Любой конец - это хорошее начало

Гостиная Слизерина тонула в глубоких, бархатистых сумерках. Единственным источником света был огромный камин, чьё неровное, живое пламя отбрасывало на стены, обитые тёмно-зелёным бархатом, причудливые танцующие тени. Они скользили по старинным портретам основателей и извивались в резных арках потолка, словно пытаясь сбежать вглубь замка. Воздух был тяжёл и насыщен: горьковатый дымок от трубки, пряный аромат дорогого парфюма и острый запах огневиски, оставшейся на дне хрустальных бокалов. Вокруг камина, погружённые в мягкие глубины чёрных кожаных диванов, замерли пять силуэтов. Их низкие голоса едва нарушали тишину, смешиваясь с тихим потрескиванием поленьев. – Крауч придёт? – Да, мы его звали, – отозвался Эйвери, лениво вращая в пальцах пустой бокал. Его взгляд скользнул к Эвану Розье, задавшему вопрос. – Замечательно, – тот лишь кивнул, уставившись на огонь. – А к чему это вообще весь сбор? – вполголоса спросил Регулус Блэк. Он сидел чуть в стороне, в почтительной, но отстранённой позе, будто наблюдал за спектаклем, а не участвовал в нём. – К тому, что скучно, – резко начал Эйвери, обводя взглядом остальных. – Хочется что-то поделать. Или обсудить. Например, то, как эти идиоты с Гриффиндора каждый день посягают на нашу честь. Эти их шутки, подколки… Я хочу отомстить уже всем им, а не только одной этой дуре. Учитывая, что с планом нам велели повременить… Хотя я готов хоть сейчас облить её грязью. И ещё твой брат, честно, Блэк – первый в списке тех, кого я готов придушить. – Сириус? Тебя так выводит Сириус? – Регулус усмехнулся, но в его глазах не было веселья. – В таком случае спешу огорчить: ты ему уже проиграл. Всё, чем он живёт, – это выводить из себя таких, как мы. А ты уже на пороге убийства. Главное, не показывай ему этого. Посмеётся в лицо и в ладоши захлопает. Меньше внимания – и они сами отвяжутся. – Ты это Снейпу расскажи, – проворчал кто-то. – Вы глупо поступаете, когда ввязываетесь в эти словесные перепалки, – холодно парировал Регулус. – Либо умейте держать голову высоко и не злиться после, либо не лезьте вовсе. – Ой, посмотрите, я – Регулус, я такой умный и рассудительный! – съязвил Эйвери, передразнивая его. – Именно так, – Блэк лишь пожал плечами, его лицо в полумгле оставалось невозмутимым. Разговор захлебнулся, будто отрезанный ножом, когда тяжёлая дверь гостиной бесшумно отворилась. В проёме возникли две фигуры: сутулая, с жирными чёрными волосами – Северус Снейп, и другая – поджарая, с острыми чертами и взглядом, в котором читалось скорее любопытство, чем желание быть здесь. Барти Крауч-младший. Он медленно обвёл взглядом собравшихся, его губы чуть тронула кривая усмешка. – Ну, я здесь. Что хотели? Не дожидаясь приглашения, он опустился в свободное кресло напротив дивана, небрежно закинув ногу на ногу. Поза говорила о показном расслаблении, но напряжённые пальцы, барабанившие по подлокотнику, выдавали другое. – Ничего особенного. Просто провести вечер в приятной компании, – с напускной лёгкостью сказал Розье. – Давно не общались, Крауч. – Давно, – спокойно, почти монотонно отозвался Барти. – Меня, значит, позвали поболтать о бытие? – Ну, да. Почему нет? – Розье вставил свою очередную фразу, наклоняясь вперёд. Его глаза блеснули в свете огня. – Ты вполне интересный собеседник. Конфликтов у нас не было, чтобы не общаться. – Допустим, – Крауч сделал паузу, изучая их лица. – Хотя что-то подсказывает мне, что вы не из тех, кто собирает компанию для светских бесед. В воздухе повисло напряжение. Эйвери не выдержал первым, его лицо расплылось в хитрой, вызывающей ухмылке. – Ладно, попался. Скажи, ты слышал что-нибудь о непростительных заклинаниях? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный, как лезвие. Барти Крауч-младший замер на секунду, а затем тихо, беззвучно рассмеялся. В его смехе не было ни капли веселья. – Я идеально знаю всю программу по Тёмным искусствам, Эйвери. Конечно, я знаю, что это такое, – он медленно выпрямился в кресле, и его взгляд стал пронзительным, ледяным. – Я же не малолетний ребёнок, чтобы не понимать, о чём ты спрашиваешь на самом деле. – В таком случае ты ещё более прекрасный собеседник, чем я ожидал, – сказал Розье, томно поправляя прядь светлых волос. Его голос стал сладким, заговорщицким. – А не хочешь с нами их… опробовать? Теория теорией, но ведь любопытно же, как оно на деле. – И потом отбыть жизнь в Азкабане? Блестящая идея. Вы совсем с ума посходили? – Крауч фыркнул, но в его смехе прозвучала не только насмешка, а что-то близкое к азарту. – На ком? На каком-нибудь испуганном младшекурснике? Или, может, на той же Морозовой, которая только и делает, что над вами смеётся? Эффектно, но глупо. – Забудь про Азкабан, – спокойно, будто обсуждал погоду, парировал Розье. – Никто ничего не узнает. Разумеется, на людях было бы эффектно, но… непрактично. Опасно. – Он сделал паузу, давая словам осесть. – Но даже без заклинаний, Крауч, было бы круто, если бы ты был в нашей компании. Ты умный. Рассудительный. Не горячишься, как некоторые. Ты нам нужен. – Нужен? – Барти вытянул слово, и его глаза, узкие и пронзительные, как у хищной птицы, метнулись от Розье к молчаливому Снейпу, а затем к отстранённому Регулусу. В этом слове он уловил тот самый скрытый смысл, ради которого всё и затевалось. – В наших… кругах, – Розье произнёс это с особой значимостью, – такие способные люди, как ты, ценятся чрезвычайно высоко. Ты ведь понимаешь, о чём я. Поэтому я буду искренне рад, если ты присоединишься к нашей скромной компании. Это открывает определённые перспективы. Даёт реальную силу. Ту, что не найти в учебниках. Крауч медленно откинулся в кресле. Пламя камина отразилось в его зрачках двумя жёсткими точками. Он больше не улыбался. Его лицо стало маской холодной, расчётливой заинтересованности. Палец по-прежнему отстукивал немую дробь по коже кресла, но теперь ритм был размеренным, обдумывающим. – Интересно, – наконец произнёс он, и в его голосе не осталось ни капли прежней насмешливости. Он подпер голову рукой, продолжая изучать их. – Но я, пожалуй, подумаю над вашим… предложением. Всё-таки подобные шаги требуют взвешенного решения, не так ли? – Вот этой рассудительностью ты и ценен, – с тихим торжеством констатировал Розье. – А насчёт Морозовой… Ты же с ней, вроде, общался? – Сидели однажды за одной партой на зельеварении, – пожал плечами Крауч. – Девчонка не без мозгов, это да. Но лезет с расспросами. Надоедливая. – «Не без мозгов» … – Эйвери фыркнул, выражая всем видом глубочайшее презрение. – Дура она конченная, просто языком молотит. – Дура, – тихо, но чётко повторил Регулус, заставив всех замолчать, – которая вертит вашими эмоциями, как ей вздумается. Если она окончательно споётся с моим братом – что тогда будете делать? Волосы на себе рвать начнёте? – Да заткнись ты уже! – вырвалось у Мальсибера, и его щёки, и без того розовые от огневиски, залились густым багровым румянцем. Он ненавидел, когда его выставляли дураком, особенно перед новичком. – Чего ты её защищаешь, как нянька? – Я защищаю то, что осталось от вашего достоинства, – ледяным тоном возразил Регулус. – Чтобы вы не велись, как последние щенки, на каждую брошенную кость. Это просто смешно. – Не могу не согласиться, – неожиданно вставил Крауч. Его голос прозвучал как аналитический доклад. – На этой неделе, пока вы держали паузу, они немного успокоились. Но стоит вам ввязаться в перепалку и начать злиться… Особенно ты, Мальсибер. У тебя лицо заливается краской, как у первокурсника. Выглядит это… непрофессионально. – Ой, да? – Мальсибер ядовито усмехнулся, пытаясь скрыть смущение, но краска со лба не сходила. – А я посмотрю, какое лицо будет у этой Морозовой, когда я какую-нибудь её подруженьку, ту же Макдональд, например, в коридоре задержу. Хочется мне одно заклятье на ней попробовать. Очень уж она визглива. – Ну вот, опять, – Регулус с отвращением покачал головой, будто наблюдал за примитивным ритуалом. – В мире полно вещей, достойных внимания и сил. А вы концентрируетесь на кучке гриффиндорских выскочек. – Можно подойти к вопросу стратегически, – спокойно предложил Крауч, и в его голосе впервые появились нотки живого, почти научного любопытства. – Отвлечь Блэка. Лишить её самой громкой поддержки. Разве он раньше не флиртовал с Люсиндой Толкеллот? С нашей, со слизерина? Связь уже была, осталось её возобновить. Надо лишь направить его энергию в другое, более увлекательное русло. Уверен, мысль о чём-то более… конкретном и взаимовыгодном, чем простое хихиканье с новенькой приятельницей, покажется ему куда интереснее. Предложение повисло в воздухе. Эйвери медленно ухмыльнулся, уловив намёк. Регулус же скептически приподнял бровь. – Толкеллот? – переспросил он, и в его голосе прозвучало лёгкое пренебрежение. – Она себе на уме. Вряд ли захочет быть просто пешкой в твоей игре. – А она и не будет пешкой, – парировал Крауч, – она будет заинтересованной стороной. У неё свои причины недолюбливать ту компанию. Это взаимовыгодное партнёрство, Блэк. И намного изящнее, чем твои призывы игнорировать их. Мы просто… создадим ему более заманчивую альтернативу. – А почему Морозовой вообще должно быть не наплевать? – с искренним, почти академическим интересом переспросил Розье, поворачиваясь к Краучу. – Если Блэк начнёт уделять внимание Толкеллот, что ей? Она, в конце концов, не его девушка. Просто приятельница, если это вообще так. – Наплевать – может, и да, – согласился Крауч, пожимая плечами. – Но мы-то ведь не для того, чтобы задеть её чувства, правда? Наша цель – просто удалить его из её ближайшего окружения. Создать вакуум. Оставить без самой громкой, самой заметной поддержки. Когда рядом нет того, кто смеётся громче всех и лезет в драку первым, даже самая острый язык становится… менее опасным. И ты чувствуешь себя куда более уязвимым. – У нас на неё и так есть план, – мрачно напомнил Эйвери, – но его, как ты знаешь, отложили. До лучших времён. – Именно, – кивнул Крауч с холодной усмешкой. – А это – безотлагательные меры. Пассивная агрессия. Мы ничего не ломаем, мы просто… перенаправляем внимание. И почему бы не использовать для этого то, что уже есть под рукой? Толкеллот нам ничего не стоит, а эффект может быть значительным. – В этом есть смысл, – после паузы сказал Розье, его взгляд стал рассеянным, будто он уже просчитывал возможные развития событий. – Не атака, а… стратегическое маневрирование. Мне нравится. – А я всё ещё считаю, что вы придаёте этой Морозовой слишком много значения, – устало заметил Регулус, но уже без прежнего жара. В его тоне сквозило скорее смирение с неизбежным глупым ритуалом, который совершали его однокурсники. – Возможно, – не стал спорить Крауч. – Но раз уж вы тратите на неё энергию, то тратьте её с умом. Пусть это будет холодный расчёт, а не горячая злоба. Первое – гораздо эффективнее и… респектабельнее. В углу, не произнеся ни слова, Северус Снейп наблюдал за дискуссией. Его тёмные глаза, отражающие огонь камина, скользнули с расчетливого лица Крауча на разгорячённое лицо Мальсибера, а затем на отстранённый профиль Регулуса. Уголок его рта дёрнулся в едва уловимой, понимающей гримасе. Он видел разницу в подходах. Видел, как Крауч, едва переступив порог их круга, уже не просто участвовал в их мстительных фантазиях, а систематизировал их, превращал в план. Это было интересно. Возможно, даже многообещающе. Спустя некоторое время в гостиную, как будто почувствовав, что о ней говорят, вошла Люсинда Толкеллот. Её появление было иным – не скрытным, как у Крауча, а демонстративным. Она остановилась у края света, отбрасываемого камином, позволяя огню поиграть в её идеально уложенных бледно-золотых волосах. – Если вы меня позвали не для того, чтобы просто восхититься мной, то это бессмысленная трата моего времени, – заявила она, её голос был холодным и мелодичным, а губы тронула высокомерная усмешка. – Ты, без сомнения, прекрасна, Люсинда, никто с этим и не спорит, – начал Розье с подобострастной улыбкой, которая не дотягивала до глаз. – Мы думаем о деле, которое может быть и тебе приятно. Не хочешь усугубить жизнь Марии Морозовой? – Каким образом? – Люсинда медленно провела взглядом по собравшимся, явно оценивая их. – Ну, например, лишить её самого шумного защитника, – вступил Эйвери. – Если Сириус Блэк переключит своё внимание на кого-то другого, его свора сразу станет менее… активной в её поддержке. – На кого? На меня? – Люсинда скривила губы, будто почувствовала неприятный запах. – Этот напыщенный гриффиндорский ублюдок теперь и дышать в мою сторону не станет. Он слишком занят своим новым хобби – изображать из себя рыцаря для этой болтуньи. – Но между вами раньше проскакивало нечто большее, чем просто слова, – мягко, но настойчиво вставил Крауч. Его аналитический тон, в отличие от льстивого тона Розье, казалось, задел её иначе. – Он тебе явно нравился. Это можно использовать. – А ты откуда что знаешь, зазнайка? – Люсинда резко повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул холодный огонь. – Иди сам её и охмуряй, раз такой умный стратег. Я плевать хотела на ваши мелкие игры. Сидеть за одним столом с Блэком – ниже моего достоинства. А то, что ты назвал флиртом, было всего лишь игрой. Забавой для моего самолюбия. Не более. В наступившей тишине прозвучал спокойный, почти безразличный голос Регулуса. – Или – для его. Люсинда замерла. Её высокомерная маска дрогнула на долю секунды, обнажив что-то острое и уязвимое под ней. – Ты хочешь сказать, что я была ведомой? – выдохнула она, и её голос стал тише, но опаснее. Каждое слово было отточенным лезвием. Регулус встретил её взгляд, не моргнув. В его тёмных глазах не было ни злорадства, ни вызова – лишь констатация факта, которую он считал очевидной. – Да. Атмосфера в гостиной стал напряженной, словно вот вот сюда ударит молния. Люсинда Толкеллот выпрямилась во весь рост. Её лицо снова стало бесстрастным и холодным, как ледяная гладь. – Вы все тут такие жалкие, – произнесла она с леденящим презрением, окинув взглядом всю компанию. – Планируете мелкие пакости, потому что не можете ничего добиться по-настоящему. Не тратьте на меня больше своё время. И не смейте приписывать мне свои жалкие фантазии. Она развернулась и вышла из круга света, её шаги по каменному полу были отчётливы и быстры. Тяжёлая дверь закрылась за ней почти бесшумно, но в тишине, что осталась после неё, этот звук прозвучал оглушительно. План, который казался таким изящным и холодным, только что разбился о каменную стену её гордости. – Пф, да и пожалуйста, – фыркнул Розье, когда дверь закрылась, отмахиваясь от исчезнувшей фигуры Толкеллот, будто от назойливой мухи. – Её потеря. Значит, будем думать иначе. Разговор после её ухода потек по привычным руслам: снова поплыли жалобы на преподавателей, обсуждение последних слухов из Министерства, циничные оценки однокурсников. Но негласной осью, вокруг которой всё вращалось, оставался он – Барти Крауч-младший, молчаливый и наблюдательный. Его присутствие висело в воздухе неразрешенным вопросом. И когда беседа на минуту затихла, Розье, не меняя развязной позы, вернулся к главному. Его взгляд, на этот раз без притворной сладости, упёрся в Барти. – Так что, Барти? Решил? Будешь с нами? Настоящими товарищами? Все взгляды разом сфокусировались на Крауче. Эйвери приподнял бровь, Снейп замер, не отрывая глаз от пламени, Регулус с холодным любопытством ждал ответа. Барти сделал медленный глоток из почти пустого бокала, давая напряжению нарасти. Уголки его губ дрогнули в той самой тонкой, неуловимой усмешке, которая никого не обнадёживала, но и не отталкивала окончательно. – Я же сказал – подумаю, – повторил он, и в его голосе звучало насмешливое, почти ласковое упрямство. – Торопить меня – не в ваших интересах. Он наслаждался этим. Обстановка, которую они так старательно создавали – этот мрак, эта таинственность, это ощущение избранного круга, – его откровенно тешила. Лесть, пусть и грубая, пусть и корыстная, падала на почву, иссушенную годами тотального безразличия. Барти Крауч-младший, сын человека, видевшего в нём лишь продолжение фамилии, потенциальную угрозу репутации, всю жизнь искал хоть какое-то признание. Ему было уже плевать, из чьих уст оно исходит – из уст льстивых, жестоких мальчишек, мечтающих о тёмной славе, оказалось куда приятнее, чем ледяное молчание отца. В их словах, в их внимании было то самое тепло, которого он был лишён. Греться у этого костра, пусть даже костёр был разожжён из подозрительных поленьев, было сладко и ново. Но он не был дураком. Стратег, как он сам себя мысленно обозначил, не бросается в омут с головой. Он даст им повисеть на этом «подумаю». Пусть понервничают, пусть ещё постараются его заинтересовать. Чёткого ответа он не дал. И не даст. Не сейчас. Власть – вот что он впервые почувствовал, сидя в этом кресле. И он не собирался выпускать её так просто. Тишина после его слов была густой и многозначительной. Розье лишь хмыкнул, делая вид, что его такой ответ устраивает, но в глазах мелькнула тень досады. Они привыкли к более быстрым, более пламенным обращениям в свою веру — как у Эйвери или Мальсибера. Эта холодная, расчётливая неопределённость была для них в новинку. – Думай, конечно, – бросил Эйвери, уже обращаясь к остальным, словно пытаясь вернуть ускользающий контроль над атмосферой. – Только не передумай в сторону скуки. С нами скучно не бывает. Разговор продолжился, но энергия в нём изменилась. Присутствие Крауча, его молчаливая оговорка «подумаю», висела в воздухе незримым вызовом. Они всё ещё пытались произвести впечатление, но теперь это было менее естественно, более напыщенно. Регулус, наблюдавший за этим со своей обычной отстранённостью, ловил едва заметные изменения. Барти же откинулся в кресле, став снова больше наблюдателем, чем участником. Его мысли работали безостановочно. В их лести была опасная, опьяняющая искренность. Они действительно видели в нём того, кем он хотел быть — умного, холодного, стоящего выше мелких склок. Не Барти-неудачника, не разочарования своего отца, а силу. Потенциал. «Признание, — думал он, следя, как свет огня играет на гранях его бокала. — Оно ведь не обязано быть чистым. Его можно взять любыми руками. Даже этими». И в этой тёплой, мрачной комнате, в кругу тех, кого общество уже начало с опаской называть будущей проблемой, Барти Крауч-младший впервые почувствовал не просто интерес, а жажду. Жажду доказать — себе, отцу, всему миру — что его оценка важна. Что его выбор будет иметь вес. А они… они давали ему эту платформу. Они были готовы стать его инструментом так же, как он становился их целью. Внезапно Северус Снейп, до этого молчавший почти всё время, тихо спросил, обращаясь скорее к пространству, чем к конкретному человеку: – Крауч. А что ты думаешь о принципе нерушимой клятвы? Теоретически, конечно. Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Все взгляды снова приковались к Барти. Это был уже не тест на знания, а зондирование почвы для чего-то гораздо более серьёзного. Барти медленно повернул голову в сторону Снейпа. В его взгляде снова вспыхнула аналитическая искра, которая затмевал даже отблески камина. – Теоретически, – начал он, растягивая слова, – это самый совершенный и самый страшный вид магии. Она не поражает тело. Она поражает саму суть выбора. Человека заключает в клетку не кто-то другой, а его собственная воля, обёрнутая в силу заклятья. Красиво. И абсолютно. Он сделал паузу, позволив им впитать смысл. – А практически… это вопрос абсолютного доверия. Или абсолютной власти. В гостиной Слизерина воцарилась тишина, в которой было слышно лишь треск огня. И в этой тишине, без единого громкого слова, Барти Крауч-младший сделал свой первый, неуловимый, но необратимый шаг вглубь тени. *** Большой зал гудел привычным утренним гомоном, который лишь подчеркивал однообразный стук октябрьского ливня по высоким витражным окнам. Замок утонул в серых тонах и сыром холоде, но под сводами зала царило своё, шумное тепло. Мария, окончательно сблизившись с подругами за этот месяц, чувствовала себя частью этого гриффиндорского островка как никогда раньше. Их доверие стало надежным причалом в море школьных тревог и шепчущихся коридоров. Сириус Блэк, как и всегда, считал своим долгом нарушить это идиллическое спокойствие. Его «дурацкая игра» давно перешла от словесных перепалок к чему-то более изощрённому и невыносимому — к случайным, но нарочитым прикосновениям, которые выбивали Марию из колеи куда эффективнее любых насмешек. И этот дождливый день, судя по его самоуверенной походке и привычно хитрой ухмылке, не должен был стать исключением. Мария мирно доедала овсянку, слушая, как Марлин и Лили спорят о достоинствах разных марок чернил для пергамента, когда за её спиной раздался характерный шорох мантии и чуть слышный смешок. Она даже не обернулась, но мышцы спины непроизвольно напряглись в ожидании. — Предупреждаю, Блэк, если ты сейчас «случайно» обольёшь меня соком или устроишь ещё какой-нибудь тактильный инцидент, я пришью твои рукава к скамье самым перманентным-заклятьем, какое найду, — сказала она ровным, предупредительным тоном, не отрываясь от тоста. — О, какая прозорливость и жестокость! — Сириус с грацией хищника опустился на скамью прямо напротив, но так, что его колено под столом неизбежно оказалось в опасной близости от её ног. Его серые глаза блестели азартом охотника, почуявшего слабину. — Я же всего хотел поздороваться. По-дружески. И, словно для демонстрации, он протянул руку через стол, будто для рукопожатия. Мария, машинально потянувшись ответить, в последний момент одёрнула ладонь, но его пальцы всё равно скользнули по её костяшкам — быстро, легко, на грани случайности. От этого мимолётного касания по спине пробежали мурашки, а щёки предательски вспыхнули. — Видишь? Всё культурно, — с невинным видом заключил он, откидываясь на спинку скамьи. — Ты сама всё усложняешь, Морозова. Сразу мысли какие-то о «тактильных инцидентах». — Он произнёс это с таким сладким притворным недоумением, что у Марии закипело внутри. — Потому что для тебя «поздороваться» это целый спектакль с неизбежным физическим контактом, — огрызнулась она, стараясь сосредоточиться на чашке чая. — Как будто ты не знаешь, что между людьми существует понятие личного пространства. — Пространство, говоришь? — Сириус приподнял бровь, и его взгляд скользнул по ней, будто измеряя дистанцию. — Интересно. А на лекции по истории магии, когда ты заснула, личное пространство заканчивалось где? Потому что мне пришлось тебя будить, и, кажется, я слегка нарушил его границы. По необходимости, разумеется, Он снова наклонился вперёд, опираясь локтем о стол, и сократил и без того маленькую дистанцию между ними. От него пахло дождём, дымом из камина и чем-то ещё, сугубо своим — дерзким и беспокойным. Мария почувствовала, как её сердце сделало нелепый толчок. Она отодвинулась, насколько позволяла скамья. — Необходимость — это громко сказано. Ты мог просто крикнуть. — И разбудить пол аудитории? Нет уж, я гуманнее, — он усмехнулся, и его рука, лежащая на столе, небрежно потянулась к сахарнице. По пути мизинец снова, казалось бы, совершенно случайно, задел её запястье. Мария дёрнула руку, как от ожога. Под столом её нога непроизвольно дёрнулась, наткнувшись на его голень. Она ожидала, что он отстранится, но он, наоборот, чуть наклонил колено, мягко зажав её ступню между своих ног на секунду, прежде чем освободить. — Осторожнее, — сказал он тихо, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Сириус, — вмешалась Лили, положив нож на тарелку со звуком, полным укора. — Хватит. Она же завтракает. — А я что делаю? — Сириус развёл руками с видом невинной жертвы. — Сижу. Разговариваю. Соблюдаю все правила приличия. Если мисс Морозова воспринимает каждое случайное движение как покушение на её неприкосновенность, это, знаешь ли, больше говорит о её сознании, чем о моих намерениях. «Случайное движение». Это было худшее. Он мастерски превращал явную провокацию в невинную случайность, оставляя её в дурацком положении той, кто «слишком остро всё воспринимает и чувствует себя центром земли». Мария чувствовала, как гнев и смущение борются внутри, окрашивая её лицо в тот самый предательский румянец, которого он, несомненно, и добивался. — Знаешь, что, — сказала она, вставая. Её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрдо. — Держи своё «личное пространство». И свои «случайности». У меня сегодня и без них хватает дел. Она взяла свою сумку, чтобы обойти стол подальше от него. Проходя мимо, она была вынуждена протиснуться между его спиной и спинкой соседней скамьи. Он в этот момент «случайно» откинулся назад, и его плечо мягко, но ощутимо упёрлось ей в бок, на миг задержав её. Его дыхание коснулось её шеи. — Прости, — пробормотал он, не звуча ни капли сожаления. — Тесно. – И небрежно развел руками. Мария не ответила. Она выскользнула из ловушки и направилась к выходу, чувствуя на спине его пристальный, довольный взгляд. Её кожа в том месте, где коснулось его плечо, будто горела. — Он невыносим! — выдохнула она уже в коридоре, догоняя Лили и Марлин. — Зато предсказуем, — с усмешкой сказала Марлин, поправляя сумку на плече. — Как дождь в октябре. Просто знай, что в радиусе метра от него личное пространство отменяется. И морально готовься к лёгким тактильным манёврам. — Это не манёвры, это… терроризм! — фыркнула Мария, но внутри всё ещё колотилось. Лили покачала головой, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — Он просто нашёл твою кнопку. И нажимает на неё. Постоянно. Потому что видит, что она работает. И в этом была самая неприятная правда. Кнопка работала. И Сириус Блэк, этот невыносимый, проницательный, вездесущий Сириус Блэк, знал это лучше кого бы то ни было. Ливень за окном бил в стёкла с новой силой, и Мария подумала, что сегодняшний день, вопреки всей своей серой обыденности, сулит ещё немало таких же «случайных» столкновений. И главный их источник, конечно, будет по-прежнему он. Заходя в подземный класс зельеварения, Мария, ещё не остывшая от утреннего «тактильного терроризма», сразу выбрала самое безопасное, на её взгляд, убежище — свободное место рядом с Барти Краучем-младшим. Он сидел один, его острый, недоверчивый профиль был погружён в изучение рецепта, а атмосфера вокруг него висела ледяным, незримым барьером. Идеально. — Не против? — бросила она, уже раскладывая свои вещи на соседнем столе, не дожидаясь приглашения. Крауч медленно поднял на неё взгляд, в его светлых глазах мелькнула тень холодного любопытства, а затем — привычного расчёта. — Ты, как обычно, вероломно игнорируешь все нормы появления и приличия, — холодно отрезал он. — Но, учитывая твоё текущее… положение беглеца, не вижу проблем. Оставайся. Тишина — бонус. В углу класса Люсинда Толкеллот наблюдала за этой сценой, и на её губах расплылась хитрая, понимающая улыбка. Ирония судьбы, — думала она, вспоминая тот разговор в гостиной. Они хотели отгородить Марию от Сириуса, подсунув ему её, Люсинду. А в итоге Морозова сама бежит от Блэка — прямиком к другому слизеринцу, да ещё к такому неоднозначному, как Крауч. Забавно. Сириус, войдя следом и мгновенно оценив обстановку, сделал преувеличенно оскорблённое лицо. Он подошёл к их столу, уперев руки в боки. — Морозова, это жестоко. Лучше бы к Маркусу подсела, он хоть вздыхает театрально. А ты предпочла слизеринское высокомерие моему обществу? Я глубоко уязвлён. — Ой, ой, ой, иди уже, — отмахнулась Мария, стараясь звучать небрежно, но внутренне наслаждаясь хоть крошечным перевесом. Она видела, как его глаза сузились — ему не понравилось, что контроль над ситуацией слегка ускользнул. Крауч, не отрываясь от своего котла, усмехнулся одним уголком рта. — Можешь устроиться рядом с Толкеллот, Блэк, — сказал он, кивнув в сторону блондинки. — Она, вон, одна скучает. Будете квиты: ты — от отвергнутого сидения, она — от общественного остракизма. Мария бросила на Барти укоризненный взгляд. Он, как всегда, мастерски вбрасывал деструктивное предложение, сохраняя маску беспристрастности. Сириус же симулировал приступ тошноты, гримасничая. — Спасибо, нет, у меня аллергия на дешёвый парфюм и высокомерные взгляды, — огрызнулся он и, с преувеличенным достоинством, проследовал к свободному месту в другом конце класса. Люсинда, услышав это, лишь приподняла тонко очерченную бровь. Её пальцы, будто сами собой, вывели на клочке пергамента несколько строк. Она ловко сложила записку и, поймав момент, когда Слизнорт восхищался чьим-то котлом, отправила её коротким, точным взмахом палочки. Бумажный самолётик бесшумно приземлился прямо перед Сириусом. Он развернул её. Кривой, изящный почерк гласил: «А раньше тебя от меня не тошнило. Новая игрушка больше интересна?» Сириус, прочитав, громко, почти вызывающе рассмеялся — коротким, дерзким смехом, который заставил нескольких одноклассников обернуться. Он не стал ничего писать в ответ. Просто скомкал записку и бросил её в общую кучу мусора, где та тут же самоликвидировалась с маленькой дымной вспышкой. Но усмешка не сошла с его лица. Для него это и правда была пока что лишь игра. Сложная, увлекательная игра, которая тешила его самолюбие, потому что он чувствовал — держит нити. Мария краснела, вздрагивала, уворачивалась — реагировала. Он полностью контролировал градус напряжения. Насколько далеко он зайдет? Он ещё сам не решил. Пока не надоест. Пока эта ведьма с её вызовами и неожиданными манёврами (вроде сегодняшней посадки к Краучу) продолжала быть самым занятным развлечением в этом учебном году. А что будет потом… потом видно будет. Главное — правила устанавливал он. Так он считал. А Мария, измеряя точное количество порошка рога улитки, краем глаза видела его смех. И чувствовала, как тихое, ясное раздражение накрывает её с головой. Он смеялся. Над всем этим. Над ней, над Толкеллот, над этой всей глупой ситуацией. И от этой мысли становилось одновременно не по себе и… дьявольски азартно. Потому что если это игра, то в любой игре можно не только проиграть, но и изменить правила. Или перестать играть вообще. Но для этого нужен был свой, неожиданный ход. А она его пока не видела. Обеденный зал бурлил голосами и звоном посуды, когда Мария, следуя за потоком студентов, оказалась в дверном проёме прямо за спиной Эйвери. Тот неспешно разглядывал стол своего факультета, явно выбирая, куда пристроиться, и полностью перекрывал узкий проход. — Ты можешь, наконец, пройти и шевелиться хоть немного быстрее, — не сдержалась Мария, ёрзая у него за спиной. Её голос прозвучал резко, срываясь на знакомую раздражённую нотку к впереди стоящему ненавистному парню. Эйвери медленно обернулся, и его лицо расплылось в гадкой, самодовольной ухмылке. — О, столовая. И опять ты. Как назойливая пищащая крыса, которая везде лезет под ноги. Вокруг уже начали оборачиваться. Кто-то из гриффиндорцев фыркнул: «О, опять начинается». Воздух наэлектризовался ожиданием очередного спектакля. — В тебя что, давно ничего тяжёлого и твёрдого не кидали? — парировала Мария, пытаясь обойти его сбоку. Её терпение лопнуло, и ей было плевать на приличия. Она сделала шаг вперёд, но в тот же миг Эйвери, сохраняя бесстрастное выражение лица, ловко и почти незаметно подставил ногу. Мария, не ожидавшая подлости в такой открытой форме, споткнулась и полетела вперёд, не успев даже выставить руки. Глухой шлепок тела о каменный пол прозвучал на удивление громко. На секунду в зале воцарилась тишина, а затем её разорвал сдержанный, но от этого ещё более унизительный смех — в общей мере со стороны слизеринских столов. — Позорище, — с наслаждением констатировал Эйвери, глядя сверху вниз на распластавшуюся фигуру. Он даже не потрудился сделать вид, что это не он. С самодовольной усмешкой он перешагнул через неё и неспешно направился к своим. Мария, глотая ком унижения и ярости, поднялась на колени, а затем на ноги. Щёки пылали огнём, в ушах звенело, а нос отдавал тупой, ноющей болью. Она отряхивала мантию, избегая смотреть в глаза тем, кто смеялся. — Придурок! — крикнула она ему вслед, но её голос, обычно такой звонкий, прозвучал сдавленно и немного гнусаво. Она плюхнулась на своё обычное место рядом с подругами, яростно теребя переносицу. — Всё в порядке? Не сломала? — встревоженно спросила Лили, наклоняясь к ней. В её зелёных глазах читались и забота, и досада от этой публичной, грязной сцены. — Вроде нет, — буркнула Мария, опустив голову, чтобы спрятать не только боль, но и предательскую влагу, выступившую на глазах от злости и унижения. — Просто ушибла. И до чёртиков облажалась. Из-за стола напротив на неё смотрел Сириус. Его лицо было странно непроницаемым. Ни обычной насмешки, ни даже оживлённого интереса. Просто взгляд, тяжёлый и оценивающий, будто он видел не просто падение, а нечто большее — первую настоящую трещину в той броне дерзости, которую она так старательно выстраивала. Он что-то тихо сказал Джеймсу, и тот перестал смеяться, лишь покачал головой. А в дальнем конце зала, за слизеринским столом, Регулус Блэк, наблюдавший за этим, чуть заметно вздохнул и отвернулся к своей тарелке. Глупо. Предсказуемо. И, как всегда, эффективно в своей низости. Он ловил на себе одобрительный взгляд Розье и отвечал на него ледяным, ничего не выражающим кивком. Но внутри всё сжималось от отвращения. От них. От себя. От этой неизбежной грязи, в которую они все погружались всё глубже. Останавливаться на достигнутом Эйвери не хотелось. Наконец-то он почувствовал настоящее, сладкое наслаждение от её публичного унижения, и ему этого показалось мало. За обедом, не понижая голоса и не оглядываясь на возможных свидетелей, он выпалил, обращаясь к Розье: — А почему бы нам не пустить слух про её семейку прямо сейчас? — Какой слух? — тут же, с деланным любопытством, встряла Люсинда Толкеллот, поднимая тонкую идеально вырисованную бровь. Она не знала о чем идет речь, — но обожание скандала взяло верх над осторожностью. Эван Розье, встретившись с Эйвери взглядом, понял его без слов. Это было против прямых указаний старших — «ждать, не торопиться». Но разве небольшая, преждевременная порция яда могла помешать их большому плану? Наоборот, это лишь размягчит почву. — Да так, у нашей восточной принцессы за плечами не такая уж светлая и пушистая история, — с лёгкой усмешкой начал он, наклоняясь к Люсинде, но говорил достаточно громко, чтобы слышали за соседними столами. — Оказывается, её милые предки не только костёрки водили. Целую магловскую деревню спалили, с женщинами и детьми. Семейная традиция, видимо. Он поведал ту самую историю, искажённую и приукрашенную до гротеска, наблюдая, как лицо Толкеллот озаряется не просто интересом, а восторженной, ядовитой радостью. — О, её же драгоценная подружонка-грязнокровка просто изойдёт от страха и гнева! — прошептала она, и в её глазах вспыхнули искорки предвкушения. — Как замечательно. Люсинда не стала терять времени. Ещё до конца обеда она, словно пчёлка, собирающая ядовитую пыльцу, облетела нескольких самых болтливых и влиятельных подружек из своего факультета и Когтеврана. Шёпотом, с многозначительными взглядами, она поделилась «жуткой тайной». А те, в свою очередь, уже к полднику несли её дальше — в библиотеку, в оранжереи, на тренировку по квиддичу. Слух обрастал новыми ужасающими деталями с каждой передачей. Барти Крауч наблюдал за этой спешной, лихорадочной деятельностью со своей обычной холодной отстранённостью. Уголок его рта дёргался в лёгкой, презрительной усмешке. Это было глупо. Непродуманно. Слишком по-детски. Они нарушали все принципы постепенности и скрытности, на которых настаивали старшие. Но со стороны… это было дико занятно. Как эксперимент: посмотреть, как одна искра, брошенная в сухую солому школьных сплетен, превращается в неуправляемый пожар. Он сидел в углу общей гостиной Слизерина, делая вид, что читает, и ловил обрывки фраз: «...да, вся деревня...», «...огнём, представляешь?», «...и она, наверное, тоже может...». К вечеру слух, словно ядовитый туман, заполонил коридоры Хогвартса. Он витал в воздухе, перемешиваясь с запахом воска и старого камня. «...слышала, у Морозовой в роду были мраккультисты...» «...мне Флинт сказал, что её прадед самолично...» «...и она, наверное, не просто так с огнём на ты...» Шёпот следовал за Марией от Большого зала до гриффиндорской башни. На неё показывали пальцами, когда думали, что она не видит. Встречные однокурсники отводили глаза или, наоборот, смотрели слишком пристально. Даже некоторые преподаватели, проходя мимо, бросали на неё непроницаемые, тяжёлые взгляды. Словно невидимая стена начала вырастать между ней и остальным миром. И эта стена была сложена из полуправды, откровенной лжи и того самого, древнего человеческого страха перед тем, кто «не такой». Импульсивная, глупая спешка Эйвери и Розье сработала с пугающей эффективностью. Почва для большого плана была не просто размягчена — она превратилась в зыбкое, ненадёжное болото, готовое поглотить её целиком. Розье перехватил их в узком, каменном коридоре, ведущем к оранжереям. Его фигура заблокировала путь, а на лице играла неподдельная, ядовитая радость. — Ну что, Эванс? Дошли уже слухи до твоих магловских ушей? — почти пропел он, обращаясь к Лили, но его взгляд прилип к бледному лицу Марии. — Это, в первую очередь, именно что слухи, Розье, — холодно отрезала Лили, делая шаг вперед, будто пытаясь закрыть собой подругу. — Грязные и лживые. — Ой, да ну? — Розье притворно удивился, прикладывая руку к груди. — Морозова, а ты что, так и не посвятила свою лучшую подружку в семейные хроники? Как нехорошо. Дружба должна строиться на доверии. Мария стояла будто вкопанная. В горле пересохло, а в ушах гудело. Она чувствовала на себе взгляды не только Розье, но и подруг — Лили, Марлин, Алисы. Взгляды, в которых читался уже не просто интерес, а тревожный вопрос. Она была как загнанный зверь, не видящий выхода. — Ну же, — настаивал Розье, его голос стал сладким и ядовитым. — Расскажи. Скажи, как тебе стыдно за прошлое своей семьи. Поделись историей. Всем будет так… познавательно. «Стыдно». Это слово сработало как спичка, брошенная в бензин. Всё, что копилось за вторую половину дня — шепотки, косые взгляды, его подлые ухмылки, сегодняшнее падение — вспыхнуло в её душе жутчайшей, всепоглощающей агрессией. Всё внутри сжалось в тугой, раскалённый узел. — С чего ты взял, что мне стыдно за эту историю? — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной, металлической чёткостью, что Розье на миг отступил на шаг. Она сама сделала шаг вперёд. — Так это… — Лили невольно ахнула, и её глаза расширились от ужаса и непонимания. Не отрицать? Не опровергать? К ним уже подходили другие ученики, привлечённые напряжёнными голосами. Образовался небольшой полукруг. — Так тебе не стыдно? — Розье быстро оправился, и его лицо исказилось уже не маской насмешки, а настоящим, диким удовольствием. Он попал в цель. — Может, тогда в нашу компанию вступишь? Раз ты согласна с такой… борьбой за чистоту. У нас ценят решительность. — В ваш змеиный клуб я никогда не вступлю, — выплюнула Мария, и каждое слово было как удар ножом. — А не стыдно мне потому, что это моя семья. Да, гнев овладел ими тогда. Да, была месть. Но это не сделало их злобными на всю жизнь! Ты не знаешь, что было до этого! Ты не знаешь, как они горели! Ты вообще не имеешь права пересказывать эту историю, не знаю, откуда ты её выкопал, но я… Он резко перебил её, сияя торжеством: — Сожжёшь меня? — и широко, победно улыбнулся. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая пауза. Мария не моргнула. Голубые её глаза, обычно такие яркие, потемнели до цвета грозовой тучи. — Если понадобится, — прошептала она так, что слышно стало каждому в наступившей тишине, — спалю к чёртовой матери вашу гостиную. И без всякой магии. Одной искры хватит. Она дышала неровно, грудь высоко поднималась под мантией. В её тоне не было истерики или пустой бравады — только холодная, сокрушительная уверность и ярость, копившаяся, возможно, поколениями. — Ну же, — Розье развёл руками, обращаясь к зрителям, к подругам Марии. — Вот. Ваша подруга. С радостью слушайте, как она оправдывает убийство. Ты лицемерка, Мария. Ты же нам всё время рассказываешь, какие мы плохие, а сама-то защищаешь тех, кто забрал около сотни жизней. Это смешно. И страшно наверное, да?. Он посмотрел на Лили, на её побелевшее лицо, на растерянную Марлин, и его улыбка стала совсем широкой. Он добился своего. Он не просто оскорбил её — он заставил её показать клыки. И эти клыки были куда страшнее, чем он мог предположить. Но главное — он показал их всем. И теперь её друзьям предстояло решить, что страшнее: слухи о прошлом или настоящее, живое пламя в глазах той, с кем они делили стол и смеялись. - Так глядишь и вас за оплошность какую-нибудь придушит – сказал тот и смеясь ушел, ему даже подтверждать эти слухи не пришлось, она сделала все сама. Лили, ошарашенная и бледная, смотрела на Марию, будто впервые видела её. В её зелёных глазах бушевал ураган: недоверие, разочарование, страх и попытка понять. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. — Мне… мне нужно всё это переварить, — наконец выдавила она, и её голос прозвучал чужим, сдавленным. Она резко развернулась и почти побежала прочь по коридору, её рыжие волосы мелькнули за поворотом как знамя отступничества. Марлин и Алиса метнулись следом, бросив на Марию один-единственный, растерянный взгляд — в нём не было злобы, но было недоумение, граничащее с отчуждением. И этого было достаточно. Силы и ярость, подпитывавшие её секунду назад, покинули Марию разом, словно кто-то выдернул пробку. Ноги стали ватными. В ушах зазвенела зловещая тишина, заглушающая даже отдалённые звуки замка. Всё, что осталось, — это ледяной, тошнотворный страх, заполнивший всё внутри. Как? Что? Почему? Откуда? Вопросы, лишённые ответов, бились в голове, как пойманные птицы о стекло. Она не помнила, как побрела прочь, не видя пути. Ноги сами понесли её вглубь знакомых, но теперь казавшихся чужими, коридоров, пока она не наткнулась на укромный угол — нишу за ветхой гобеленовой драпировкой, где пыль висела в луче слабого света из узкого окна. Здесь она сползла по холодному камню стены на пол, обхватила колени руками и прижалась лицом к коленям, стараясь стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Вот она. Вся её дружба, всё доверие, что она с таким трудом, шаг за шагом, выстраивала эти недели. Рассыпалась в прах за один вечер. От неё отвернулись. Не выслушали до конца, не попытались понять контекст — просто «переваривали информацию», что на самом деле означало отступление, побег от сложности, от её сложности. Это было невыносимо больно. Острая, режущая боль, хуже любого физического ушиба. Она правда не считала свою семью — ту, что жила в её воспоминаниях, в историях деда, в тёплых руках бабушки — исчадиями зла. Она знала ту историю целиком. Знала про ту ночь, когда загорелся их дом. Знала про крики, про потерю, про детскую травму, оставшуюся шрамом на поколениях. Она понимала, что месть — это плохо. Что нельзя оправдать одно зло другим. Но в её голове это не были картинки из учебника по этике. Это были её кровь, её плоть, её корни, опалённые тем самым огнём. Она не могла отречься от них просто потому, что это стало неудобно. Не могла назвать их монстрами, зная, как её прабабушка потом каждую ночь просыпалась в слезах от одного запаха гари, как её прадед до конца дней не мог зажечь камин, не содрогнувшись. И теперь эти самые корни, эта боль, переплавившаяся в силу, становились её клеймом. Шёпот в коридорах превращался в громкий, обвинительный гул. Она слышала его даже в тишине своего угла. Слова Розье звенели в ушах: «Ты лицемерка». Она сидела, зарывшись лицом в колени, и старалась дышать ровно, но дыхание срывалось на предательские, беззвучные рыдания. Она не плакала. Она просто сжималась в комок, пытаясь удержать внутри всё — и боль, и ярость, и этот всепоглощающий страх одиночества, которое теперь казалось её единственным уделом. Камень под ней был холодным. Пыль щекотала нос. А где-то там, за гобеленом, жизнь Хогвартса текла дальше, уже без неё. Она вернулась в гостиную Гриффиндора, ощущая на себе тяжесть десятков взглядов — любопытных, сочувствующих, осуждающих. Не меняя выражения, она натянула капюшон мантии на голову, словно пытаясь создать хоть какую-то физическую преграду между собой и этим миром, и прошла сквозь комнату, не останавливаясь, прямо в девичью спальню. Ни вопросов, ни разговоров. Ничего. Войдя, она сразу задернула плотные пологи вокруг своей кровати, создав подобие кокона. Плюхнулась на матрас плашмя, уткнулась лицом в подушку и натянула её на голову, стараясь заглушить не только звуки, но и само существование всего вокруг. Только здесь, в этой тканевой пещере, пахнущей домашним мылом и её собственным шампунем, она могла хоть на секунду почувствовать иллюзию безопасности. Подруги заходили — она слышала их осторожные шаги, чувствовала колебания воздуха у полога. Они молча стояли несколько мгновений, а затем так же молча уходили, не находя слов. Их растерянность была понятна, но Марии было всё равно. Она бы на их месте встала стеной за друга сразу, не раздумывая, а уж потом, наедине, разбиралась бы в сути истории. Защитила бы честь, а вопросы задала позже. Но они… они просто ушли. Повернулись и ушли. Странно, что в коридоре она не встретила Сириуса. Сейчас, пожалуй, это было к лучшему — его насмешливый, всё видящий взгляд стал бы последней каплей. Сон не шёл. Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки. Далеко за полночь она сидела на кровати, обхватив колени, и тихо, безнадёжно рыдала. Слёзы текли ручьями, её трясло мелкой дрожью, а в горле стоял тяжёлый, болезненный ком. Она старалась не шуметь, закусывая губу, чтобы никто не услышал её слабости. Было до ужаса страшно. Она обнимала себя за плечи, но это не помогало — внутри всё дрожало от холода и беспомощности. Бежать было некуда. И самое ужасное — не было видно конца этому давлению. Как долго они будут её травить? Дни? Недели? До самого выпуска? В гостиной Слизерина, в привычном полумраке, освещённом лишь углями в камине, снова собрались те же фигуры. Но атмосфера была иной — не тайное ликование, а напряжённый разбор. — И что? — холодным, ровным голосом начал Регулус, не глядя на остальных. — К чему привела ваша импровизированная спешка? Просто пустить слух? Без подготовки, без сигнала, без согласования? Вы ведёте себя как идиоты. Ради сиюминутного чувства превосходства вы нарушили весь идеальный, многоходовый план. Это ребячество. Сейчас она просто загнана в угол. Запрётся в своей комнате, будет лизать раны, и всё. Эффект — тактический, мимолётный. Стратегически вы всё испортили. — Ой, да плевать, когда было пускать эти слухи! — отмахнулся Розье, но в его голосе уже звучала лёгкая оборонительная нота. — Потом её покалечат в любом случае. Я думаю, и без их выверенного плана можно добиться того же. Главное, что сейчас она, помимо всей этой истории, ещё и защищает свою «семейку» вслух. Сама себя выставила сторонницей тёмных дел. Идеально. — Очень приятно видеть, как она с небес падает в нашу грязную реальность, — с мрачным удовлетворением добавил Эйвери, попивая огневиски. — Сегодняшний вечер стоил того. Крауча не было. Он отправился по своим делам, посчитав обсуждение этого спонтанного, эмоционального маневра пустой тратой времени. Глупость, даже интересная, всё равно оставалась глупостью. А он предпочитал наблюдать за умными играми. Они не стали дальше спорить друг с другом и просто разошлись по комнатам. В комнате Мародёров царил непривычный хаос — не от беспорядка, а от накала споров. Воздух был густым от невысказанного напряжения. — И как на это вообще реагировать? — Джеймс нервно провёл рукой по волосам, сминая и без того взъерошенные пряди. — Странная история. Я знал, что она… ну, необычная. Но чтобы настолько… — Поттер, твой отец никогда бы не связался с плохой семьёй, — уверенно парировал Сириус, развалившись на своей кровати с видом полного безразличия, которое не обманывало никого. — Всё это — грязный слух. Слизеринцы запустили его специально, чтобы её добить. И все, как стадо баранов, повелись. — Но, Бродяга, она же защищала их, — мягко, но настойчиво заметил Джеймс. — Не отрицала, а именно защищала. Со всей яростью. — Так у них принято! — Сириус отмахнулся, но в его голосе прозвучала непривычная горячность. — У неё свои понятия о семье и чести. Из неё раздули чудовище, будто она дочь самого Гриндевальда, а не обычная девчонка с континента. — Просто интересно, — Джеймс прищурился, изучая друга. — Вы просто друг с другом игрались и шутили, без даже намека на дружбу, да и тебе обычно на все плевать. А теперь ты встал грудью на защиту. Что-то изменилось? Сириус замер на секунду. Вопрос висел в воздухе. Что изменилось? Возможно, то, как она стояла там, в коридоре — загнанная, но не сломленная. Как огонь в её глазах горел не просто злостью, а чем-то глубже. Как это всеобщее осуждение напоминало ему слишком знакомое чувство — быть загнанным в угол только за то, кто ты есть. Но признаваться в этом вслух? Ни за что. — Потому что меня бесит, как эти слизеринские ублюдки внезапно начали верховодить мнениями всей школы, — выпалил он, и в голосе зазвучала искренняя, кипящая злость. — Пустили слушок — и все, как послушные болванчики, набросились. Это же бред, блять! Мы что, тоже будем как все — тыкать в неё пальцами, не разобравшись? Наша с ней игра — это одно. Это честно. А это — грязно. — Я согласен, — тихо, но чётко сказал Римус, откладывая книгу. Его лицо было серьёзным и усталым. — Нас это не должно касаться. Она никогда не вела себя как плохой или злой человек. Наоборот. — Просто Лили… её так напугала эта история, — вздохнул Джеймс, снова возвращаясь к исходной точке своих переживаний. — Особенно после того, как Мария начала их оправдывать. Это… странно. — Твоей Эванс надо перестать принимать всё на свой счёт, — резко оборвал Сириус. — Речь о её прапрадедах, Поттер. Ты представляешь, сколько лет прошло? Сотня, если не больше. Она своими действиями здесь, сейчас, показала, что не мраккультистка. А вы все судите по каким-то древним сказкам, которые Розье под соусом пересказал. Он встал и резко дернул штору на окне, будто пытаясь отгородиться не только от ночи, но и от этого разговора. В его движениях читалось раздражение, выходящее за рамки привычного цинизма. Он защищал её. И это уже не вписывалось в рамки их прежней, обоюдной игры в кошки-мышки. Но признаваться в этом, даже самому себе, он не собирался. Пока что он мог списать всё на ненависть к слизеринцам и отвращение к стадному мышлению. И это было безопаснее. Гораздо безопаснее.