Любой конец - это хорошее начало

Очередным утром Марии в комнате не оказалось. Её кровать была заправлена с необычной, почти военной аккуратностью, но сама она словно испарилась. — Мы уже пять дней живём в полном хаосе, — прошипела Марлин, с силой швыряя в сумку учебник по зельеварению. — Сколько ещё мы будем сидеть и думать о том, что «надо бы с ней поговорить»? Она исчезла. Просто. Её вечно нигде нет — с утра куда-то уходит и возвращается тихо и под ночь, когда мы уже спим. — Ты права, — тихо отозвалась Алиса, глядя на пустую кровать Марии. — Мы поступили… довольно подло. Но вся эта ситуация — она пугающая. Эти слухи, её реакция… Это было слишком. Лили сидела на краю своей кровати, молча заплетая волосы. В её движениях не было обычной уверенности. Разговор с Джеймсом в библиотеке накануне висел в воздухе тяжёлым, но чётким осознанием. Днём ранее, в библиотеке. — Слушай, — тихо начал Джеймс, отодвигая стопку книг о лунных циклах. — Может, ты всё же с ней обо всём поговоришь? Я вижу, ты сама себя грызёшь. Тебе тяжело, а я… я переживаю. Лили сжала пергамент в руках. — Да как я с ней заговорю, Джеймс? Я испугалась тогда. Мне стыдно за то, что я просто ушла, но тот её гнев… он меня напугал. Ты просто не слышал, как она их защищала. Это же не Сириус, который плевать хотел на грехи своей семьи. Это наоборот — она вцепилась в их историю, будто это её собственная кожа. — Блэков мы знаем. Хорошо знаем, — мягко сказал Джеймс. — А её семью — нет. И мне, честно, плевать, что там правда, а что нет. Я переживаю за тебя и твоё состояние. Тебя терзает куча чувств, и от этого тебе плохо. Это для меня важно. И если разговор с ней тебя хоть как-то успокоит — лучше это сделать. Хочешь, вместе пойдём? Он обнял её за плечи, положив подбородок на её макушку. Лили прижалась к нему, чувствуя, как знакомое тепло и спокойствие растекаются по напряжённой спине. Он был прав. Разговор был нужен. Хотя бы для её собственного морального спокойствия. Вернувшись в настоящее, Лили наконец подняла голову. Её взгляд был твёрдым. — Вы правы. Мы ждём слишком долго. Сегодня мы её находим. Где бы она ни пряталась. Мария же в это время действительно пряталась. Не в потайных комнатах или глухих углах библиотеки, а на самой верхней площадке Северной башни, куда редко забирались даже привидения. Она сидела, прижавшись спиной к холодным камням, и смотрела, как октябрьский ветер рвёт серые облака в клочья. За три дня её лицо стало до жути уставшим, глаза — глубже и темнее. Она не плакала. Она просто была одна, и это одиночество начало приобретать форму брони. Хрупкой, но своей. Она слышала шепотки в коридорах, видела, как от неё шарахаются первокурсники. Она даже видела, как Крауч однажды мельком бросил на неё оценивающий взгляд — не сочувствующий, а аналитический, будто изучал, как долго образец сохраняет форму под давлением. Сириуса она избегала особенно тщательно. Инстинкт подсказывал, что его реакция будет самой непредсказуемой — то ли очередной колкостью, то ли чем-то ещё, к чему она была не готова. А в гостиной Слизерина Регулус с холодным удовлетворением констатировал: — Видите? Ваша спешка дала обратный эффект. Она не сломалась. Она ушла вглубь себя. Теперь до неё ещё труднее будет достучаться — и нам, и всем остальным. Розье что-то буркнул про «время работает на нас», но уже без прежней уверенности. Хаос, который они посеяли, начал жить своей жизнью, и контролировать его становилось всё сложнее. И где-то в этом напряжённом, зыбком равновесии между поиском и бегством, между раскаянием и гневом, назревало неизбежное столкновение. Лили и подруги вышли на поиски. Мария, чувствуя, что её уединение вот-вот будет нарушено, впервые за три дня пошевелилась, собираясь сменить укрытие. Их пути должны были пересечься — вопрос был только в том, что прозвучит первым: извинение или обвинение. Мария все это время даже на занятиях не появлялась, никто не понимал, где она пропадает. Слухи утихли вместе с ее пропажей. Словно она под мантией невидимкой прячется от посторонних глаз. Выходя из своего укрытия, Мария шла, оглядываясь по сторонам, как загнанный зверь. Капюшон по-прежнему был натянут на голову, скрывая лицо. Глаза, опухшие и красные от недосыпа и слёз, ногти, обгрызенные до боли от навязчивого нервного напряжения, растрёпанная, давно не переплетавшаяся коса — всё выдавало в ней человека на грани. Она искала очередной потайной угол, и, резко завернув за поворот, буквально столкнулась с Барти Краучем. Увидев знакомое, бледное лицо, она инстинктивно резко развернулась, чтобы уйти. — Расслабься, я не буду тебя трогать, — отрезал он ровным, лишённым эмоций голосом. Мария остановилась, но не обернулась и не ответила. — Забавно, — усмехнулся Барти, и в его голосе прозвучало не злорадство, а скорее научное разочарование. — Я думал, ты более… вероломна. А тебя так легко вывели из игры. Не впечатляет. — Не вижу смысла бороться со сплетнями, — фыркнула она, всё ещё стоя к нему спиной. Голос был хриплым от долгого неиспользования. — Если причина сплетен исчезает из поля зрения надолго, то и тема становится неинтересной. Людям нужен зрелищный крах, а не тихое отсутствие. — Хм, — он издал короткий, одобрительный звук. — Занятная тактика. И долго собираешься практиковать это стратегическое исчезновение? — Сколько захочу, — отрезала Мария и, не прощаясь, направилась прочь — к кабинету профессора Леклерк. Письмо с лаконичной просьбой зайти лежало у неё в кармане уже сутки. Идеальный до тошноты и тревоги кабинет профессора по Защите от Тёмных Искусств встретил её гробовой тишиной. На столе, вопреки всему, стояла тарелка с тёплым пирогом, кусок сыра и дымящаяся кружка кофе. В воздухе витал едва уловимый запах старой бумаги и строгой дисциплины. Профессор Леклерк вошла с привычным звоном идеально отполированных каблуков. — Вы уже здесь. Садитесь. — Простите, профессор, за прогулы, — пробормотала Мария, не садясь. — Вас не было пять дней, Мария, — поправила её Леклерк, занимая место за столом. Её взгляд, полный холодной и конструктивной аналитики, изучал ученицу. — Я слышала историю, курсирующую по школьным коридорам. И спешу отметить: ваше избегание не является решением проблемы. Бегством делу не поможешь. Как и сознательным голоданием. — Она слегка пододвинула тарелку. — Это не мне. Это вам. Мария была в шоке. Аманда Леклерк всегда казалась воплощением холодной, бесчувственной эффективности, душной до идеальности во всём, что касается порядка. А теперь она не только вызвала её, но и… проявляла заботу? Пусть и в такой сухой, отстранённой манере. — Зачем вы меня позвали? — спросила Мария, всё ещё не решаясь прикоснуться к еде. — Чтобы убедиться, что вы живы и в относительном порядке, — отчеканила Леклерк. Слова могли бы звучать тепло, но были наполнены привычной, отрешённой холодностью. Однако во взгляде профессора читалась неподдельная озабоченность. — Я и профессор МакГонагалл этим весьма обеспокоены. С авторами этой… глупой истории я уже говорила. Я не защищаю вас лично. Я исхожу из принципа, что ни один ученик не заслуживает такой организованной травли. Плюс это — вопиющее нарушение внутренней дисциплины. А это, как вы знаете, я ненавижу больше всего на свете. — Зато вот как всех это сплотило, — иронично, с горькой усмешкой ответила Мария, наконец взяв пирог. — Никогда в школе такой дружной работы не наблюдалось. – она чуть запнулась - Но большое спасибо…. Вам и профессору МакГонагалл. — Мы — преподаватели. Наша задача давать вам не только знания по определённому предмету, — сказала Леклерк, и в её голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее человеческую усталость. — Перестаньте бегать и прятаться по углам, Мария. Повторюсь — это не поможет. Морозова тяжело вздохнула, откусывая пирог. — Да, наверное. Но меня уже и так ненавидят. — Пусть ненавидят. Пусть любят. Это их чувства, — холодно парировала профессор. — Они не должны влиять на ваше физическое здоровье и качество жизни. Это — базовое правило выживания в любой социальной среде, особенно столь токсичной, как школьная. Мария молча доедала пирог, запивая его горьким, крепким кофе. Вкус был почти забытым ощущением нормальности. — Спасибо. Ещё раз. — Не за что, — Леклерк кивнула, собирая разбросанные по столу пергаменты. — И будьте добры, появитесь завтра на моём уроке. В надлежащем виде и с выполненным домашним заданием. Изоляция — это возможно и тактика. Но образование — это обязанность. Мария вышла из кабинета, чувствуя странную смесь унижения и облегчения. Кто-то заметил. Кто-то, пусть и в такой ледяной, административной манере, вмешался. Её стратегия тотального избегания была раскритикована профессионалом. И, что самое удивительное, в этой критике было больше здравого смысла, чем во всей её отчаянной ярости или в страхе подруг. Она поправила капюшон, но уже не натягивала его так отчаянно на лицо. Завтра на урок. Это был приказ. И, возможно, первый шаг обратно — из тени в свет, каким бы ослепительно-враждебным он ни был. Накинув сверху тёплое пальто, Мария отправилась к хижине Кеттелбера. Это место стало еще одним её убежищем последние дни. Профессор, вечно занятый и не слишком любящий возиться с подопечными вне уроков, лишь пожимал плечами, видя, как она добровольно берёт на себя все хлопоты — кормление, уборку, расчёсывание и даже лечение мелких ран. Ему это было лишь на руку. Животные, в свою очередь, отвечали ей безмолвной благодарностью и спокойствием, которое так ценила её измотанная душа. Казалось, в хижине никогда не было так чисто и ухоженно. Здесь, среди тёплого запаха сена, шерсти и трав, слова профессора Леклерк обретали вес, но выходить из тени сегодня она всё равно не хотела. Не сейчас. Сириус в это время метался в нерешительности. Он видел её метку на Карте Мародёров — одинокую точку с именем «Мария Морозова», то замирающую у хижины, то перемещающуюся по дальним коридорам. Он мог найти её в любой момент. Но не шёл. Вопрос «зачем?» висел в воздухе, не находя ответа. Джеймс, повлияв на Лили, дал первый ход в этой затянувшейся игре, но Сириус не знал, каким должен быть его следующий. Лили с девушками обошли все мыслимые места, не зная, где искать. Занятия, комната, обед — везде пусто. Словно она научилась питаться тенями и воздухом, лишь бы не попадаться на глаза. Хотя найти её было проще простого — нужно было лишь захотеть увидеть не то, что на поверхности. Но Мария делала всё, чтобы это стало сложным. Ночью она иногда прокрадывалась в общую гостиную Гриффиндора и сидела у камина, замирая при любом шорохе и снова возвращаясь к огню, когда тишина уплотнялась. Огонь успокаивал её — может, это было родовым, а может, просто человеческим. Пять долгих дней она скрывалась в тени, избегая всех. В глубине души всё ещё теплилась детская, наивная надежда — её найдут. Обнимут. Поговорят. Но этого не произошло. И она, смирившись, начала учиться жить в одиночестве, как учатся ходить с переломом — медленно, болезненно, но неизбежно. На Истории Магии снова пустовало одно место. — Подскажите, а долго мисс Морозова будет отсутствовать? — прозвучал парящий где-то у потолка монотонный голос профессора Бинса. — Наверное, думает, как поджечь Хогвартс, — громко, на всю аудиторию, рассмеялся Эйвери. — Смотри, чтоб тебя самого нигде не подпалили, Эйвери, — фыркнул Сириус, не глядя в его сторону. Терпение лопнуло. — Может, я сам лично помогу. Количество геля на твоей причёске придаст огню отличную силу. — Блэк? Ты решил встать на сторону той, у которой предки маглов пожгли? — вступил Розье, его голос звенел ядовитым весельем. — Ревнуешь, Эван? — Сириус повернулся к нему, и на его лице играла опасная, беззубая улыбка. — А то вас-то я всех ненавижу, а тут вдруг за Морозову вступился. Непорядок, да? — Так, успокойтесь, — прозвучал над ними сухой, бесстрастный голос призрака. — Нет её и нет, хорошо. Сама потом будет объясняться. Начинаем занятие. Сириус откинулся на спинку стула, внутренне удовлетворённый. Он отбился чёткими словами, хотя в душе рвался вмазать им по лицу — просто чтобы стереть эти самодовольные ухмылки. Он и сам не понимал, с чего ввязался в эту защиту. Но перед глазами всё ещё стояла та картина — девушка в серебряном кругу под луной, такая чужая и такая настоящая. И её отсутствие стало дырой в привычном распорядке дня. Без их взаимных подколок и шуток, без её вспыхивающих щёк и огрызающихся ответов обычные уроки стали пресными, будто из еды убрали все специи. Скука стала непривычно громкой. И он начал понимать, что эта «игра» стала чем-то большим, чем просто развлечение. Она стала частью его обыденности. А сейчас этой части не хватало. Управившись в хижине, Мария направилась на очередную скитальческую прогулку по окрестностям замка. Она осознавала, что где-то там, за толстыми стенами, кипела обычная школьная жизнь: уроки, смех, споры. А она тут — как изгнанница, призрак, которого все предпочли либо избегать, либо стараться задеть еще сильнее. В такие моменты особенно остро хотелось к родителям. Но писать им было нельзя — отец, Александр Морозов, примчался бы в Хогвартс в тот же день и устроил скандал такого масштаба, что последствия были бы непредсказуемы. Волновать их не хотелось. И всё же… так хотелось просто упасть кому-то в объятия и дать волю слезам, которые она уже почти разучилась проливать. После долгой прогулки по осенним полянам, среди голых, чёрных ветвей, Мария тихо вернулась в замок. Первым шагом к выходу из этого вакуума, как она решила, будет привести себя в порядок. Не только внешне, но и внутренне. Она зашла в пустой общий душ, окатив себя почти кипятком, смывая с кожи пять дней пыли, страха и ощущения невидимой грязи. Позже, вернувшись в комнату с чистой головой и распущенными, ещё влажными волосами, она почувствовала призрачный прилив сил. Странно, как вымытые волосы могли казаться лёгким доспехом. Теперь в голове начала выстраиваться хоть какая-то ясность — не план, а просто понимание, что дальше так нельзя. Близился обед. Есть хотелось жутко — за дни полуголодного существования тело напоминало о себе постоянной слабостью. Но идти в Большой зал означало снова стать мишенью для взглядов, шёпотов и открытых насмешек. Сидя за задернутой шторой кровати, она обдумывала варианты. Попросить кого-то? Кого-то незаметного… Какого-нибудь первокурсника. Дети часто бывают добрее, ещё не научившись цинизму. Осторожно выбравшись из спальни, она выследила в коридоре маленькую, щуплую девчонку из Гриффиндора с двумя аккуратными косичками и большими, доверчивыми глазами. — Привет… — тихо окликнула Мария, и её голос, давно не звучавший громко, показался ей чужим. Девочка вздрогнула, но, увидев не угрозу, а усталое лицо старшекурсницы, застенчиво кивнула. — Можешь мне помочь? — попросила Мария, отводя глаза. — Принести с обеда… что-нибудь поесть. Мне пока не хочется там появляться. Девочку звали Роза. Она подняла на Марию глаза, полные немой, острой жалости, и снова кивнула. — Да… смогу. Мария выдохнула с облегчением, в котором было и стыд, и благодарность. — Спасибо. Оставь еду в гостиной, я спущусь и заберу. Ты — золото. Если тебе самой когда-нибудь понадобится помощь — сразу говори. Пока Мария скрывалась в тени, Сириус, в очередной раз просматривая «Карту Мародёров» в пустой комнате, удивлённо заметил, что точка с именем «Мария Морозова» ненадолго остановилась в коридоре рядом с точкой «Роза Эпплби», а затем снова двинулась. Занятно. Она вышла на контакт, но на обеде её снова не было. Картина прояснилась, когда он увидел, как маленькая первокурсница, краснея и озираясь, вышла из Большого зала с перегруженными руками — кусок пирога, два бутерброда, яблоко, даже кувшин с соком. Девочка почти побежала в сторону гриффиндорской башни, явно стараясь успеть и на занятия. В пустой общей гостиной она поставила поднос на стол и тут же скрылась. Спустя несколько секунд из-за угла лестницы выскользнула Мария, быстро взяла еду и так же бесшумно исчезла вверх, в девичью спальню. — Ох, наконец-то, — выдохнула она, оказавшись в безопасности за своим пологом, и приступила к трапезе. Она и раньше старалась не голодать — во время одной из ночных вылазок нашла кухню, где трудолюбивые домовые эльфы, хлопоча над котлами, с жалостью и пониманием подкармливали её. До этого она с такими существами знакома не была — в Колдовстворце были свои жители. Но днём терпеть голод было тяжело, и сегодня она впервые за долгое время поела днём, не дожидаясь покрова ночи. Это была маленькая, но важная победа — не над врагами, а над собственной беспомощностью и гордостью. После трапезы, которая ощущалась как небольшой, но значимый акт неповиновения отчаянию, Мария достала из сумки чистый лист пергамента и маленький флакон с чернилами. Рука дрогнула, но она твёрдо сжала перо. Писать домой родителям было нельзя — но написать ему… это было как сделать глоток воздуха после долгого удержания под водой. Она присела на кровать, поджав под себя ноги, придвинула складной походный столик и стала выводить знакомые, угловатые буквы родного языка. Чернила ложились на пергамент неровно — то жирным, уверенным штрихом, то бледной, робкой чертой. Каждое слово было одновременно и больно, и целительно. «Дорогой болван, то есть мой любимый друг — Илья. Пишу тебе, а сама представляю, как ты корчишь рожу, читая это. Здесь, в этих каменных стенах, стало невыносимо тяжело. По мне тут пустили грязный слух — сам знаешь, про ту историю с «Черным Лугом». Вывернули всё наизнанку, как старую одежду на помойке. Теперь я в глазах всех местных — чуть ли не наследница проклятого сумасшедшего рода . Обидно до чертиков. Пятый день уже прячусь по углам, как затравленная тварь. Выхожу только ночью, или чтобы животных покормить — хожу тут в хижину с магической живностью, ухаживаю. Хоть кто-то без осуждения смотрит. А эти… скоты. Самые настоящие. Шепчутся, пальцами показывают. Друзья — те, что были, — отвернулись. Испугались, видимо. Не стали разбираться. Просто ушли – от того и обидно. Жутко устала, Илюш. Такая усталость, будто таскала на спине все эти камни Хогвартса. Оклеветали по самые не хочу. До тошноты. Но как я уже сказала, это не так обидно, как поступок людей, с которыми я выстраивала отношения в течение месяца – вот это уже тотальный ужас. Надеюсь, у тебя всё отлично. Твоё письмо получила — оно было как глоток родниковой воды в этой пустыне. Спасибо. Про домовых — это сильно, я смеялась. Только не доведи Ягу до белого каления, а то тебя вообще в стойла к оленям поселят навечно. Мой обряд, о котором ты писал… провалился вроде. Зеркало показало какую-то чушь — не то лицо, не то просто рыжий отсвет. А потом из лесу вышла собака, большая, чёрная. Стояла, смотрела. Я думала, знак, но… она просто ушла. Реальный бред сивой кобылы. Ничего не поняла. Очень скучаю. По всему. По запаху сосновых дров в печке общежития, по крикам чаек над озером, по тому, как у нас ругаются — громко, с размахом, а на следующий день уже вместе самогонку гнать идут. Здесь всё иначе. Холодно. Эти дурацкие стены веют таким ледяным высокомерием. Все какие-то… лживые. Каждый друг другу пытается насолить, и это не по-нашему, не из-за куриной ножки, как у Макара с Никитой. Тут это — будто вековой яд в крови. Конфликт на поколения вперёд. Глупые, узколобые. Но ничего. Я на их сером, вечно ноющем фоне всё равно ярче выгляжу. Правда, сейчас, как поглядишь со стороны, больше похожа на потухший уголёк… Но я почти восстановилась. Отдышалась. Скоро выйду с гордо поднятой головой. Пусть лопнут от злости. Девчонок красивых, кстати, тут и правда много. Рыжие, блондинки, шатенки — на любой вкус. Так что, если заскучаешь — приезжай, ахаха. С тобой хоть точно не пропаду. Будем им тут мозги парить нашим, настоящим. П.С. Родители не в курсе. И бабе с дедом не говори. Это строго, между нами. Я сама разберусь. Если что — оповещу, как договаривались. Не лезь, геройством не страдай. Твоя подружка, Машка. И да. Если что — я серьёзно насчёт собаки. Может, это ты в таком образе ко мне являться вздумал? Бред, но вдруг.» Она аккуратно сложила пергамент, запечатала его каплей воска (не сургучом, а простым воском от свечи — здесь не до церемоний) и позвала Шую. Сова устроилась на спинке стула, мудро мигая огромными глазами. — Только туда, — тихо, но очень чётко проговорила Мария, проводя пальцем по адресу. — Прямо в руки. И никому больше. Поняла? Шуя щёлкнула клювом, будто обидевшись на намёк, что может ошибиться. Мария привязала письмо к её лапе и выпустила в окно, которое приоткрыла на секунду. Она смотрела, как тёмный силуэт растворяется в сером небе, и на миг почувствовала странное облегчение. Она не одна. Где-то далеко есть тот, кто поймёт без лишних слов. Кто, прочитав строки про «скотов», не просто кивнет, а задумается, как бы ему самому «накостылять этим британским выскочкам», как он выражался. Письмо улетело, унося с собой часть её тоски. Она осталась сидеть на кровати, обхватив колени, и смотрела в пустоту. Гордо поднятая голова… Это будет непросто. Но теперь, после этого письма, после еды, после душа, появилась хотя бы слабая, но точка опоры. Не в Хогвартса, не в гриффиндорской гостиной. А там, далеко, в мире, где понимали цену огня, боли и верности. И это давало силы дышать дальше. К вечеру подруги вернулись в комнату, но Марии снова не было. Хотя следы её присутствия оставались — аккуратно сложенное на стуле свежее бельё, слегка примятая подушка на её кровати, исчезнувший со столика флакон с чернилами. — Да чёрт побери, — вздохнула Марлин, разочарованно плюхнувшись на свою кровать. — Может, оставлять ей записки? Что мы хотим поговорить? — Звучит как идея, если мы ни разу не застанем её здесь, — отозвалась Мэри, скептически глядя на пустое место. Девушки ещё долго рассуждали о возможных местах, где могла прятаться Мария, пока сама виновница их поисков снова поднималась по винтовой лестнице на астрономическую башню. Она нашла новый угол — узкую, глубокую нишу за массивным телескопом, где её точно не заметят с первого взгляда. Вид из высокого арочного окна открывался на закат. Розовым и золотым светом заливалось всё — и редкие, уходящие вдаль облака, и выглянувшее на прощание полоска ясного неба. Холодный ветер гулял по башне, но в её укрытии было почти тихо. — Красиво… — тихо выдохнула Мария, укутываясь плотнее в мантию, чтобы защититься от пронизывающего сквозняка. — Согласен, — прямо рядом, в полумгле, раздался голос. Она вздрогнула, как от удара током, и инстинктивно рванулась прочь из ниши, к лестнице, — куда угодно, лишь бы снова скрыться. Но он был быстрее. Сириус, стоявший в тени колонны, шагнул вперёд и поймал её за плечо, разворачивая к себе. — Я больше не могу на это смотреть, — сказал он серьёзно, без привычной ухмылки. Его голос звучал странно — твёрдо, почти жёстко. — Что за цирк, ведьма? Заканчивай. — Оставь меня, — буркнула Мария, отводя глаза, но не вырываясь. В его хватке не было грубости, но была непререкаемая решимость. — Нет. Ты попалась, значит всё. И скажи мне, — он наклонился чуть ближе, и в его серых глазах читалось не насмешливое любопытство, а что-то более острое, почти злое, — зачем ты дала им почувствовать вкус победы? Ну разнесли херню по школе — и пусть. А ты что сделала? Закрылась. Исчезла. Подарила им триумф на блюде. — Я закрылась? — её голос дрогнул, и она резко вырвала плечо из его хватки, но не ушла. Глаза сверкнули мокрым, яростным блеском. — А меня кто-то поддержал? Нет. От меня убежали все. Испугавшись, или предав, или я уже не знаю. Никого не было рядом. Я была одна. Вы — все — дали им победить! Я свою честь отстояла ещё тогда, в том коридоре! Мне плевать на их сплетни! Мне не было плевать на поступок девочек. Ко мне никто не подошёл, понимаешь? Никто! Голос её сорвался на высокую, болезненную ноту, и слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули разом. Она больше не могла. Она убрала его руку, закрыла лицо ладонями и, словно подкошенная, опустилась на холодный каменный пол, не в силах держаться. Плечи затряслись от беззвучных, глухих рыданий. Сириус стоял как отрешённый. Он ожидал огрызаний, сарказма, очередной словесной дуэли — но не этого. Не этой внезапной, полной сдачи всех укреплений. Он смотрел на ссутулившуюся фигуру у своих ног, и что-то внутри дрогнуло — что-то знакомое, тёмное и неуютное. Он ненавидел слабость. Но это… это не выглядело как слабость. Это выглядело как конец сил. Не думая, почти на автомате, он наклонился, взял её за руки и поднял на ноги. А потом, всё так же не отдавая себе отчёта в своих действиях, обнял — резко, неловко, будто делал это впервые. Не для утешения. Не для провокации. Просто потому, что иначе было нельзя. Мария на мгновение замерла, а затем, на эмоциях, забыв про всю свою стеснительность и гордость, получила наконец то, чего так бессознательно жаждала все эти дни: её кто-то держал. Кто-то не оттолкнул. Она уткнулась лицом в складки его рубашки, руки её беспомощно повисли по бокам, и она просто плакала — горько, бесконтрольно, всеми накопленными слезами. — Я устала… — выговаривала она сквозь прерывистые всхлипы, слова тонули в ткани. — Мне было тяжело… тяжело от одиночества… Сириус молчал. Одной рукой он опустил с её спины на талию, прижимая её чуть ближе, будто пытаясь удержать от рассыпания. Другой рукой, почти машинально, водил по её растрёпанным, ещё слегка влажным волосам, спускаясь от макушки к спине. Он слушал. Слушал её сдавленные признания, её боль, и внутри него бушевал странный, непривычный шторм. Он не ожидал от себя такой… эмпатии. Но в этот момент она была нужна. Ей это было нужно. И тогда Мария, словно осмелев, наконец подняла руки и обняла его в ответ — сначала неуверенно, а потом вцепившись в ткань его рубашки с такой силой, будто боялась, что он вот-вот исчезнет, оставив её снова одну. И продолжила плакать, но теперь уже не в пустоту, а в чьё-то плечо. А Сириус стоял, глядя в розовеющее закатное небо за окном, и чувствовал, как что-то необратимо меняется. Игра определённо была окончена. Начиналось что-то другое. — Всё, успокаивайся, — сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная, немного смущённая твёрдость. Он аккуратно, но настойчиво отцепил её от себя, держа теперь за плечи на расстоянии вытянутых рук. Его пальцы слегка сжали ткань её мантии. — Ты не одна, я же сказал. Лили тебя искала. Все тебя ищут. Всё нормально. Идем. Мария кивнула, с трудом сглатывая ком в горле, и вытерла лицо рукавом. Кожа под глазами горела, но внутри стало чуть тише. — Д… давай посидим ещё? — попросила она, и в её голосе звучала не ребяческая мольба, а усталая, искренняя просьба о передышке. Сириус молча плюхнулся на холодный каменный пол, хлопнув ладонью рядом с собой в приглашающем жесте. Она опустилась рядом, нервно теребя кончик мантии, но теперь уже не отшатываясь. Тишина между ними была плотной, но не неловкой — скорее, уставшей. — Ты, кстати, меня тогда обманула, — начал он, глядя в сторону затухающего заката. Голос его снова приобрёл лёгкий, почти привычный оттенок издёвки, но без прежней колкости. — Когда давала мне то обезболивающее. Сказала, что, если это яд, тебя сожгут на костре. А теперь выясняется — тебя сжечь нельзя. — Он усмехнулся, один уголок рта дёрнулся вверх. — Мошенница. Мария фыркнула, и этот звук был почти что смехом. — Ох, да эта история сделала меня прямо всемогущей в их глазах. — Она облегчённо вздохнула, откидывая голову на холодную стену. — Вообще-то можно. Но не так быстро. Это заклятие… оно даёт шанс. Шанс убежать из огня, выиграть время. Не иммунитет, а отсрочку. На моём роде такая защита — но и она рухнет, если пламя будет слишком сильным или долгим. Моя прапрабабушка… она не хотела, чтобы семья ещё раз потеряла кого-то в огне. Поэтому и подарила эту возможность. Ценой своей жизни. Она говорила тихо, ровно, без пафоса. Как будто рассказывала не о магическом проклятии-обереге, а о тяжёлом, но практичном семейном решении. — А про тот пожар… это правда? — спросил Сириус, не глядя на неё. — Да, — она кивнула. — Но я не виню их. Это была злость. Месть. И… мстительность, наверное, наше общее родовое проклятие. За своих мы горой. Но и времена тогда были другие. Если тебя обвиняли в колдовстве — всё, конец. У вас тоже такое в истории было, да? Раньше люди были… злее. Или просто боялись больше. Мою семью обвинили во всём, что случилось в той деревне. Засуха, болезни, падёж скота — всё на них. И дом подожгли. — Она сделала паузу, глотая воздух. — Я не говорю, что убивать — это правильно. Нет. Но и осуждать их я не могу. Они были детьми. И видели, как горят их родители. А потом… потом они сами долго мучились. История не светлая. Но что поделать. Сириус слушал, его профиль в сумерках казался резче, угловатее. — Понял, — наконец сказал он и повернул к ней голову. В его глазах, обычно таких насмешливых, сейчас было что-то тёмное и знакомое. — Я, так-то, вообще из дьявольской семьи. И ненавижу их. Потому что если твои совершили что-то плохое однажды… то мои родичи делают это повсеместно. Системно. С удовольствием. И называют это чистотой крови. Он произнёс это без злобы, скорее с усталым, горьким отвращением. И в этот момент между ними повисло нечто большее, чем просто понимание. Это было признание. Признание того, что у каждого есть своё наследственное бремя — у кого-то в виде единого, страшного греха прошлого, у кого-то — в виде ежедневной, удушающей традиции ненависти. И они оба, каждый по-своему, пытались от этого бремени либо отгородиться, либо переосмыслить. Мария смотрела на него, и в её взгляде не было ни жалости, ни осуждения. Было понимание. Такое же, как и в его — неловкое, новое, но настоящее. Закат почти угас, и в башне стало совсем темно. Но теперь темнота не казалась такой одинокой. Они были похожи в характерах, шумные, вероломные, идущие на перекор, но и такие разные – он бросил вызов семье, она же отнеслась к греху с пониманием, но и семьи разные. Оба несли на плечах груз фамильной истории, которая определяла их в глазах других, но не могла сломать их собственное ядро. Марии в Сириусе импонировала его честность — бескомпромиссная, иногда грубая, лишённая прикрас. Да, его самооценка была завышена до небес, его колкости били больно, а поведение часто переходило все мыслимые границы. Но он не лгал. Не притворялся. Не носил масок, удобных для общества. Ему было плевать на мнение большинства, и эта откровенная, почти вызывающая аутентичность была тем, чего ей так не хватало в этом мире вежливых улыбок и скрытых осуждений. И то, что в этой ситуации, когда все отвернулись, появился именно он — было самой неожиданной и, странным образом, самой правильной вещью. Сириусу же льстило и будоражило то, что он оказывался единственным свидетелем её уязвимости. Не слабости — нет, слабости в ней не было. Но тех редких моментов, когда броня трескалась, обнажая живое, обожжённое нутро. Сначала в лесу, под луной — чистая, почти мистическая открытость. Теперь здесь, в холодной башне — слом отчаяния и усталости. Для всех остальных она была крепостью: стойкой, колючей, неуязвимой, дикой. А он снова и снова попадал на те секунды, когда ворота распахивались, и за ними оказывалась не пустота, а ещё большая, более сложная глубина. Это тешило его самолюбие (конечно, тешило — он был тем, кого она впускала), но и добавляло какого-то нового, острого интереса. Она была многогранной, как драгоценный камень с тёмной подложкой: её праведность, её яростная защита семьи, её непоколебимая верность своим — всё это смешивалось с признанием в страшных поступках предков, с готовностью понять месть, с огнём в крови, который был и благословением, и проклятием. Изучать её было интереснее, чем любую книгу по тёмным искусствам. Общаться с ней — сложнее и увлекательнее, чем с кем бы то ни было. А эти трещинки в броне, которые удавалось заметить только ему, делали картину целостной. Не идеальной. Настоящей. Она притягивала именно этой цельностью в своей противоречивости. И он, сам того до конца не осознавая, уже не мог просто «играть». Потому что игра предполагает правила, а здесь правила только устанавливались. И устанавливали их они оба — огнём и честностью, болью и пониманием, молчанием на башне и словами, которые значили куда больше, чем просто слова. — Всё, пошли, — он поднялся с пола, отряхивая брюки, и протянул ей руку. Голос звучал уже почти привычно-небрежно, но в жесте была непрошенная, настойчивая забота. — Я сама, — Мария не приняла помощи, слегка отшатнувшись, и поднялась самостоятельно, опираясь на холодную стену. Эта её упрямая, почти инстинктивная независимость, даже сейчас, будоражила его сильнее любого преднамеренного касания. Они шли обратно по пустынным вечерним коридорам молча, но это молчание уже не было ни бегством, ни погоней. Оно было общим, уставшим и каким-то новым. Мария размышляла обо всем и не о чем, она злилась на подруг, на всех, не могла найти в их поступке понимания даже после разговора в башне, собственная гордыня и принципы опять не давали покоя. Когда они вошли в гостиную Гриффиндора, Лили, сидевшая у камина с книгой, моментально подняла голову. Её глаза встретились с глазами Марии Лили замерла. Её взгляд скользнул от заплаканного лица Марии к руке Сириуса, всё ещё непроизвольно вытянутой в её сторону, как будто он готов был в любой момент снова поймать её, если она споткнётся. В зелёных глазах Лили мелькнуло слишком много эмоций сразу: облегчение, вина, удивление, и что-то ещё — возможно, ревность к тому, что именно Сириус оказался тем, кто её нашёл. "Мария..." — начала она, вставая. Но слова застряли в горле. Что можно сказать после пяти дней молчания? Тишину, повисшую после их появления, разрезал чей-то голос с дальнего конца гостиной, у самого камина. — Опалённая принцесса объявилась! — крикнул один из шестикурсников, и несколько голосов хихикнули в ответ — смущённо, но звук этот был отчётлив, как щелчок замка. Этого было достаточно. Всё — усталость, странная тишина после башни, невысказанные слова, застывшие на губах Лили, — мгновенно рухнуло, смытое внезапным, знакомым приливом адреналина. Он обжёг изнутри, горький и стремительный. Мария резко развернулась, её взгляд, ещё секунду назад потерянный, нацелился точно в ту точку, откуда раздалась реплика. — Вернулась, а что? — её голос прозвучал не громко, но с такой ледяной чёткостью, что последние смешки тут же затихли. — Боишься, что и твой фамильный портрет в камине окажется? Или, может, твои спички в кармане зашипят от одной моей мысли? Она выдержала паузу, дав своим словам осесть, а потом медленно, почти театрально, провела взглядом по всей гостиной. По знакомым и незнакомым лицам, застывшим с кружками какао и недочитанными свитками в руках. — Хвалёный гриффиндорский дух, — продолжила она, и в голосе зазвенела ядовитая, усталая насмешка. — Все такие храбрые за спиной у слизеринцев. А на дешёвую утку повелись хором, как стадо. Трогательное единство. — Она сделал шаг вперёд, к центру комнаты, и её тень, вытянутая огнём камина, легла на половицы. — А как же вы, интересно, все эти дни спали со мной под одной крышей? В своей уютной башне? Не боялись, что ваши драгоценные галстуки загорятся сами собой? Или что я ночью всех вас по одному заколдую в сальные свечи? Каждую фразу она бросала, как отточенный камень, обращаясь уже не к конкретному обидчику, а ко всей этой внезапно онемевшей комнате, к этому внезапно ставшему чужим «дому». Она стояла, слегка дрожа от внутренней дрожи, которую выдавали только слишком плотно сцепленные за спиной пальцы, но внешне — абсолютно непробиваемая. Пламя играло в её влажных, распущенных волосах, подсвечивая резкие скулы и глаза, в которых горел не просто вызов, а холодная, вывернутая наизнанку боль. Это была её старая, проверенная броня — ярость как щит. И она надела её снова, за долю секунды. — Вы все просто глупые, — фыркнула она с ледяным презрением, словно вынося окончательный приговор, и резко развернулась, направившись к винтовой лестнице, ведущей в спальни. Все попытки хоть какого-то разговора были похоронены этим жестом. Джеймс устало вздохнул, проводя рукой по волосам. Его взгляд перешёл с удаляющейся спины Марии на Лили. Та стояла, замерши, с лицом, на котором читалась целая буря: растерянность, досада и щемящее чувство вины. Рядом Марлин и Алиса обменялись безмолвным, потерянным взглядом. Они только что видели шанс — хрупкий, еле живой — и вот он растворился, разбитый её же собственными словами. Она окрестила их всех глупыми, даже не дав возможности что-то сказать, оборвав тот самый трудный разговор, который уже еле-еле начинался. В то же мгновение, пока внимание комнаты было приковано к уходящей Марии, Сириус медленно повернулся к тому самому шестикурснику. На лице Блэка не было привычной насмешливости — только плоская, холодная маска. Без лишних слов, почти небрежным взмахом палочки из рукава он произнёс короткое, негромкое заклинание. Ножки кресла, на котором восседал обидчик, подломились с сухим треском, и парень с глухим стуком и недоумённым вздохом рухнул на пол в окружении опрокинутых подушек. В гостиной на секунду воцарилась тишина, а затем её разорвал взрыв смеха — нервного, облегчённого, ищущего выхода напряжению. Все мгновенно забыли про предыдущую сцену, переключившись на новое, простое и понятное зрелище. Сириус тоже рассмеялся — громко, вызывающе, присоединившись к всеобщему веселью, его смех звучал как финальный аккорд этого маленького спектакля. — Сириус, эй, за что? — попытался возмутиться шестикурсник, потирая поясницу и смущённо озираясь. — Ты скучный, — отрезал Блэк, пожал плечами с видом человека, констатировавшего очевидный факт о погоде, и неспешно направился к дивану, где сидели поттер и остальные мародёры. А Мария, тем временем, уже сидела на своей кровати, плотно задернув полог. В ушах ещё гудело от собственной дерзости. Она сидела, обиженно скрестив руки на груди, будто пытаясь сдержать дрожь, которая всё равно пробегала по спине. «Опять, — яростно стучала мысль в висках. — Опять мне пришлось их всех затыкать. Опять я, одна против всех...» Хотя, если быть до конца честной — а именно сейчас она пыталась быть честной с собой, сквозь туман обиды, — она сама не дала никому и шанса за неё заступиться. Она ворвалась в паузу, предназначенную для диалога, как ураган, и обрушила на всех свой гнев первой, без предупреждения, без прелюдий. Она сражалась за свою честь, но сражалась так, что вокруг не оставалось места ни для чьей поддержки. И снова в голове поднималась эта знакомая, горькая ярость. Она начала гиперболизировать ситуацию, как всегда: раздувать из мухи слона, рисовать в воображении идеальные картины того, как должно было быть. В голове обрывками звучали фразы, обращённые к тем, кого там, внизу, не было: «А вот я бы на их месте…», «А я бы сразу заступилась, не раздумывая…», «Не стояла бы в стороне, делая вид, что не понимает…». А потом, сквозь этот шум самобичевания и претензий, пробился предательский, тихий, но неумолимо логичный голос сознания. Он звучал устало и безжалостно: «Но они — не ты. Они не телепаты. Никогда ничто не будет идти строго по твоему сценарию. Ты сама СНОВА возвела стену, а теперь злишься, что они по ту сторону». Она отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи, и повалилась на кровать. Лицом к холодной каменной стене, в позе обиженного ребёнка, который решил, что весь мир несправедлив. Глаза она закрыла, но сон не шёл — только тяжёлые, прерывистые вздохи в подушку. Тем временем, под дверью спальни, в узком коридорчике, при тусклом свете факелов, кучкой стояли её подруги. Шёпот, в котором смешались раздражение, растерянность и усталость, нёсся под своды. — Почему она вообще пришла с Сириусом? — выпалила Марлин, как только дверь в спальню Лили закрылась. Она нервно теребила край мантии. — Они что, теперь прогулки по тёмным башням вместе устраивают? — Понятия не имею, — отрезала Лили, яростно дергая щёткой по рыжим волосам, будто пыталась вычесать вместе с путаницей и свою досаду. — Может, он ей там что наговорил. Может, нет. Не знаю. — Она бросила щётку на комод с глухим стуком. — Вместо того чтобы наконец успокоиться и поговорить, она снова ушла в нападение. Словно еж, который видит угрозу в каждом шелесте листвы или дикая собака. Я уже… я уже боюсь с ней разговаривать. Каждое слово можно превратить в обиду. — Такое ощущение, что сейчас что ни скажи — всё будет воспринято в штыки, — тихо, с безнадёжным вздохом, констатировала Мэри, прислонившись к косяку. Девушки замолчали, каждая, переваривая этот горький ком — вину, обиду, беспомощность. Тишину нарушила Марлин. Она резко поднялась с края кровати, на которую присела. — Не знаю, как вас, а меня достало, что мы тут, в своей же комнате, на цыпочках ходим и воздух боимся лишний раз потревожить! — её голос звучал сдавленно, но в нём прорывалось напряжение всех последних дней. — Пусть хоть поймёт, что мы не считаем её сумасшедшей наследницей каких-то мраккультистов! А дальше — выбор за ней. Примет это или нет. Но это уже пятые сутки, девочки! Пятые! Это невыносимо! — Может, завтра… — осторожно вступила Алиса, кладя успокаивающую руку на плечо вспыхнувшей Марлин. Её голос был мягким, но твёрдым. — Утром. Когда все проснутся со свежей головой. И она, может, будет поспокойнее. Сейчас она… раскалена. Как перегревшийся котел. Тронешь — взорвётся. — Согласна, — кивнула Мэри, глядя на Лили. — Завтра. Как раз перед выходными… очистим совесть. Или хотя бы попробуем. Лили? Лили вздохнула. В её зелёных глазах отражалась усталость, но и решимость — та самая, что заставляла её быть предводительницей. Она медленно кивнула, собирая волосы в небрежный пучок. — Да. Завтра. Днём, после занятий. Здесь. Без лишних глаз. Попробуем в последний раз. Мария в этот момент продолжала лежать, уткнувшись лицом в подушку, а в голове её, словно обрывки сгоревшей киноплёнки, всплывали картины этих бесконечных дней. То она возится в хижине с нюхлерами, чувствуя под пальцами их прохладную шерсть и слыша довольное сопение. То она одна на астрономической башне, глядя на холодные звёзды и напевая грустные, успокаивающие мелодии, которые терялись в ночном ветре. То она жмётся в нише потайной лестницы, затаив дыхание, пока мимо грохочут весёлые толпы однокурсников. То снова гостиная — глубокая ночь, тишина, и только треск поленьев в камине. Она сидит на самом краю ковра, опустив руки прямо в пламя. Оно ласкало кожу волнующим, живым теплом, но не обжигало — лишь оставляло на ладонях легкое, щекочущее покалывание, напоминая о странной силе в её крови и о всех тех слухах, что теперь казались нелепым фоном к этой тихой, личной магии. А потом в памяти снова возникала башня. Не ночная, а вечерняя, залитая алым и золотом заката. И он. Пришёл. Нашёл. Не отмахнулся, не прошёл мимо. Выслушал. И самое необъяснимое — обнял. Резко, неловко, но… удержал. «Почему? — вихрилась мысль, от которой в груди стало неловко и тепло одновременно. — Он же не такой. Ему должно быть плевать. Насмешка, колкость, провокация — вот его язык. А это…» Мария невольно залилась краской в темноте, почувствовав, как по щекам разливается смущённый жар. Было непривычно, странно и… приятно. Ощущать эту внезапную опору, эту неловкую заботу от того, от кого её ждала меньше всего. Это тепло, пришедшее с самой неожиданной стороны, согревало сильнее, чем любое пламя в камине. Тишина в гостиной Гриффиндора постепенно восстановилась, растворив в себе остатки неловкого смеха и перешёптываний. Мародёры поднялись в свою комнату, где воздух всё ещё был наполнен отзвуками недавних споров. Обычный вечерний ритуал — разбросанная одежда, летающие по комнате волшебные конфетти от очередной шутки, монотонное бормотание Питера над домашним заданием — на этот раз происходил в несколько приглушённой атмосфере. Невысказанное висело в воздухе, и все прекрасно понимали, о чём именно. Взгляд Джеймса вопросительно скользнул по Сириусу, который с преувеличенным безразличием швырнул мантию на спинку кровати. Римус, наблюдавший за этим молчаливым обменом взглядами, наконец не выдержал. — Почему ты вообще пришёл с ней? — выпалил Римус, доставая из комода бутыллу с водой. Его голос был спокойным, но вопрос повис в воздухе острым и прямым, разрезая неловкое молчание. Все замерли в ожидании. Сириус, стоявший у окна и якобы разглядывавший ночной двор, слегка напряг плечи. — Проходил мимо, нашёл, — пожал он плечами, делая вид, что поправляет манжет рубашки. — Вспомнил, что наш дорогой Джеймс тут места себе не находит из-за чувств своей Эванс, которая, в свою очередь, волнуется из-за Морозовой. Думаю, ладно, сведу несчастные стороны. Сказал ей, что с ней хотят поговорить. Ну, а дальше вы сами видели. Полный провал миссии по наведению мостов. Он говорил легко, почти насмешливо, выстраивая привычную стену цинизма. Делиться тем, что произошло на башне — этим молчанием, её рыданиями, тем, как она вцепилась в его рубашку, — он не собирался. Отчасти из гордости, чтобы не выглядеть сентиментальным болваном, подставившим плечо плачущей девчонке. Но была и другая, более сложная причина. Знать об этом моменте, видеть её такой — уязвимой и настоящей — должно было остаться только его. Это тешило его самолюбие куда больше, чем любая победа в школьной склоке. Это была не история об очередной «надоедливой поклоннице», о которой он бы потом и забыл из-за отсутствия интереса. Это было что-то частное, почти тайное, и странным образом он охранял эту тайну даже от своих лучших друзей. Эта мысль была новой и немного смущала его собственной нелогичностью. — Что-то ты, Бродяга, явно не договариваешь, — хихикнул Джеймс, поймав едва уловимое напряжение в его позе. Он знал Сириуса как свои пять пальцев. — Ох, да, конечно, — Сириус обернулся, и на его лице расцвела широкая, вызывающая ухмылка. — Мы там за углом страстно целовались, а потом, чтоб не вызывать лишних вопросов, притворились, что просто встретились. Я, кстати, проверял — на всякий случай. Поцелуем. Мало ли, а вдруг обожгусь? Наследственная огнеупорность — штука опасная. — Вот в это я верю больше, чем в твой «проходил мимо», — фыркнул Джеймс, но в его глазах мелькнуло облегчение от возвращения к привычным шуткам. — Да она б меня пришибла на месте, если б я попробовал! — Сириус отмахнулся, снова повернувшись к окну, чтобы скрыть непроизвольную усмешку. — Она же ведьма, и мисс «Не трогайте меня, у меня личное пространство размером с Тихий океан». Ну его нахрен, так рисковать своей красивой физиономией. — Он обернулся к Джеймсу, щёлкая пальцами в воздухе, как бы пытаясь вспомнить слово. — С ней можно повоевать, это да, весело. Но целоваться? Она ж за эти… ну, как там у тебя с Эванс… — Чувства, Сириус. Это называется чувства, — тихо, но чётко подсказал Римус, не отрываясь от книги, но уголок его рта дёрнулся. — Ах, да, точно, — Сириус фыркнул, делая вид, что слово это ему в новинку и слегка противно. — За эти «чувства». Слишком сложно. Мне и своих дел хватает. Он плюхнулся на свою кровать, заглушая дальнейшие вопросы громким зевком и бормоча что-то про надоедливых друзей. Беседа сошла на нет, перетекая в привычные подначки и обсуждение планов на выходные. Но для Сириуса тишина за окном и в собственной голове была теперь наполнена не пустотой, а странным, настойчивым эхом: треском огня в камине, шепотом ветра на башне и тихими, прерывистыми всхлипами, которые он, кажется, был единственным, кто слышал. И это эхо было куда интереснее любой шумной бравады в их комнате.