся на спинку стула, и в его позе читалась привычная, наглая уверенность. — Просто я явно симпатичнее и смешнее. — И невыносимо самовлюблённее, — парировала она, но уже не могла сдержать лёгкую усмешку. — Это называется здоровой самооценкой, дорогая. А теперь давай смотреть, что этот старый слизняк задумал на сегодня. О, «Бодроперцовое зелье». Скукота. Хотя… — он хитро сощурился, — если добавить щепотку перечного порошка дракона вместо стандартного имбиря… — Сириус Блэк, если ты взорвёшь наш котел в восемь пятнадцать утра, я лично использую твою мантию как тряпку для пола. — Угрозы — это мой конёк, Морозова. Не перетягивай одеяло. И, несмотря на привычные колкости, они уже синхронно потянулись к сумкам за ингредиентами, будто так и было задумано — работать вместе. — Смотрю на эти котлы и вспоминаю те злосчастные отработки, — сказал Блэк, уверенно помешивая содержимое котла, в котором уже начинало поблёскивать нечто янтарное. — И потрескавшиеся от едких снадобий руки. Ожидал, что будут хоть немного веселее, а потом кое-кто весь эффект испортил своей излишней совестливостью. — Тебе полезно иногда помолчать, — хихикнула Мария, ловко нарезая корень мандрагоры тонкими, ровными ломтиками. — Если б я молчал, ты бы со скуки уснула тут же, прямо за партой. Как в ту ночь в гостиной. — О... Боже, Блэк, — Мария притворно ахнула, не отрываясь от работы. — Ты помнишь каждый мой момент здесь. Как мило. Их руки внезапно соприкоснулись, когда оба потянулись одновременно за флаконом с настойкой полыни. Мария дёрнулась, будто обожглась, и первой отдернула ладонь. — Забавно, — усмехнулся Сириус, завладев склянкой и небрежно встряхнув её. — Ты так лихо язвишь, а чуть что — вздрагиваешь, как испуганный котёнок. В ответ она толкнула его локтем в бок, ровно настолько, чтобы выразить недовольство, но не расплескать зелье. — Я так рад, когда оба талантливых ученика находят общий язык и трудятся в столь гармоничном тандеме! — пронесся мимо них, как тёплый бриз, профессор Слизнорт. — Продолжайте в том же духе! Едва профессор отвернулся, Сириус с преувеличенной небрежностью положил руку Марии на плечо, будто демонстрируя товарищескую поддержку. — Да мы вообще команда мечты, профессор! — провозгласил он с деланным энтузиазмом. Как только Слизнорт отошёл, Мария стряхнула его руку. — Что ты как бандит хватаешь? — она поправила складки рубашки на плече. — Идеи можно воплощать и поспокойнее. А лучше — вообще так не делать, — она фыркнула, но в фырканье явно проскальзывала сдавленная усмешка. — Просто нашёл твоё слабое место, — парировал он, снова погружая ложку в зелье. — Говорю же: доводить людей до белого каления — мой конёк. А ты всегда так странно вздрагиваешь от неожиданного касания. — Ну, смотри, не бросай мне вызов, — предупредила она, но голос звучал скорее игриво, чем сердито. — А то что? — Сириус наклонился к ней, чуть приблизившись к уху, и снова заставил её непроизвольно отклониться. — Что сделаешь? — Ничего… — вырвалось у Марии, и она на секунду смутилась, чувствуя, как по щекам разливается лёгкий румянец. Но уже в следующий момент она выпрямилась, возвращая себе боевой вид. — Пока что — ничего. — Вот именно, — он удовлетворённо откинулся на спинку стула. — Пока что. Зелье было готово. Оно переливалось в котле ровным, золотистым светом — безупречно, скучно и в полном соответствии с учебником. Но процесс его создания оказался куда увлекательнее, чем предполагалось по рецепту. Они плюхнулись на стулья в ожидании, пока Слизнорт подойдёт проверить их работу. — Ну так что, — не унимался Сириус, запуская пальцы в её прядь и лениво накручивая её на палец. — Ты только красиво болтать умеешь или действительно можешь ответить? — Его голос звучал низко, почти интимно, хотя выражение лица оставалось прежним — насмешливым и вызывающим. — Красиво говорить все могут, а на деле обычно пусто. Мария выдержала паузу, чувствуя, как по спине пробежали мурашки от его прикосновения. Потом, не меняя выражения, она приняла вызов. Её рука легко скользнула вдоль его плеча — того самого, что когда-то было травмировано, — и кончики её ногтей едва коснулись кожи на его шее, чуть ниже линии волос. Лицо Сириуса расплылось в ухмылке, в которой читался и вызов, и неожиданное одобрение. Мария прищурилась с видом победительницы, доказывая, что не он один здесь мастер провокаций, и что девушки в таких играх иногда куда искуснее. Хотя внутри всё горело от застенчивости и нарастающего сердцебиения, она выдержала этот взгляд несколько секунд, а затем отвернулась, делая вид, что изучает своё идеальное зелье, — лишь бы скрыть настоящее, смущённое выражение лица. — Тебе явно это даётся через силу, — продолжил Сириус, его голос прозвучал тихо, так, чтобы слышала только она. — Игра ещё не выиграна, Морозова. Ты меня врасплох не застала, а вот я тебя — запросто. Сначала я даже поверил в твою уверенность… а потом ты посыпалась. Мария не ответила, лишь чуть сильнее сжала складки своей мантии на коленях. Он был прав — её блеф длился ровно три секунды. Но и он, кажется, на секунду забыл дышать. — Превосходно, друзья мои! — профессор Слизнорт одобрительно захлопал в ладоши, заглянув в их котел. — Идеальная консистенция, безупречный цвет! Именно то, что нужно! — Он перевёл восторженный взгляд с зелья на Марию, и его брови поползли вверх. — Мисс Морозова, у вас, кажется, жар? Вы вся раскраснелись! Если вдруг нездоровится — не стесняйтесь, можете выйти проветриться! Мария застыла с округлившимися глазами. Сириус же громко рассмеялся, положив руку ей на спину с преувеличенной заботливостью. — Не беспокойтесь, профессор, с ней всё в порядке! Просто перегрелась, стоя над паром. Слишком усердно работала, — он бросил на Марию лукавый взгляд, полный немого торжества. — Ну, хорошо, хорошо… Если что — моя дверь всегда открыта! Поделюсь тонизирующим эликсиром! — Слизнорт кивнул и поплыл дальше. Как только он отошёл, Мария с глухим стоном уронила голову на стол, прикрыв её руками. — Ты… придурок, — прозвучало приглушённо из-под её ладоней. — Это было великолепно, — не унимался Сириус, его голос звенел от нескрываемого удовольствия. — Все твои героические попытки — рухнули в одну секунду. Бесспорное поражение. — Ну, держись, — она приподняла голову, и в её голубых глазах, всё ещё смущённых, вспыхнули искры. — Моя месть будет страшной. Я ещё не всё из арсенала Колдовстворца показала. — Жду не дождусь, — он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Особенно твоих новых неловких потуг. Меня, знаешь ли, всякие эти… прикосновения не смущают. Вообще. Он произнёс это с такой неприкрытой, наглой самоуверенностью, что Мария лишь фыркнула, пряча остаточный румянец за тем, что снова принялась аккуратно разливать готовое зелье по флаконам. Но уголки её губ всё ещё были поджаты в сдерживаемую улыбку, а в воздухе между ними, густом от пряных паров, висело это новое, острое и живое напряжение — будто кто-то невидимо натянул струну, и оба уже слышали её тихое, вибрирующее звучание. Трансфигурация лишь продолжила начатую игру. Сириус то «случайно» ронял перо так, что оно касалось её руки, то, потягиваясь с преувеличенной небрежностью, задевал её плечо — каждый раз наслаждаясь тем, как она вздрагивала и стремительно отстранялась. Он уловил слабость и теперь пользовался ею в своём стиле, доводя её до состояния тихого, постоянного напряжения. — Что у тебя сегодня за настроение? — фыркнула Мария, наклоняясь к нему так, чтобы произнести это тихо. — Мы с тобой, помнится, только на Защите от Тёмных Искусств в одной связке, а тут ты прилип как банный лист. — Просто забавно наблюдать за твоими реакциями, — отозвался он, ухмыляясь. — А ты знаешь, я обожаю веселиться. — Ты сегодня просто невыносим, как назойливая муха, — в её шёпоте прозвучала едкая нотка. — Может, переключишь внимание на что-то интереснее? Вон целый класс поводов для шуток. — Ну уж нет, — парировал он, и в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонёк. — Ты сама согласилась на эту игру. — Я?! — Ну а кто мне тут про «страшную месть» затирал? Они перешёптывались ещё пару минут, пока их не прервал резкий, сухой голос, нависший над самым их столом. — Мистер Блэк, — профессор МакГонагалл произнесла это так, будто выдохнула струйку ледяного воздуха. — Прекратите немедленно доводить мисс Морозову до цвета клюквенного морса и отвлекать её перешёптываниями. Ещё один звук — и я сниму с Гриффиндора баллы и вышвырну вас обоих с урока. Понятно? Мария закрыла глаза ладонью, чувствуя, как жгучий стыд накрывает её с головой. Второй раз за день. Совсем осатанел. Сириус же лишь самодовольно прикусил губу, сделав вид, что полностью поглощён конспектом на столе, хотя уголки его рта всё ещё подрагивали. — А теперь, класс, приступайте к практике, — продолжила МакГонагалл, разворачиваясь к доске. — Ваша задача — трансфигурировать эти стеклянные стаканы в живых существ. Не просто статуэтки, а подвижных, узнаваемых животных. Мария, сделав глубокий вдох и стараясь взять себя в руки, решительно взмахнула палочкой. Стекло на её столе дрогнуло, сжалось и перелилось мягким серебристым светом. Через мгновение перед ней сидела небольшая, изящная лиса с пушистым хвостом и живыми, острыми глазками-бусинками. Рядом, на столе Сириуса, уже важно вышагивал и обнюхивал воздух пёс с висячими ушами. — Удивительно, — тихо прошипел Сириус, не отрывая глаз от своей работы, но явно обращаясь к ней. — Как тебе удалось так быстро сконцентрироваться после такого… эмоционального вступления. Мария в ответ лишь повернулась к нему, на секунду встретилась с ним взглядом и… высунула язык. Коротко, почти по-детски, не тратя больше ни слова. Затем отвернулась, с лёгкой, едва уловимой усмешкой пряча лицо за рыжей шерстью своей стеклянной лисы, которая тут же лизнула её пальцы холодным, твёрдым языком. — Неплохо, но требует доработки, — сухо провозгласила профессор МакГонагалл, проходя мимо их стола и бросив оценивающий взгляд на стеклянную лису. — Уделите внимание деталям движения. — Могу предложить внеурочные занятия по… оттачиванию навыков, — тут же прошипел Сириус, наклоняясь к её уху так близко, что дыхание коснулось кожи. Мария в ответ без размаха, но с ощутимой силой стукнула его кулаком по колену под столом. Он лишь фыркнул, не меняя бесстрастного выражения. Звонок прозвенел, как благословение. Мария схватила сумку и быстро направилась к выходу, не оглядываясь. — Доведёт он меня, — выдохнула она, когда к ней подошли Лили и Алиса. — Что у вас сегодня происходит? Ты уже второй урок ходишь, как спелый помидор, — с лёгким удивлением заметила Алиса, поправляя юбку. — Он просто нашёл новую уязвимость для своих дурацких шуток, — начала объяснять Мария, но в этот момент мимо них вальяжно прошла группа Мародеров. Сириус, оказавшийся позади неё, на мгновение замедлил шаг и провёл рукой по её талии — быстро, почти незаметно, но с отточенной, вызывающей нежностью. — Сгинь отсюда, дьявол! — вырвалось у Марии прежде, чем она успела подумать. — Девочки, пойдёмте на обед, — сказала она, уже отворачиваясь и стараясь говорить ровно. — Но, умоляю, сядем куда-нибудь подальше. Ещё одна такая выходка — и я не выдержу. В прямом смысле. — У Блэка методы действительно слишком… разнообразные, — покачала головой Марлин, шагая рядом к Большому залу. — Но ты сама даёшь ему карты в руки. Нельзя так открыто показывать, что тебя это выбивает из колеи. Он как вампир — питается чужими реакциями. — Знаю, знаю, — вздохнула Мария, сжимая ремень своей сумки. — Просто я… отвыкла от такого. Но я задам ему матч-реванш. Обязательно. И в её голосе, несмотря на смущение, прозвучала та самая стальная нота, которая заставляла даже Сириуса иногда замолкать. Игра, возможно, только начиналась, но Мария уже поняла правила — и не собиралась оставаться вечной мишенью. Обед, разумеется, не обошёлся без продолжения утреннего спектакля. Джеймс, воспользовавшись минутной заминкой, уверенно подсел к Лили, что вызвало у Марии мгновенную, почти рефлекторную реакцию. — Нет, нет, нет, уйди-и-и! — вырвалось у неё с визжащей интонацией, прежде чем она успела разглядеть, кто именно подходит. — А… ладно, — прозвучало рядом удивлённо-спокойным тоном. Только теперь Мария, моргнув, осознала, что перед ней стоит не Сириус, а Римус Люпин с лёгким недоумением в глазах. — О, Люпин! Ты садись, конечно. Я тебя с твоим… дружочком перепутала, — поспешно пробормотала она, чувствуя, как жар снова начинает разливаться по щекам. Римус лишь молча приподнял одну бровь и занял место рядом, будто ничего необычного не произошло. — Я тебе уже и во сне, и наяву мерещусь, ведьма, — раздался голос напротив. Сириус уже сидел там, удобно развалившись, с манерной ухмылкой. — Бедного, ни в чём не повинного Римуса готова была изгнать в подземелья. Жестоко. Она ответила ему не словами, а действием. Расстояние между ними не позволяло дотянуться руками, но под столом её нога метко нанесла удар по его голени. Он вздрогнул, но не отстранился — вместо этого его нога тут же ответила, нанеся контрудар, но уже чуть слабее, скорее похожий на толчок. Так началась их тихая, подстольная дуэль — серия тычков, уклонений и ответных касаний, которые они вели с сосредоточенным видом людей, полностью поглощённых беседой о погоде. — Сириус, а вы свои… игрища, — вмешался Джеймс, явно наблюдавший за этим минуту-другую, — могли бы осуществлять чуть менее активно? Меня раза четыре уже задели. Или мне присоединиться? — Он сказал это со смешком, но в его тоне явно сквозило предупреждение. «Свои игрища». Боже, это был сплошной, беспросветный позор, а не день. Мария резко убрала ноги под скамейку, прижав их к опоре, и намеренно уставилась в свою тарелку, делая вид, что с невероятным интересом изучает узор из картофельного пюре и курицы. Цирк был окончен. По крайней мере, внешне. Внутри же всё ещё пылало от смеси стыда, раздражения и того странного, щекочущего нервы азарта, который она так яростно пыталась подавить. На выходе из Большого зала, в прохладной полутьме каменной арки, Марию поджидал Маркус. Он стоял, прислонившись к стене, и его обычно открытое лицо было напряжённым. — Помнится, ты просто ненавидела, когда я пытался приблизиться хотя бы на расстояние вытянутой руки, — начал он без предисловий, и в его голосе звучала плохо скрываемая горечь. — Но Блэку, я смотрю, ты позволяешь гораздо больше. Странный у тебя принцип избирательности. Мария остановилась, медленно поворачиваясь к нему. В её взгляде не было ни смущения, ни оправданий — только холодное, отстранённое недоумение. — С каких пор ты занялся слежкой за мной? И какое, вообще, тебе дело до того, как я выстраиваю отношения с другими? — её голос прозвучал ровно, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Просто твои прежние слова на этом фоне теряют всякий смысл, — парировал он, делая шаг вперёд. — «Не трогай меня», «сохраняй дистанцию» … Звучало убедительно. А теперь? — Не строй из себя ни ревнивца, ни обиженного мальчика, — Мария скрестила руки на груди. — У тебя нет на это никаких прав. Ни тогда, ни сейчас. — А может, я просто сплю и вижу, как эти права получаю? — его голос внезапно сорвался, став тише и резче. — Я рад, что ты тогда меня простила. Но я не рад, что ты просто… исчезла. Вышла за рамки моего круга, но осталась прямо у меня перед глазами. И теперь я вынужден наблюдать, как ты заигрываешь с этим… придурком. Он же просто играет тобой, Мария. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Мария медленно выдохнула, и когда она заговорила снова, в её тоне появились максимально строгие ноты. — Во-первых, я ни с кем не заигрываю. Это раз. А во-вторых, — она сделала шаг навстречу, и её голубые глаза, обычно такие яркие, потемнели из-за тени, — с чего ты взял, что я тоже не могу играть? Не строй из себя святого и наблюдателя. И прекрати следить за мной и за Сириусом. Моя жизнь — не спектакль для твоего личного просмотра. Она не стала ждать ответа, развернулась и пошла прочь, оставив его одного в арочном проёме, где тени уже сгущались, сливаясь с выражением на его лице. Её шаги отдавались чёткими, твёрдыми ударами по камню — ни тени сомнения, ни желания оглянуться. Игра, если это и правда была игра, велась по их правилам. И посторонним зрителям в ней не было места. *** К закату от Мародеров и след простыл. Точнее, они никуда не делись, но суетились как-то особенно: Сириус с Джеймсом нахватали еды с собой ещё во время ужина, Римус же после захода солнца бесследно растворился в тенистых коридорах. Все остальные отнеслись к этому как к обыденности — у них, видимо, свои дела. Марии было не до них. Последние часы перед восходом луны она проводила в состоянии сосредоточенной, почти медитативной тишины — той самой, которую так яростно пытался нарушить Блэк сегодня. Их вечернее отсутствие стало для неё неожиданным, но очень кстати подарком. Она собрала небольшую холщовую сумку: положила туда баночку белой краски, тонкую кисть, круглое карманное зеркальце в серебряной оправе, деревянную расчёску и несколько засушенных цветов, всё ещё хранивших слабый запах лета. Подруги одна за другой уснули. Мария притворилась спящей, выждала, пока их дыхание не стало глубоким и ровным, и тогда бесшумно поднялась. Не переодеваясь — лишь накинула поверх ночной сорочки из тонкого льна длинное белое пальто из овечьей шерсти и надела мягкие замшевые ботинки. Лишняя одежда была бы только помехой: в ритуале нужно предстать перед луной обнажённой душой и телом, открытой и уязвимой. Ночнушка с её простым покроем подходила идеально. Осторожно, как тень, она скользнула по спящим коридорам, минуя портреты и обходя скрипучие половицы. Знание тайных ходов, которыми когда-то похвастался Сириус, теперь сослужило ей службу. И вот она — на узкой тропинке, уводящей вглубь Запретного леса. Ночь встретила её густым, серебристым светом и тишиной, в которой слышалось лишь собственное дыхание да шелест листьев под ногами. В Визжащей хижине в это же время разворачивался иной ритуал — не тихий и светлый, а полный внутренней боли и вынужденной жестокости. — Всё готово. Ты как? — спокойно, но без обычной бравады спросил Джеймс, глядя на Римуса. Тот сидел в углу, согнувшись, и устало вытирал лицо, уже покрытое испариной. Каждый мускул в его теле был напряжён до дрожи. — Да… — выдавил Люпин, даже не открывая глаз. — Спасибо. Что вы… как всегда. — Иначе и быть не может, — отозвался Сириус. Его взгляд скользнул к Питеру, который ёжился у двери. — Хвост, ты всё ещё не привык? Это уже не смешно. — Может… может, я вас подожду здесь… — пролепетал Питер, бледнея. — Никаких «может», — резко отрезал Джеймс, уже следя за тем, как за окном луна начинает наливаться полной, неумолимой силой. — Время. Едва прозвучали эти слова, Джеймс превратился. Не было вспышки, не было борьбы — лишь плавное, почти мгновенное перетекание формы. На его месте теперь стоял величественный олень, мощный и стремительный, с ветвистыми рогами, будто высеченными из тёмного дерева. Сириус последовал за ним без колебаний. Чёрный пёс, крупный и лохматый, встряхнулся, и его умные, острые глаза тут же устремились к Питеру, который всё ещё медлил. Глухое, предупреждающее рычание заставило того вздрогнуть. В тот же момент из угла донесся первый, сдавленный стон — Римус больше не мог сдерживаться. Его тело начало выгибаться, кости — сдвигаться с ужасающим хрустом. Питер, парализованный страхом, наконец пискнул и съёжился в маленькую серую крысу, забившуюся под ближайшую скамью. А потом хижину разорвал вой — нечеловеческий, полный боли и ярости. Оборотень выпрямился во весь рост. И в тот же миг Сохатый бросился вперёд, привлекая к себе внимание, и ринулся прочь из хижины, в ночь. Бродяга рванул следом, на мгновение обернувшись, чтобы убедиться, что чудовище устремилось за ними, а не в сторону замка или отдаленную глубь леса. Они мчались в сторону Запретного леса, уводя его подальше, загоняя в чащу, где он мог бежать, не причиняя вреда никому, кроме деревьев и ночного воздуха. Всё дальше от спящих учеников, дальше от света окон Хогвартса. Их миссия была проста и ужасна: контролировать неконтролируемое. Быть якорем для монстра, в которого каждое полнолуние превращался их друг. Мария ступила на заповедную поляну, ту, что знала лишь она да древние ели. Скинула пальто, ступила босыми ступнями на остриженный морозом мох. Воздух, колючий и серебряный, обвил её тело, но внутри уже пела тихая, звенящая решимость. Она опустилась на колени, достала из холщового мешочка горшочек с белой глиной и провела по земле плотный, ровный круг. Под ликом луны мазки застыли, превратившись в легкое серебристое сияние, в оловянную оправу для чуда. Внутри круга, как по часам, разложила сухоцветы: шалфей для мудрости, полынь для остроты взгляда, тёмные листочки мяты. Поставила перед собой круглое зеркало в оправе из серебра. И подняла глаза к небесной спутнице, залившей поляну молочным, почти осязаемым светом. Пальцы сами потянулись к косе, тяжёлой и туго сплетённой. Начиная распускать её прядь за прядью, Мария запела. Звук родился тише шороха листьев, но набирал силу, становился прозрачным и плотным, как струя ледяного источника. Её голос был сам по себе заклинанием, зовущей нитью. Волны русых, как спелая пшеница при лунном свете, волос упали на плечи. Она взяла старую расчёску, положила зеркало так, чтобы в его глубине слились воедино её бледное, сосредоточенное лицо и сияющий диск луны. Голубизна её глаз вобрала в себя весь ночной свет, больше в них не было ничего — ни сомнений, ни трепета. Тело забыло о холоде, став частью ритуала, частью тишины, что теперь была оглушительной. И тогда прозвучали слова, сложенные в твёрдую, намертво зарифмованную вязь. Голос звенел, ударяясь о зеркальную гладь: Взойди, Луна, небесный страж, Освети путь мой. Дорожкой светлой, нитью прямой, Веди сквозь чащу и покой. Что ждёт впереди — разлук иль встреча, Суженый ль придёт, звуча как намек? Яви судьбы моей чертёж, На ближний путь, на поворот. Обернись зеркальным лучом, Проговори всё наяву. Пусть в отраженье твоём и моём Карта грядущего оживёт. Она не просила — она утверждала. Слова падали в зеркало, как камни в гладь воды, и Мария ждала, когда рябь уляжется и покажет дно. Повторяла строки снова и снова, напевая их на ту же колдовскую мелодию, пока сама не превратилась в часть этого ночного пейзажа — в лесную душу, что вопрошает вечность. Самый важный момент висел в воздухе, зрея, как спелый плод. Тишина между словами стала густой и тяжёлой. И взгляд её, прикованный к слиянию двух светов — лунного и отражённого, — ждал. Ждал знака в глубине стекла. В зеркале, в глубине, зашевелилось едва уловимое подобие пламени — рыжее, трепещущее пятно, лишённое формы и ясности. Знак был непонятен, нечитаем. Мария замерла с тихим удивлением на лице. Она ждала тень суженого, намёк на черты, а не этот беспорядочный, дикий отсвет. Отрыв взгляд от туманного отражения, она услышала шум. Где-то за деревьями, в чащобе, пробежало, затопотало стадо — олени, кабаны, кто знает. А потом, из той же тьмы, меж стволов возникла и застыла большая, тёмная собака. Не волк. Пёс. Его взгляд, желтоватый и пристальный, был устремлён прямо на неё, полон какого-то немого, почти человеческого изумления. Мария не поняла. Просто лесной зверь, подошедший на свет или на запах. Страха не было — лишь смутная надежда, что хоть что-то откликнулось. Она медленно протянула открытую ладонь в его сторону. В глазах Сириуса эта картина была сюрреалистичной и оглушающей. Он отстал от своей дикой, шумной компании, привлечённый тихим пением и странным свечением которое он увидел пробегая мимо. И увидел её. Марию. Сидящую в серебряном кругу, в одной тонкой ночнушке, босую, с распущенными русыми волосами, залитую лунным молоком. Её лицо, обращённое к нему, светилось наивным ожиданием и полным непониманием. Она думала, что он — просто пёс, и звала его, как зовут бездомных дворовых псов. В груди что-то сжалось, перехватило дыхание. Он опешил, застыв в нерешительности. Далекий, нетерпеливый рев Сохатого отозвался в ночи. Он задержался слишком долго. Нельзя было, чтобы она заподозрила, увидела что-то большее в его глазах. Не глядя назад, Сириус резко развернулся и умчался прочь, растворившись в лесной мгле. Девушка вздрогнула, рука опустилась. Она тяжело вздохнула, снова обратившись к зеркалу. Пустота грызла изнутри. Почему? Почему там лишь промелькнуло какое-то бессмысленное пламя, а потом судьба подсунула ей обычную собаку? Нет, её появление — совпадение. По канонам, ответ должен был прийти из зеркала. А там по-прежнему была лишь она, одинокая, и холодная луна. — Милая, — голос её сорвался на шёпот, полный надтреснутой мольбы. — Ответь же. Неужели мне суждено быть одной? Почему здесь… пусто? Она откинула голову, вглядываясь в безучастный лунный лик. Взгляд её был полон горького разочарования. Неужели среди всего этого волшебства, среди древних деревьев и звёзд, её удел — одиночество? Ритуал провалился. Что она сделала не так? Мысли метались, жали, как осы. — Я пришла сюда за судьбой… Неужели моя судьба — это ничто? Или… я всё спугнула? Обернулась не вовремя? Я ничего не понимаю. Слёзы, предательские и горячие, подступили к глазам, заставив лунный свет дробиться в них на тысячи бриллиантовых осколков. — Ну подай хоть знак… хоть что-то… Ответом из дали, из тёмного места, куда умчался пёс, донёсся протяжный, тоскующий вой. Одинокий и непонятный. Мария содрогнулась. Смахнула слезу тыльной стороной ладони, движением резким и почти сердитым. Затем накинула пальто, грубо втиснула ноги в ботинки. Опустилась на колени в ещё не высохший круг, закрыла лицо холодными ладонями. Уверенность, тяжёлым камнем, упала на дно души: судьба в очередной раз отвергла саму возможность любви в её жизни. Она сидела так, не понимая ничего. Не понимая, что неужели судьба только что смотрела на неё жёлтыми глазами из-под тёмных ветвей, и, испугавшись, отступила. Она просидела так ещё долго, пока серый предрассветный свет не начал размывать очертания деревьев. Словно очнувшись, Мария резко вскочила, собрала вещи в холщовый мешок и почти побежала в сторону замка. Внутри было пусто и холодно, будто ритуал выжег все чувства дотла. Надо было успеть до пробуждения подруг, до первых звуков жизни в каменных стенах. Никто не должен был заметить её отсутствия. Она скользила по спящим коридорам, как тень — быстро, бесшумно, прижимаясь к стенам в знакомых местах. Лиса в каменной норе. И вот — резкий рывок, сильная рука, и её втягивают в узкую нишу за гобеленом. Она уже собралась кричать, когда поняла, что её рот плотно закрыт ладонью. — Ты совсем сумасшедшая? Что ты тут в такое время шляешься? — прошипел знакомый голос у самого уха. Мария выдохнула, узнав Сириуса. Казалось, с ним был кто-то ещё — воздух вибрировал от недавнего присутствия, пахло пылью, ночным ветром и чем-то ещё, чужим. Но вокруг него было пусто. Он убрал руку. — Я… гуляла, — брякнула Мария первое, что пришло в голову, инстинктивно запахивая пальто, чтобы скрыть ночнушку, хотя оголенные ноги, мелькнувшие из-под полы, выдавали всё с головой. — А ты что здесь делаешь? — То же, что и ты. Гулял. Думаю, обойдёмся без подробностей, — отрезал он, его взгляд скользнул по её бледному лицу. — А зачем тогда хватаешь, если без подробностей? — Потому что, — он с небрежной усмешкой развернул перед её носом, потрёпанную «Карту Мародёров», — вот тут, буквально в тридцати шагах, уже топчется проснувшийся Филч. Я сам тут от него прятался. Увидел тебя — решил спасти от верной гибели. Благодарить не обязательно. — А где твоя мантия? — вдруг спросила она, вглядываясь в него. Сириус на миг опешил. Они с ребятами шли под мантией-невидимкой, когда заметили её силуэт. Зная, что она сейчас наткнётся на Филча, он на ходу придумал план: Джеймс и Питер идут дальше под мантией, отвлекая подозрения, а он выскальзывает, чтобы провести её обходным путём. Признаться в этом сейчас — значило выдать всех. — А не взял сегодня, — соврал он с лёгкой небрежной ухмылкой. — Пошли уже, сумасшедшая, пока нас реально не словили. С привычной развязностью он схватил её за запястье. Его пальцы были удивительно тёплыми после ночного холода. — Я сама прекрасно хожу. И, как видишь, очень даже быстро и хитро, — попыталась вырваться Мария, но его хватка оказалась крепкой. — Но меня ты не перехитришь, а моих ходов не знаешь. Поэтому не выпендривайся, — он потянул её за собой в сторону тёмной стены. — Но под руку, так уж и быть, тащить не буду. Он шёл чуть впереди, прокладывая путь, она — сзади, едва поспевая. Они сворачивали в немыслимые щели, спускались по забытым лестницам, проходили сквозь, казалось бы, глухие стены. Запомнить этот маршрут было невозможно — он был словно живой, меняющийся. Наконец они оказались у знакомой картины с полной дамой. Сириус буркнул пароль, и они тихо проскользнули в общую гостиную Гриффиндора, где в камине догорали угли. — Ну так? Где же ты гуляла-то? — спросил Сириус, уже с привычной хитрой усмешкой, держа в руке свечу, чтобы разглядеть её лицо. — А ты? — парировала Мария, отводя взгляд. — Ладно, вижу, нормального ответа мы друг от друга не дождёмся, — он пожал плечами и взглянул на часы. — Чёрт, скоро завтрак. Валим спать. — До встречи, гуляка, — бросила она через плечо и почти побежала в сторону женских спален. Сириус ещё несколько минут стоял в почти полной темноте, туша свечу. Его лицо в потухающем свете было озабоченным и задумчивым. Картина с поляны — эта девушка в серебряном кругу, её вопрошающие глаза и протянутая к нему рука — не выходила из головы. Он слышал её шёпот. Чувствовал запах сухих трав и белой глины. Что это вообще было? Мария, вернувшись в спальню, прислонилась к закрытой двери и тяжело вздохнула. Ничего. Ритуал не дал ей ничего важного. Или, может быть, дал, но она оказалась слишком слепа, чтобы это разглядеть? Она была уверена лишь в одном: кроме смутного огня в глубине зеркала, судьба не послала ей никаких знаков. Только вой одинокого пса в ночи, который уже стих. Спать уже не было времени. Мария дождалась первых пробуждений подруг и начала механически собираться. Спать хотелось жутко, всё тело ныло от усталости и ночного холода. Она уже сто раз пожалела, что в отчаянии просидела до рассвета — надо было уходить раньше. Зевая во весь рот, она терла кулаками слипающиеся глаза, кое-как заплетая непослушные волосы в простой хвост. Силы оставались только на то, чтобы стоять вертикально. Подруги, сонно переговариваясь у умывальников, не заметили ничего странного. Они были просто уверены, что Морозова не выспалась, и слава богу, подумала Мария с облегчением. Собравшись, они побрели на завтрак, хотя Марии казалось, что она заснёт прямо за столом, уткнувшись лицом в тарелку. Она безвкусно жевала тост и неохотно мешала ложкой овсянку, постоянно прикрывая глаза в очередном зевке. — Что, ведьма, не спалось? — раздался рядом язвительный, но приглушённый голос. Сириус опустился на скамью напротив, на лице играла привычная насмешливая ухмылка, но под глазами легли тёмные тени. Марии страстно захотелось бросить: «А то ты не знаешь?», но вскрывать тот факт, что она вернулась под утро, было самоубийственно. Она лишь приподняла на него тяжёлые веки. — Ты тоже не особенно свежо выглядишь, — съязвила она в ответ, сделав глоток чёрного как смоль чая. Они оба знали истинную причину своего вида, но промолчали, между ними повисло короткое, полное невысказанного понимания молчание. Марию лишь удивляло, что и Питер с Джеймсом через стол выглядели слегка сонными и не такими буйными, как обычно. Люпина не было вообще — на его месте зияла пустота. Что они учинили прошлой ночью, оставалось загадкой. История Магии добила последние попытки бороться со сном. Сириус с той же вызывающей усмешкой устроился рядом, явно надеясь на продолжение вчерашней игры по доведению Морозовой до состояния белого каления с цветом спелой клубники на лице. Но в Марии не осталось ни единой капли энергии на эту игру. Монотонный, дребезжащий голос профессора Бинса плыл над головами, сливаясь с гулом крови в ушах, и… она уснула. По-настоящему. Аккуратно сложив голову на скрещенные на столе руки, она погрузилась в глубокий, беспробудный сон, не оставлявший шансов на сопротивление. Блэк, сидевший рядом, впервые за урок не улыбался. Веселья не ожидалось. Вместо вечно колючей, готовой к словесной перепалке соседки рядом с ним сидела уставшая девушка, чьё дыхание стало ровным и тихим. Он видел её той ночью, но не предполагал, что она просидит в лесу до рассвета. Теперь, глядя на её бледное, беззащитное во сне лицо, он с холодной ясностью осознал, насколько это было опасно. Если бы они с Римусом не были там в тот момент… Если бы не его внезапное, резкое отступление… Кто знает, чем мог бы обернуться для неё тот волчий взгляд из темноты. Дура, — резко и почти зло пронеслось в голове Сириуса. Но образ — чистой, сияющей под луной, полной какого-то дикого и доверчивого волшебства — не выходил из головы. Это настораживало. Как, впрочем, и сама причина её появления там. На её родине, может, к таким вещам и относились спокойно, но здесь, в Хогвартсе, это было более чем странно. Обычные девочки в лучшем случае тайком варят амортенцию, а не сидят в лесу под полной луной, полуголые, чертя круги и поя заклинания чистым, полным магии голосом. — Мисс Морозова, спать следует по ночам, — раздался над самым ухом сухой, голос профессора Бинса, проплывающий где-то со стороны доски. — Вот как, даже глаза не открыла. Сириус тихо вздохнул, отложив перо. — Мистер Блэк, позаботьтесь о пробуждении своей однокурсницы, — добавил призрак, и его фигура медленно растворилась в стене. Делать этого категорически не хотелось. Спящего человека и змея не жалит — в её безмятежном, глубоком дыхании было что-то хрупкое. Но если это продолжится, то профессор не успокоится и будет капать на мозги. Он положил руку ей на спину, между лопаток, и слегка потряс, наклонившись так, что губы почти коснулись её уха. — Ведьма, просыпайся, — произнёс он с привычной небрежностью, но в голосе пробилась едва уловимая, несвойственная ему нота — нечто вроде понимания или даже досадливой бережности. Мария нехотя открыла глаза после нескольких таких толчков. И снова эта морда перед лицом. Второй день подряд его было слишком много. — Я... — Уснула, да. Бинс ругается. Надо вставать, — вздохнув, констатировал Сириус, отстраняясь и давая ей пространство. Мария выпрямилась, вытирая лицо ладонями, пытаясь согнать тяжёлые остатки сна. Но тело было неподъёмным. Спустя минут двадцать её голова снова начала клониться, веки слипаться. Сириус в эти моменты отвлекал её уже привычным способом — лёгким тычком в бок локтем, подталкиванием ноги под столом, щелчком по тыльной стороне ладони. Каждое касание, обычно раздражающее, сейчас выводило её не в ярость, а в лёгкое, смущённое пробуждение. — Всё, всё, я не сплю, — бормотала она, снова выпрямляясь. К концу урока, когда звонок уже был близок, Блэк, к её удивлению, дал совет без привычной издёвки, почти по-деловому: — Иди проспись. Это явно лучше, чем клевать носом на всех парах. — Но... — От одного пропущенного дня мир не рухнет, — перебил он, понизив голос. — Подойди к Лили. Скажи, что плохо себя чувствуешь или не выспалась. Она, как староста, замолвит словечко у преподавателей. Мария послушно кивнула, слишком уставшая, чтобы спорить. — Попробую... Она подошла к Лили, которая уже собирала книги, с глазами, полными тяжёлого сна. — Лили, можно я поднимусь в башню и просплюсь? Я почему-то ужасно неважно себя чувствую. — Да, я заметила, — встревоженно отозвалась Эванс, внимательно взглянув на подругу. — Конечно, беги. Я что-нибудь придумаю, поговорю с профессорами. — Ты лучшая, — прошептала Мария и, импульсивно, впервые за всё время их общения, коротко и крепко обняла Лили, прежде чем побрести в сторону гриффиндорской башни. Пустая общая комната встретила её приглушённым светом, пробивавшимся сквозь облака и цветные витражи. Тишина была густой и благословенной. Скинув мантию, она переоделась в мягкую, старую футболку и пижамные штаны, ощутив невероятное облегчение. Не раздеваясь дальше, она бухнулась на кровать, уткнулась лицом в прохладную подушку и провалилась в сон мгновенно и без остатка, как в тёмные, тёплые воды. Снаружи доносились лишь редкие голоса и шум ветра в башенных окнах, но ничто уже не могло её разбудить. Сон Марии был глубоким и ясным, но при этом странно логичным, будто её собственное подсознание пыталось выстроить разрозненные кусочки мозаики. Лес вокруг был знакомым, но преображённым. Луна висела низко и огромно, но от неё исходило не холодное сияние, а мягкое, почти солнечное тепло. Воздух был густым и сладким, пахло цветущей липой и нагретой за день землёй. Под её босыми ногами шелестела не жухлая осенняя трава, а сочный, изумрудный ковёр, и где-то в ветвях старого дуба угукала сова, и это угуканье звучало как одобрение. Она шла по поляне, которая теперь казалась не местом таинственного ритуала, а частью её самого сокровенного дома. Всё было на своих местах, но словно слишком идеальное. Мария подошла к ручью — он бурлил и искрился, полный жизни. Она опустила в воду ногу и ощутила приятную, почти телесную теплоту, окутывающую кожу. «Как же дивно», — прошептала она на родном языке, и слова, такие знакомые, звучали здесь как часть пейзажа. — «Та же земля, но вся в ласке. Луна, неужели ты решила мне наконец что-то объяснить? Не намёком, а прямо?» В ответ свет будто сгустился, заиграв бликами на поверхности воды. И в этот миг что-то дрогнуло. Тепло отступило, сменившись знакомым, колючим холодом. Трава пожелтела, листья окрасились в багрянец. Наступил тот самый конец сентября. И из-за ствола кривой берёзы, бесшумно, вышел Он. Тот самый чёрный пёс. Он стоял, не двигаясь, и его янтарные глаза были прикованы к ней. «Опять ты, — мысленно вздохнула Мария, но без прежнего раздражения. Теперь это было больше похоже на усталое узнавание. — Непонятный знак. Как и тот огонь…» Во сне мысль об огне не давала явных знаков, её учили не боятся огня, пламя для их семьи перестало быть страхом много лет назад. Значит, наверное, это что-то хорошее? Мари не понимала к чему здесь огонь, но и в мысли не прокрадывалось что это знак опасности. «Огонь можно понять, — продолжала она размышлять уже во сне, подходя к зверю. — Он ждёт. Где-то. Но ты…» Её руки сами потянулись к нему. В реальности она бы замерла в нерешительности, но здесь, в этой правдивой лжи сновидения, не было места страху. Пальцы утонули в его шерсти. Она ожидала найти что-то колючее, дикое, но шерсть оказалась неожиданно гладкой, густой и тёплой, как хорошо выделанная кожа старой книги. Пёс не отпрянул. Он позволил ей прикасаться, и его умный, оценивающий взгляд изучал её лицо. В этих глазах не было простого звериного ума — в них светилось знание, почти человеческое, но более простое и прямое. «Может, жизнь просто хочет подарить мне собаку? — тихо предположила она, почёсывая его за ухом. Зверь наклонил голову, явно наслаждаясь. — И поэтому ты здесь? Просто… как обещание чего-то верного?» Образ большого пса странным образом успокаивал, даже когда вокруг снова переменилась погода, вернув внезапный холод. Пёс, почувствовав недоумение в её мыслях, сделал несколько шагов к опушке и обернулся, словно приглашая. И Мария пошла за ним. Она шла по спящему осеннему лесу, но больше не чувствовала холода. Было странное, сонное спокойствие и растущее внутри понимание: эти два знака — неуправляемый, огонь и этот молчаливый, сильный страж — были возможно двумя сторонами одной медали, а может означали и две разных цели, со своим смыслом. Что-то надвигалось. Что-то, что могло принести тепло. И что-то… или кто-то… уже стоял на пути, наблюдая из темноты. Лес вокруг был тихим, но эта тишина была не пустой, а насыщенной, будто воздух гудел от незвучащей ноты, от не произнесённого вслух вопроса, ответ на который ей и предстояло найти — и во сне, и наяву. Она шла, и сон медленно начал рассеиваться, оставляя после себя не ясность, а твёрдое, тяжёлое чувство: игра только начинается, и она, сама того не ведая, уже в центре доски.