Любой конец - это хорошее начало

Утро ворвалось в спальню серым, неприветливым светом, но Мария уже не спала. Она лежала на спине, глядя в балдахин, и чувствовала, как внутри разрастается что-то холодное и острое — не страх, а решимость, граничащая с отчаянием. Сегодня был шестой день. День, когда она переставала быть тенью. Она встала, когда подруги ещё дышали ровным насыщенным сном. В комнате пахло сухими травами из её бабкиных запасов — маленький мешочек всё ещё лежал под подушкой, и этот запах, родной и горьковатый, придавал сил. Мария подошла к зеркалу, вделанному в тяжёлую дубовую раму, и принялась за работу. Одевалась она долго, с той тщательностью, с какой рыцари надевают доспехи перед битвой. Чёрная шерстяная юбка, чуть выше колена — строгая, но открывающая длинные, тренированные прогулками по лесам ноги. Белая блузка с высоким воротом, застёгнутая на все пуговицы, поверх — тёмно-бордовая жилетка, расшитая тонким серебряным узором, похожим на языки пламени. Металлические заколки с рунами — защитными и воинственными, подарок бабушки перед отъездом, — она вплела в высокую, тугую косу, а в неё, поверх обычных лент, алым вспыхивали шёлковые ленточки. В ушах качнулись серьги: тонкие серебряные кинжальчики, почти настоящие, с крошечным рубином в месте, где у настоящего клинка была бы гарда. Мария подвела глаза чёрным, сделала губы ярче обычного. Взгляд из зеркала ответил ей спокойной, злой уверенностью. Она была красива той красотой, от которой шарахаются, которую не предлагают, а завоёвывают. Она не смотрела на кровати подруг. Знала, что Мэри, Марлин, Алиса — все они уже не спят, затаились, наблюдают. Сквозь щели пологов видели, как она одевается, как превращается в кого-то другого. Мария не обернулась. Собрала сумку, проверила палочку, поправила выбившуюся прядь и вышла из спальни, стуча каблуками по каменным ступеням так, будто выбивала дробь перед атакой. В гостиной Гриффиндора было ещё малолюдно, но Сириус уже сидел в кресле у камина, лениво перекидываясь записками с Джеймсом. Когда она появилась на лестнице, он поднял голову. Взгляд его серых глаз, обычно насмешливый и скользящий, остановился на ней и замер. Он оглядел её с ног до головы — неторопливо, цепко, будто видел впервые. От той девочки, что рыдала у него на плече в башне, не осталось и следа. Перед ним стоял рыцарь. Рыцарь в юбке, которая, черт возьми, действительно шла ей, открывая вид на стройные, отточенные как из камня ноги. Сириус тряхнул головой, отгоняя наваждение, и на его губах заиграла привычная полуулыбка, но в глазах осталось что-то новое — уважение? Мария поймала его взгляд на долю секунды, и внутри кольнуло: с ним было бы спокойнее идти. Но гордость, старая, въевшаяся в кости привычка всё делать самой, сжала горло. Она лишь чуть заметно вскинула подбородок и направилась к выходу, не сказав ни слова. В коридоре её встретил гул. Утренний Хогвартс просыпался, студенты тянулись в Большой зал, и на Марию оборачивались. Она чувствовала взгляды — удивлённые, настороженные, насмешливые. Где-то сзади хихикнули. Она не сбавила шага, не опустила головы. Грудь разрывала дикая тревога, внутри всё сжималось от желания развернуться и убежать обратно, в тень, где безопасно. Но лицо, выверенное перед зеркалом, оставалось спокойным, почти надменным. Она шла, будто каждый камень под её ногами был частью её царства. У самого входа в Большой зал, где уже плыли запахи еды и слышался звон посуды, она нос к носу столкнулась с Розье и Регулусом. Розье стоял, лениво опершись плечом о каменную стену, и что-то говорил Блэку-младшему. Регулус выглядел отстранённо, как всегда. Рядом, подтягиваясь, уже маячили Мальсибер и Эйвери. Эван Розье заметил её первым. Его лицо расплылось в ядовитой, предвкушающей улыбке. Регулус, увидев Марию, чуть заметно напрягся. — О, наша пламенная наследница! — Розье театрально развёл руками, голос его звенел нарочитой громкостью, привлекая внимание входящих студентов. — Надоело сидеть загнанной овцой? Вышла в свет подпитать наши старания? — он небрежно кивнул в сторону Регулуса, а потом на подошедших Мальсибера и Эйвери. «Наши». Это слово ударило Марию под дых. Она перевела взгляд на Регулуса. Тот стоял, чуть отвернувшись, но она видела его профиль, видела, как дёрнулся уголок его губ. Неужели он тоже? Все эти его умные речи, презрение к «ярлыкам» и поверхностному мнению, попытки сохранить достоинство — всё было игрой? Она смотрела на него с таким ледяным, уничтожающим презрением, будто перед ней был не знакомый, а враг, предатель, опустившийся до самых грязных методов. Регулус перехватил этот взгляд и невольно расширил глаза. Он резко отвернулся к стене, стиснув зубы. В его груди кольнуло: он не участвовал в слухах, он был против этого детского сада, но Розье своим жестом только что припечатал его к этой истории. И Мария поверила. Конечно, поверила. А она уже шагнула к Эвану, намеренно, с нажимом, поставила ногу на его идеально начищенный чёрный ботинок, вдавливая каблук в носок. — Решила, что пора пожарить змей на своём «родовом» пламени — её голос звучал тихо, но с такой металлической чёткостью, что даже проходящие мимо замедляли шаг. — Узнать, каковы они на вкус… — она чуть склонила голову, глядя ему в глаза. — Что с лицом, Розье? Ожидал, что я буду плакать? Прятаться? Эван дёрнул ногой, но она не убирала своей, и ему пришлось оставить ботинок в плену. Его самодовольная улыбка на миг дрогнула, но он быстро оправился. — Да нет, я привык, что ты хамоватая и больная сука, — процедил он сквозь зубы, прожигая её взглядом. — Манерами тебя обделили, твои методы примитивны. — Зато я не пускаю грязные слухи и не травлю людей стаей, — парировала Мария, не повышая голоса. Её глаза, подведённые чёрным, казались огромными и тёмными. — Ой, да тебя вон окучивает один из Мародёров, — Розье наклонился к её лицу, почти касаясь носом. — Поинтересуйся у других, какие у них методы. Узнаешь много интересного. Мария не отшатнулась. Она смотрела прямо в его зрачки, и в них не было страха. — Окучиваете разве что вы друг дружку в своей змеиной четвёрке, — ответила она, и в голосе её зазвенела ледяная, презрительная насмешка. Она убрала ногу с его ботинка и, не удостоив больше никого взглядом, шагнула в распахнутые двери Большого зала. В спину ей ударила тишина. Розье проводил её взбешённым взглядом и сплюнул на пол. Регулус стоял, вжавшись в стену, и чувствовал, как под рёбрами разрастается тяжёлый, тошнотворный ком. Её взгляд, полный презрения, всё ещё стоял перед глазами. Он не поддерживал эту идею, и не планировал в ней учувствовать, а в итоге его записали чуть ли не в главных авторов. Ему не то что было стыдно, скорее в груди было что-то непонятное, вроде и полное отрешение от ситуации, а вроде и что-то похожее на «совесть» если это можно было так назвать по отношению к Блэку – младшему. Мария вошла в Большой зал, и на секунду ей показалось, что даже пламя свечей дрогнуло. Взгляды — десятки, сотни взглядов — ударили в спину, в затылок, в скулы. Она чувствовала их физически, как холодные иглы. Гриффиндорский стол, ещё почти пустой, вытянулся вдоль зала, и Мария, не сбавляя шага, прошествовала к самому его центру, туда, где обычно сидели старшекурсники, но сейчас было пусто. Она села, поправила юбку, положила сумку рядом с собой — жестом собственницы, отгораживаясь от мира. Пусть смотрят. Пусть шепчутся. Она подцепила вилкой кусок яичницы и отрезала его с такой хирургической точностью, будто решала судьбу. Кофе обжёг губы и горло, разливаясь внутри привычной горечью, и вместе с ней пришло странное, почти пьянящее чувство реальности. Она здесь. Она не сбежала. Краем глаза она заметила, как в зал вошли Лили, Марлин, Алиса. Чуть поодаль — Мародёры. Джеймс что-то оживлённо говорил Лили, та кивала, но взгляд её метался по залу, ища. Мария видела, как Лили нашла её. Как на миг замерла. Как Марлин ткнула локтем Алису и что-то прошептала. — И куда мы сядем? — донеслось до Марии сквозь общий гул. Голос Марлин, резковатый и решительный. — Отсесть чёрт пойми куда или всё-таки к ней? — она указала взглядом на Марию. Сириус не стал дослушивать. Он просто отделился от компании, подошёл к Марии и плюхнулся на скамью рядом с ней, задев плечом. От него пахло кофе и дымом — видимо, уже успел выкурить сигарету где-то на задворках замка. — Ты выглядишь грозно, — сказал он, и в голосе проскользнула привычная ехидная нотка, за которой, однако, пряталось что-то другое — он словно проверял, та ли она. Действительно ли здесь сидит та девчонка, что огрызалась на каждое его слово и смеялась над его шутками, или перед ним всё ещё, сломленная тень из башни. — Спасибо, я старалась, — отрезала Мария, но краешек её губ дрогнул. Она не смотрела на него — она смотрела, как подходят остальные. Лили села напротив, через стол, рядом с Джеймсом. Марлин и Алиса пристроились рядом, чуть поодаль, будто прощупывая дистанцию. Мария встретила взгляд Лили прямо, не отводя глаз. В зелёных глазах бывшей подруги было всё: вина, растерянность, надежда и какой-то немой вопрос. Мария ответила на него спокойным, изучающим взглядом, в котором не было ни злости, ни мольбы — только холодное любопытство. Она обвела глазами Марлин, Алису, Мэри. Те, кого она считала опорой. Те, кто исчез, когда стало трудно. Взгляд Марии четко говорил: «Я вас вижу. Я всё помню. Что дальше?» За столом повисла неловкая тишина. Слышно было, как скребут вилки по тарелкам соседей, как перешёптываются за слизеринским столом, откуда то и дело долетали смешки в их сторону. Джеймс, всегда чувствующий напряжение, как собака — запах пороха, кашлянул и начал: — А вы слышали, что Флитвик на последнем уроке устроил настоящий турнир по левитации? Представляете, Лонгботом запустил перо прямо в люстру, и оно там застряло... Он говорил, жестикулировал, пытался шутить, но его голос звучал слишком громко в этой тишине. Лили подхватила, спросив что-то о домашнем задании по трансфигурации. Марлин ответила. Алиса добавила. Разговор, искусственный и натужный, поплыл, как лодка по мутной воде. Мария слушала вполуха. Она пила кофе, маленькими глотками, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает спину. Рядом, тёплым и надёжным плечом, сидел Сириус – единственна точка опоры, на которую она могла надеяться в глубине души. Он не лез в разговор, только иногда вставлял короткие, ехидные комментарии, которые заставляли Джеймса смеяться, а Лили — закатывать глаза. Это было так обыденно, так нормально, что на миг Марии показалось — ничего и не было. Ни слухов, ни пяти дней одиночества, ни предательства. Но потом она ловила взгляд Лили, полный недосказанных слов, и понимала: было. И просто так это не рассосётся. Однако сейчас, в этой шумной, пахнущей едой и свечами реальности, она чувствовала себя солдатом, который выстоял первый бой. Что дальше — неизвестно. Но она здесь. Она не сдалась. И когда под столом, совсем незаметно для чужих глаз, тёплая ладонь Сириуса накрыла её пальцы, сжала на миг — Мария отдёрнула руку так резко, будто обожглась. Она повернула голову и уставилась на него с таким искренним, почти детским недоумением, словно он только что заговорил на парселтанге. Потом медленно, с расстановкой, поднесла палец к виску и покрутила им, беззвучно шевеля губами: «Ты совсем?» Глаза её при этом расширились — то ли от возмущения, то ли от того, что она вообще не ожидала от него такой... фамильярности. Сириус в ответ лишь усмехнулся, пожав плечами с таким видом, будто ничего особенного не произошло, и уткнулся взглядом в тарелку с яичницей. Но краешек его губ всё же дрогнул в тени довольной улыбки. Он добился того, чего хотел: выбил её из колеи, заставил удивиться, а не закрыться. И это было маленькой победой. Мари допила кофе одним глотком, поставила чашку на стол с тихим, но отчётливым стуком и поднялась. Ни на кого не глядя — специально, чтобы не встречаться с глазами Лили, в которых снова плескалось это невыносимое «давай поговорим», — Мария закинула сумку на плечо и направилась к выходу. Спина прямая, шаг ровный, коса с алыми лентами качается в такт. Она чувствовала, как провожают её взглядами, но оборачиваться не стала. Стена, выросшая за эти шесть дней, никуда не делась. И пока никто не решался сделать первый толчок к её разрушению — ни они, ни она сама, — эта стена так и будет стоять. В дверях Большого зала, в узком проходе, где всегда толкотня, она нос к носу столкнулась с Мальсибером. Тот явно поджидал её — или просто случайно оказался, но его самодовольная рожа и чуть выставленная вперёд нога не оставляли сомнений. Подножка. Дешёвый, примитивный приём, рассчитанный на то, что она пронесётся мимо, не глядя под ноги. Мария не пронеслась. Она вообще остановилась. Посмотрела на его ботинок, потом ему в лицо, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное и весёлое. А потом она со всей силы, с наслаждением, вдавила острый каблук прямо ему в подъём. Мальсибер взвыл, дёрнулся, но ногу выдернуть не успел — каблук вошёл в мягкую кожу ботинка довольно глубоко. Он зашипел, скривился, схватился за перила, чтобы не упасть. — В следующий раз вырву ноги, — ласково сказала Мария, глядя на него снизу вверх (он был выше, но сейчас смотрелся жалко). — Я же «больная». Ты не забыл? Она улыбнулась — открыто, почти дружелюбно, и от этой улыбки Мальсибер побелел ещё сильнее. — Ты... — выдохнул он, пытаясь собраться с мыслями и с достоинством. — Что — я? Кто — я? — перебила Мария, не меняя тона. — Давай, самый тупой из этой компании, сформулируй наконец предложение. Сделай первый шаг к тому, чтобы стать хоть чуть-чуть умнее. Я подожду. Она действительно ждала, склонив голову набок, рассматривая его, как экспонат в музее. Мальсибер побагровел. Злость и унижение боролись в нём с остатками разума. Он замахнулся — не палочкой, кулаком, по-магловски грубо и предсказуемо. Мария даже не напряглась. Она просто шагнула в сторону — плавно, будто танцевала, — и его кулак распорол пустоту. По инерции он качнулся вперёд, едва не рухнув лицом в каменный пол. — Что и требовалось доказать, — Мария пожала плечами, бросив на него взгляд, полный брезгливой жалости. — Тупой громила. Работай над словарным запасом, Мальсибер. И над координацией. Она развернулась и, не оглядываясь, зашагала по коридору в сторону класса Защиты от Тёмных Искусств. В груди колотилось, но это был приятный, боевой стук — адреналин, который не пугал, а пьянил. Она только что дала сдачи. В прямом смысле. И это было чертовски приятно. Коридоры постепенно пустели — студенты расходились по классам. Мария шла быстро, но без спешки, наслаждаясь одиночеством после душащего зала. Мысли переключились на Леклерк. Странно, как может измениться мнение о человеке за несколько дней. Раньше Мария считала её воплощением занудной дисциплины, сухой, бесчувственной женщины, для которой правила важнее людей. Но тот разговор в кабинете — пирог, кофе, её жёсткие, но правильные слова — перевернул всё. Леклерк не кидалась обниматься, не сюсюкала. Она просто сказала правду: «Бегством делу не поможешь». И это было ценнее любой жалости. Теперь Мария шла к ней не как к надзирательнице, а как к человеку, которому, кажется, действительно есть дело. По-своему, сухо, но по-настоящему. Она толкнула дверь класса и вошла. Леклерк уже стояла у стола, перебирая пергаменты. Увидев Марию, она подняла бровь — оценивающе скользнула взглядом по её внешнему виду, по лентам в косе, по серьгам-кинжалам. — Явились, — констатировала она без эмоций. — В надлежащем виде. Похвально. — Вы же велели, — Мария позволила себе лёгкую усмешку и села за свою парту, возле окна, открывавшего прекрасный вид на окрестности и лес. Леклерк чуть заметно кивнула, и в этом кивке Марии почудилось что-то похожее на одобрение. Это была маленькая победа. И впереди был ещё целый день, чтобы доказывать, что она не сломалась. Барти Крауч-младший вошёл в класс вторым — следом за Марией, но до основного потока. Увидев её, сидящую на привычном месте, у окна, за четвёртой партой, он на мгновение замер в дверях, склонив голову набок. В его светлых глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с профессиональным интересом — будто сложная работа над экспериментом наконец начала давать свои плоды. — Ты всё-таки вышла из тени, — произнёс он, и в его ровном, лишённом эмоций голосе проскользнула странная нотка — не то восхищение, не то одобрение. Мария подняла на него взгляд, и губы её тронула хитрая, кошачья улыбка. Она откинулась на спинку стула, серебряные кинжальчики в ушах качнулись. — Слишком спокойно вы жить стали, — ответила она с прищуром. — Вот решила встряхнуть воздух. А то скучно без меня, небось, было? Крауч хмыкнул — коротко, почти беззвучно, но в этом звуке читалось что-то близкое к смеху. Он прошёл к своей парте, но не сел, а с любопытством замер, рассматривая её новую — или хорошо забытую старую — ипостась. Потом, словно приняв решение, подошёл ближе и без спроса опустился на соседний стул, развернувшись к ней. — Интересная у тебя тактика, — заметил он, понизив голос. — Исчезнуть, дать слухам перегореть, а потом появиться в образе... — он обвёл рукой её внешний вид, — ледяной принцессы. Сработало? — Посмотрим, — Мария пожала плечами, но в глазах блеснул азарт. — Пока держусь. Она вдруг подалась вперёд, опираясь локтями на парту. — Слушай, Крауч, а ты в зельях хорошо разбираешься? Чисто теоретически? Барти приподнял бровь. — Допустим. А что? — Спорю, что из обычной коры дуба и листьев мяты можно сварить зелье, которое хоть на что-то годится. Не супер, конечно, но работает. Крауч фыркнул — на этот раз громче. — Морозова, это алхимический нонсенс. Кора дуба даёт вяжущие свойства, мята — охлаждающий эффект, но без связующего компонента и правильной основы они просто... ну, трава с корой. Никакого зелья. — А если настаивать на лунном свете, а не на воде? — не сдавалась Мария. — У нас в Колдовстворце один старшекурсник делал настойки на россе, собранной в полнолуние, и они работали. Крауч замер, в его глазах мелькнул настоящий, почти научный интерес. — На россе? Интересно... Но роса — это конденсированная влага, её состав... — Ой, да не занудствуй! — Мария ткнула его локтем в бок. — Просто признай, что это возможно теоретически. — Я признаю, что это требует исследования, — поправил Барти с важным видом, но уголок его губ дрогнул. — И что ты, Морозова, совершенно невыносима в споре. — Это комплимент? — усмехнулась она. — Констатация факта. Тем временем в коридорах Хогвартса кипела своя жизнь. — Так, разговор за завтраком мы профукали, — Марлин чеканила шаг по каменному полу, её туфли стучали в такт словам. — После уроков держим её в комнате и разговариваем. Всё. Точка. Она скрестила руки на груди, и вид у неё был такой решительный, будто она собиралась брать штурмом вражескую крепость. Сириус, шагавший рядом с Джеймсом, хмыкнул и покосился на неё с ленивой усмешкой. — Не думал, что ты такая маньячка, МакКиннон. — Ну не только же тебе девушек зажимать по углам, — фыркнула Марлин, не оборачиваясь. — Заметьте, я уже этим толком не занимаюсь, — в голосе Сириуса проскользнула шутливая оборонительная нота. — Конечно, — Марлин всё же повернула голову и одарила его взглядом, полным язвительности. — Новая же игрушка появилась. Пока не надоест — будешь увлечён дониманием её своими детскими методами. Сириус театрально прижал руку к груди. — Я буду горевать по твоему мнению обо мне, подружка, — он вдруг шагнул к ней и, обняв за плечи, слегка притиснул к себе. — Расслабься, мы же не враги. Марлин дёрнулась, но он уже отпустил, и она только закатила глаза, не сдержав, впрочем, тени улыбки. Атмосфера разрядилась ровно настолько, чтобы они могли войти в класс без привычного напряжения. Джеймс толкнул дверь, и компания ввалилась внутрь с обычным гамом — и замерла. Картина, представшая перед ними, заставила даже Лили приподнять брови. Мария и Крауч сидели за одной партой — четвёртой у окна — и оживлённо спорили. Крауч, забыв о своей обычной отстранённости, что-то доказывал, жестикулируя, а Мария пихала его в бок и перебивала. Они были увлечены друг другом так, будто вокруг не существовало никого. Сириус замер в дверях на долю секунды дольше, чем следовало. Он смотрел, как она оживилась — щёки порозовели, глаза горят, жесты резкие, живые. Совсем не та ледяная королева, что полчаса назад резала яичницу с идеальной точностью, и уж точно не та сломленная девочка из башни. Она была... настоящей. И Крауч, этот холодный, расчётливый Крауч, сидел с ней за одной партой и смотрел на неё с таким же живым интересом. — С каких это пор Морозова и Крауч — лучшие друзья? — пробормотал Джеймс, но Сириус уже двинулся вперёд. Он подошёл к четвёртой парте и встал напротив, уперев руки в бока. — Крауч, — голос его прозвучал ровно, но с ноткой раздражения при виде слизеринской мантии. — Ты, кажется, ошибся местом. Твое место вон там. Барти поднял на него взгляд, и в его глазах мелькнула тень насмешки — не над Сириусом, скорее над ситуацией в целом. Он медленно, с достоинством поднялся. — Благодарю за напоминание, Блэк, — сухо бросил он и, прежде чем уйти, коротко кивнул Марии. — Доспорим позже, Морозова. Мне всё ещё интересно, откуда у тебя такие... нетрадиционные представления о зельеварении. — Обязательно, — усмехнулась Мария, и в её голосе прозвучало что-то тёплое, чего Сириус не слышал уже давно. Барти направился к ряду, на котором располагалась его парта, где уже сидели Эйвери, Розье и Мальсибер. Сириус в это время смотрел на Марию, которая вдруг снова стала далёкой и колючей, стоило ему сесть рядом. — Со своими не разговариваешь, — процедил он тихо, почти не разжимая губ, усаживаясь на освободившееся место. — А с этим змеёнышем — только так. Интересные у тебя приоритеты. Мария повернула к нему голову, и в её глазах мелькнуло удивление от его тона. — У нас сложился интересный диалог, — ответила она чуть холоднее, чем собиралась. — И он не такой змеёныш, как эти. Сириус усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Про моего братца ты тоже была такого мнения, — он наклонился ближе, понижая голос. — Помнишь, как ты на говорила, что он ничего плохого тебе не сделал? А он, между прочим, тусит в кругу, который и распустил слухи. Не советую так поверхностно мыслить, Морозова. Он сел ровно, отвернулся, делая вид, что достаёт учебник, но краем глаза следил за её реакцией. И реакция была. Мария замерла, и в её глазах мелькнуло что-то тёмное, неуверенное. Утреннее уточнение Эвана — «наши с ребятами старания» и кивок в сторону Регулуса — всплыло в памяти с новой силой. Сириус прав. Он казался правым. А она опять, как дура, повелась на умные глаза и спокойный голос младшего Блэка. Ведь контактировали же, и Регулус всегда казался не таким, как остальные слизеринцы — умнее, отстранённее, почти циничным, но не жестоким. А в итоге? В итоге он с ними. И даже если сам не участвовал — молчал. А молчание в такой ситуации — тоже выбор. Она перевела взгляд на дверь. Сомнение, посеянное утром, проросло колючим зерном. Кому вообще можно верить в этом змеином клубке? Профессор Леклерк одним коротким кашлем обратила внимание всего класса на себя, полностью заполняя пространство своей леденящей кровь энергией. Сегодня на ней был безупречный тёмно-синий костюм, и выглядела она так, будто собралась на приём к министру магии, а не на урок к семикурсникам. Она обвела класс внимательным взглядом, на секунду задержалась на Марии, в этом взгляде сохранялось одобрение и даже что-то вроде похвалы, как и в момент, когда Морозова только вошла в кабинет. — Итак, — начала Леклерк, вставая за кафедру. — На прошлом занятии мы говорили о теории противодействия тёмным проклятиям. Сегодня начнем подход к практике. Достаньте пергаменты, запишем порядок действий. Мария автоматически потянулась за сумкой, но мысли её были далеко от предстоящего урока. Сириус сидел рядом, тёплый и раздражающе близкий, и она злилась на него за эти слова, но ещё больше — на себя, за то, что они задели. За то, что снова заставили сомневаться. И за то, что в этом сомнении он, кажется, был чертовски прав. Мария старательно записывала каждое слово Леклерк, выводила буквы с такой аккуратностью, будто готовила пергамент на выставку каллиграфии. Она даже вопросы задавала — правильные, по делу, с той наигранно уверенной интонацией, которая должна была убедить всех вокруг, что она в полном порядке. Спина — прямая, как шпага, плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут. Идеальная ученица. Живое воплощение «у неё всё под контролем». Сириус сидел рядом и смотрел на это представление с растущим раздражением. Полчаса назад она спорила с Краучем, пихала его локтем, глаза горели, голос звенел живым азартом — и вот, пожалуйста. Ледяная статуя. Воинственная точность. От неё веяло таким холодом, что хоть греться к соседям пересаживайся. Джеймс, вон, терпит занудство от Лили каждый день и даже довольно улыбается. Но Сириус — не Джеймс. Ему нужна была та, другая. Которая огрызается, краснеет, дёргается от его прикосновений, шутит и болтает посреди урока. А не этот идеально выстроенный бастион. Он сделал первое, что пришло в голову — комично уронил перо. Оно покатилось по парте и шлёпнулось на пол аккурат возле её ног. Сириус нырнул вниз с грацией кота, намеренно задевая плечом её колено, проводя по ноге в том месте, где юбка заканчивалась, а начиналась тонкая ткань чулок. На одно короткое мгновение он почувствовал, как она дёрнулась, отдёргивая ноги в сторону, прижимая их к стулу. Она. Он вынырнул с пером в руке и одарил её взглядом, полным ехидства. Броня дала трещину. Снова. — Я тебя придушу, — процедила она сквозь зубы, почти не разжимая губ, продолжая строчить в пергаменте. Сириус наклонился к её уху, близко-близко, чувствуя запах её шампуня — что-то травяное, горьковатое, совсем не похожее на приторные цветочные духи, которыми обычно от нее пахло. — Ты можешь выпендриваться своей сосредоточенностью сколько хочешь, — прошептал он, и его дыхание коснулось её виска. — Но пока на тебя есть такая простая детская управа — твоя броня пыль. Она замерла на секунду, и он видел, как дрогнули её пальцы, сжимающие перо. Но вслух ничего не сказала, только сжала челюсть так, что желваки заходили. — Извините, а можно вопрос? — рука Эйвери взметнулась вверх с преувеличенной вежливостью. Леклерк оторвалась от доски, где чертила сложную схему, и обернулась. Её взгляд, холодный и острый, упёрся в Эйвери. — Слушаю. — А как противостоять проклятым девицам, которые огнём дышат? — Эйвери растянул слова в сладкой, ядовитой усмешке. Несколько слизеринцев захихикали. Мария медленно, очень медленно повернула голову в его сторону. Её лицо было спокойным, но рука уже скользнула к палочке, лежащей на парте. Глаза приняли максимально острый и холодный взгляд. — А вот сейчас потренируешься, раз так переживаешь, — голос её прозвучал тихо, но в тишине класса его услышали все. Она уже приподнимала палочку, когда Леклерк сделала одно короткое, резкое движение кистью. Рты Марии и Эйвери захлопнулись с неприятным, чмокающим звуком — будто невидимая рука прижала им губы. В классе повисла звенящая тишина. Леклерк обвела всех взглядом, и даже слизеринцы за их столом притихли. — Во-первых, — начала профессор тем ледяным тоном, от которого у первокурсников обычно подгибались колени, — этот вопрос — глуп. Никто в этом классе не проклят и не дышит огнём. Свои сплетни оставьте за пределами моего кабинета. — Она сделала паузу, давая присутствующим осознать сказанное. — Во-вторых, не нужно вступать в драку посреди урока. Ещё один глупый вопрос, мистер Эйвери, — и я выгоняю вас и всю вашу компанию, — она окинула взглядом Розье и Мальсибера, которые сидели недалеко от Эйвери. — Вы, Мария, лучше сконцентрируйтесь на уроке. Вы пропустили достаточно, чтобы сейчас тратить время на что-то, кроме учёбы. Продолжаем. Она щёлкнула пальцами, и заклинание, смыкающее рты, спало. Мария глубоко вдохнула, с шумом выдохнула и сжала кулаки так, что костяшки побелели. Палочка осталась лежать на парте, но пальцы так и тянулись к ней. Она не смотрела на Эйвери, не смотрела на Леклерк — уставилась в свою тетрадь, и взгляд её был тяжёлым, прожигающим пергамент насквозь. Сириус покосился на неё. В профиль она была прекрасна в своей ярости — сжатые губы, раздувающиеся ноздри, побелевшие скулы. Ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы она обернулась и посмотрела на него с той злостью, с какой только что смотрела на Эйвери. Чтобы эта энергия, этот огонь достался ему, а не растворялся в бессильном бешенстве. Но она не оборачивалась. Только дышала тяжело, и грудь под идеально выглаженной блузкой вздымалась и опускалась, как после долгого бега. Сириус вздохнул и уставился в доску, пытаясь понять, что там чертит Леклерк. Безнадёга. С ней никогда не соскучишься, но эта версия — молчаливая, злая, подавленная — была хуже, чем её полное отсутствие в школе. Потому что она была рядом, и до неё нельзя было достучаться. Скучно. *** В Большом зале вовсю гремел ужин. Сотни голосов смешивались в привычный гул, звон вилок о тарелки, смех, обрывки разговоров — всё это плавало под сводами, смешиваясь с запахом жареного мяса и свежего хлеба. Мария сидела над своей тарелкой, механически нарезая кусок мяса на мелкие кусочки, и с тихим отчаянием понимала, что надежда поесть в одиночестве рухнула окончательно. Стоило ей устроиться в самом конце гриффиндорского стола, надеясь, что её обойдут стороной, как перед ней словно из ниоткуда материализовались Лили и Марлин. Лили уставилась в свою тарелку с пюре так сосредоточенно, будто там происходило нечто невероятно важное. Она даже не поднимала глаз, только теребила край рукава мантии. Марлин же, напротив, сверлила Марию взглядом с такой интенсивностью, что, казалось, ещё немного — и в ней прожжёт дыру. Мария тяжело вздохнула, откладывая вилку. — Ко мне какие-то вопросы? — голос её прозвучал устало, но с привычной колючей ноткой. Она обвела взглядом обеих и ткнула пальцем в Марлин. — Вы целый день за мной хвостом и с вот этим — всепожирающим взглядом. Я что, по-твоему, должна загореться от него? Марлин скрестила руки на груди, и в этом жесте читалась решимость, граничащая с отчаянием. — Нам всем нужно с тобой поговорить. — О чём? — Мария усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Мне ваше поведение абсолютно понятно. Вы испугались, вы отстранились, вы сделали выбор. Я не вижу повода для разговора. Всё уже сказано вашими поступками. Она снова взялась за вилку, делая вид, что её интересует только еда, но пальцы дрогнули. — Ни черта тебе не понятно, — выдохнула Марлин, и в её голосе вдруг проступила не злость, а какая-то глубокая, выматывающая усталость. Она провела рукой по лицу, будто пыталась стереть с него всё напряжение последних дней. Мария замерла. Посмотрела на неё внимательнее — и впервые за долгое время увидела не врага, не предательницу, а просто девчонку, такую же уставшую, как она сама. Только по-своему. — Ну раз мне ни черта не понятно, — Мария фыркнула, но уже без прежней ядовитости, и снова уткнулась взглядом в тарелку, яростно ковыряя мясо вилкой, — тогда хорошо. Послушаю вашу версию. После ужина. Она выделила последние слова с нажимом, давая понять, что разговор состоится только на её условиях — позже, не здесь, не на публике. Лили наконец подняла глаза от пюре, и в их зелени мелькнуло что-то похожее на надежду. Марлин лишь коротко кивнула, принимая условия перемирия. Где-то в другом конце зала Сириус, сидевший с Джеймсом, проводил взглядом эту немую сцену и понимающе хмыкнул. Кажется, лёд тронулся. Или это просто очередной виток их бесконечной войны с Марией — уже непонятно. *** В женской комнате повисло молчание. Оно было плотным, почти осязаемым — как туман, который забивается в лёгкие и мешает дышать. Мария стояла у окна, спиной к подругам, и смотрела, как последние отблески заката умирают на верхушках Запретного леса. Пальцы машинально теребили край мантии, выдавая напряжение, которое она так старательно прятала за прямой спиной. Она раздражённо вздохнула и, резко развернувшись, первой нарушила тишину. — Ну? — голос прозвучал хрипловато, с уже знакомой раздраженной нотой. Она провела ладонью по лицу, потирая переносицу — жест, выдающий усталость. — Что вы хотели? Лили сделала шаг вперёд, но остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Её рыжие волосы в свете свечей казались медными, а зелёные глаза блестели подозрительно влажно. — Мы не считаем тебя абсолютным злом, — начала она, и голос её дрогнул. — Мы не боимся твоего прошлого. Ни твоего, ни твоей семьи. — Тогда почему убежали? — Мария вскинула подбородок, и в этом жесте было столько боли, сколько она никогда не позволила бы себе показать на людях. — Почему оставили меня одну? — голос сорвался на защитную, почти агрессивную интонацию. Марлин, стоявшая чуть позади Лили, шагнула вперёд и положила руку на плечо подруги. В этом жесте чувствовалась поддержка, но и собственная усталость. — Потому что мы не поняли, что делать, — сказала она жёстко, но без злости. — Мы сглупили. Растерялись. А потом ты исчезла, и мы не могли поговорить. Ты не давала нам шанса. — Исчезла? — Мария усмехнулась, но усмешка отсвечивала болью. Она сделала шаг от окна, и пламя свечи на тумбочке дрогнуло от движения воздуха. — Исчезла — это значит, что меня совсем не было в замке. А я была. — Она обвела рукой комнату, кровати, знакомые с деталями. — Здесь. В библиотеке. В хижине у Кеттелберна. Кто хотел — тот нашёл бы. Она стояла с гордо поднятой головой, но поза выдавала её с головой: плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки, дыхание слишком частое. Броня, которую она так старательно выстраивала, трещала по швам. — Хватит переходить в нападение! — Марлин повысила голос, но тут же взяла себя в руки, глубоко вздохнула. — Мы хотим нормально поговорить. Мы пришли не воевать, Мари. Алиса и Мэри стояли чуть поодаль, у двери, переминаясь с ноги на ногу. Они явно не знали, куда вставить свои слова, и только обменивались беспомощными взглядами. Мария провела рукой по лицу, снова, и на миг прикрыла глаза. Когда открыла их, в них плескалась такая усталость, что у Лили сжалось сердце. — Я пытаюсь вас понять, — сказала Мария тише, и в голосе проскользнула непривычная, почти детская растерянность. — Правда пытаюсь. Но не могу. — Тебя тоже можно понять, — раздался тихий, мягкий голос Алисы. Она сделала шаг вперёд, и свет свечи упал на её круглое, доброе лицо. — Мы правда не хотели выглядеть в твоих глазах вот так. Мы не хотели, чтобы ты думала, будто мы... — она запнулась, подбирая слово. — Будто мы против тебя. — Но у вас прекрасно получилось, — фыркнула Мария, отворачиваясь к окну. Но в этом движении не было прежней резкости — скорее желание спрятать глаза, в которых снова защипало. Марлин всплеснула руками. Её блондинистые волосы растрепались, и она нетерпеливо откинула их назад. — Ну что нам теперь — перед тобой на колени встать? Да, мы не правы. Мы это признаём. Мы не согласны с этими дурацкими слухами, мы никогда в них не верили. Извини, что бросили. — Она выдохнула, будто сбросила тяжёлый груз. — Что тут ещё сделать? Лили себе места не находила, всё искала способ поговорить. Нам всем было тяжело. — А мне, значит, легко? — Мария развела руки, и в этом жесте была такая горькая ирония, что даже Марлин прикусила губу. — Думаете, я пряталась, потому что мне нравилось? Я просто... я не знала, как смотреть вам в глаза. Думала, вы теперь видите во мне монстра. Она замолчала, и в тишине было слышно, как потрескивает свеча. Где-то в коридоре прошмыгнул призрак, оставив за собой холодный след. В глазах Марии промелькнули все воспоминания за этот месяц — от первых робких улыбок за завтраком до того ужасного дня в коридоре, когда Лили отвернулась и ушла. Ей не хотелось остаться здесь без подруг. Не хотелось быть в постоянной ссоре, носить эту броню из гордости и боли, которая душила сильнее любого заклинания. Но и гордость — эта хвалёная, въевшаяся в кровь гордость — не давала отступить. Как всегда. Лили глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и вдруг решительно пересекла разделяющее их расстояние. Она села рядом с Марией на подоконник, осторожно, будто приручала дикого зверя. Их плечи почти соприкоснулись. — Мы знаем, что тебе было тяжело, — сказала Лили тихо, и в её зелёных глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Мы знаем. И мы не хотели довести до этого. Она помедлила секунду, а потом осторожно, боясь, что Мария отшатнётся, обняла её за плечи, притягивая к себе. Мария замерла. Всё её тело напряглось, готовое к бегству или атаке. Но тёплые руки Лили пахли знакомо — мятой и домашним мылом, и это было так... обычно. Так по-человечески. Напряжение длилось всего несколько ударов сердца, а потом Мария выдохнула — и плечи её дрогнули, опускаясь. Она не обняла в ответ, но и не отстранилась. Просто сидела, позволяя себя держать, и смотрела куда-то в стену невидящим взглядом. Марлин, Алиса и Мэри переглянулись. В воздухе всё ещё висело напряжение, но теперь оно было другим — не враждебным, а тягучим, осторожным. Первый шаг был сделан. Каким будет второй — пока не знал никто. - Хорошо, давайте просто закроем эту тему – отозвалась Мария, не желая дальше выяснять отношения. – мы друг друга поняли и это главное – она словно подняла белый флаг, хотя в душе все равно отзывалось недоверие и непонимание поступка подруг, но действительно так долго это продолжаться уже не могло. Марию всегда угнетало молчание и вечное состояние «ссоры», хотя она часто первая намеревалась поругаться. Но дольше пары дней это терпеть было трудно. Ругаться и игнорировать кого-то месяцами ей было тяжело, хотя тут конечно зависело от ситуации. Мари приняла для себя что она помирится, но все равно будет наблюдать со стороны, если это будет единичный случай – значит все действительно хорошо. Девушки ещё какое-то время просидели в тишине. Слышно было, как за окном ухает сова, как где-то далеко хлопнула дверь — обычные вечерние звуки замка, которые раньше казались такими привычными, а теперь воспринимались иначе, словно после долгой болезни заново учишься слышать мир. Мария первой нарушила молчание. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене, где тени от свечи плясали причудливый танец. Голос её, когда она заговорила, звучал устало, но в нём прорезалась знакомая, цепкая нотка — та, что появлялась всегда, когда она напарывалась на загадку. — Меня в этой ситуации интересует одно, — сказала она, и подруги повернулись к ней. — Как они узнали? Она поджала губы, в глазах мелькнула тень той самой ненависти, которую она так старательно прятала за внешним спокойствием. — Это не та информация, которую можно найти на поверхности. Это то, что надо долго и упорно искать в архивах. Либо знать об этом заранее. — Она покачала головой. — Плюс я сильно сомневаюсь, что ваши британские архивы имеют подробную информацию про славянские роды. У нас своих тайн хватает, и мы их особо не распространяем. Мэри, сидевшая на краю кровати, задумчиво приложила палец к подбородку. — Интересно... Если это действительно труднодоступно, то как? — Может, им кто-то информацию эту дал, — тихо предположила Лили, но тут же запнулась, подбирая слова. — Они же из семей, близких к... — она сделала паузу, — к этим фанатикам. Может, это какой-то был план? Заранее? — Не думаю, что я интересна кому-то вне школы, — Мария пожала плечами, но в голосе не было уверенности. — Моя семья обычная. Не участвуем в вашей местной политике, не лезем в эти дрязги с чистокровностью. — Да, но твоя семья в сотрудничестве с Поттерами, — возразила Марлин, задумчиво глядя в окно, где уже совсем стемнело. — А значит, и с другими людьми, которые против этой чистокровной идеологии. Может, они что-то ищут. Или кого-то. — Может, и ищут, — Мария вздохнула и приложила ладони к вискам, массируя их. — Но по-хорошему бы узнать, не потревожив отца. Он если в курсе про эту травлю будет — примчится, устроит скандал, ещё и с Министерством проблемы будут. — Она помотала головой. — Ладно. Все эти теории заговора будем строить потом. Сейчас голова не варит. — А почему сразу заговор? — подала голос Алиса. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати Мэри, и теребила край пледа. — Может, они просто как идиоты решили пустить слух, а он сам разросся? Мария резко обернулась к ней. — В том-то и проблема, Алиса. Этот «слух», а точнее почва для него, не могла появиться просто так. Это, как я уже сказала, не первая попавшаяся история из русских сказок. Это хорошо спрятанная информация. Кто-то её выкопал. И я хочу знать, кто и зачем. — Она помолчала, и голос её приобрёл раздражение. — Думаю, можно заняться выяснением обстоятельств потом. И я точно начну с Блэка-младшего. Раз он причастен к этой истории. — Но вы же... — начала было Лили. — Да, — оборвала её Мария. — Я знаю, что мы нормально общались. Но потом Розье с гордостью добавил его в соучастники, и Регулус никак не попытался отстраниться. Даже слова не сказал. Не опроверг. Просто стоял и молчал. — Она сжала кулаки. — А молчание, знаете, тоже выбор. — Потому что они все там одинаковые, — фыркнула Марлин, заправляя за ухо выбившуюся прядь светлых волос. — Змеиный клубок. Так что и с Краучем ты тоже особо не любезничай. Видели мы, как вы мило щебетали на уроке. — Да я ни с кем не любезничаю, — огрызнулась Мария, но тут же вспомнила слова Сириуса о том же и почувствовала, как щёки начинают гореть. Хорошо, в полумраке не видно. — Кроме Сириуса, конечно, — вдруг хихикнула Лили, и в её голосе впервые за долгое время проскользнула та самая лёгкость, которой так не хватало все эти дни. Она явно пыталась сменить мрачную тему. Мария закатила глаза. — Господи, а он тут каким боком? — Ну вы же в тот вечер вместе пришли, — в голосе Лили появился интерес, чисто женское любопытство. — Да ещё и в таком… интересном виде. — Он просто зашёл вместе со мной, — отрезала Мария, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. — Не более. Случайно встретились в коридоре. Марлин фыркнула так выразительно, что даже Мэри удивленно округлила взор. — С этим тоже осторожнее, да. А то он как паук над тобой уже паутину плетёт. Потом съест и остатки выбросит, — отрезала Марлин, и в её голосе звучала искренняя, хоть и грубоватая забота. Мария помолчала, переваривая. Потом медленно, словно взвешивая каждое слово, ответила: — Да я не глупая девчонка, пойму, когда дело запахнет жареным. Пока ничего не происходит. Он... — она запнулась, подбирая определение, — он просто есть. И да, он меня бесит своими прикосновениями и шуточками. Но он единственный, кто пришёл, когда я сидела в башне и ревела. — Она поджала губы. — Сейчас я окончательно привыкну к этим дурацким играм, ему надоест, и он сам успокоится. Такие, как Блэк, долго не задерживаются на одном. В её голосе проскользнула горькая нотка, которую она сама, кажется, не заметила. Но Лили заметила. И Марлин тоже. Они переглянулись, но ничего не сказали. — Ладно, — Мария резко поднялась, отряхивая юбку. — Завтра новый день без убегания в тень. Мне нужно в душ и спать. И вам советую. А про Регулуса я всё равно выясню. Если он замешан — пожалеет, что вообще родился в принципе, как и вся его компания. В её голосе не было пустой бравады — только холодная, спокойная решимость. Девушки снова переглянулись. Мария возвращалась. Не та, сломленная и прячущаяся, а та, прежняя — с огнём внутри и сталью в позвоночнике. И это было, пожалуй, самым важным итогом этого вечера.