Три этюда в тонах Уилла

Тёплое дыхание над ухом, тяжёлый, сковывающий вес, придавливающий к матрасу. Сознание возвращалось обрывками. Уилл медленно открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в серую стену перед собой — незнакомую, в холодных тонах. Его мозг, всё ещё затуманенный сном и усталостью, медленно складывал факты. Спиной он чувствовал тепло другого тела — чужую грудь, прижимавшуюся к нему всей своей тяжестью. Он лежал, плотно прижатый к кому-то большому, невероятно тёплому, почти обвитому вокруг него. Одна рука тяжело лежала поперёк его талии, ладонь плотно прижата к животу. Это прикосновение, такое простое и властное, обожгло сильнее любого поцелуя. Он облизнул пересохшие губы и, затаив дыхание, аккуратно повернул голову на пол-оборота. В поле зрения тут же ворвались чёрные кудри. Беспорядочные, разметавшиеся по чёрной наволочке. Сердце Уилла на мгновение замерло, а затем принялось биться с такой силой, что стало трудно дышать. Воспоминания нахлынули сплошной, жгучей волной: тёплый свет фонарей на улице, монологи о городе, боль в голосе Бориса, холодный, стерильный лофт, терпкий вкус вина, смешавшийся потом с солоноватым привкусом кожи… и всё остальное. Каждое движение, каждый сдавленный стон, каждое немыслимое, сбивающее дыхание ощущение. Боже. Это правда случилось. Он не просто переспал с кем-то. Он лишился девственности. И не с кем-нибудь, а с этим — хаотичным, опасным, невыносимо притягательным человеком. Первая мысль была автоматической, ядовитой: он похож на Майка. Но, приглядевшись к спящему профилю, Уилл с удивлением осознал — нет. Совсем нет. Майк в его памяти был угловатым, порывистым, его лицо почти всегда выражало какую-то мысль или эмоцию. Борис же лежал с застывшей, почти отстранённой неподвижностью. Да, волосы были такими же тёмными, но эти вились беспорядочными, живыми завитками. И само лицо… даже во сне на нём лежала печать усталой, отрешённой твёрдости, которой у Майка не было и в помине. Уилл тихо выдохнул, и комок в горле, сжимавшийся всё это время, наконец растаял. Это открытие было освобождением. Он был здесь не из-за Майка. Он был здесь из-за того, что чувствовал к Борису. Сейчас, в этой тишине, это было пугающе ясно. Ободрённый, он осторожно, миллиметр за миллиметром, развернулся навстречу спящему. Одеяло сползло, обнажив плечо. Он потянул край чёрного покрывала выше, укрываясь, и позволил себе просто смотреть. Борис спал глубоко. Длинные, тёмные ресницы отбрасывали тени на скулы, усыпанные едва заметными веснушками. Прямой, с характерной горбинкой нос, а мягкие, приоткрытые губы казались сейчас совершенно беззлобными. Не такими, какими он их помнил вчера — изогнутыми в насмешке, требовательными, поглощающими. Безотчётное, нежное желание сдавило горло Уилла. Ему дико захотелось их коснуться. Просто приложиться, чтобы почувствовать их теплоту, без страсти, просто — чтобы быть. Он приподнялся на локте, замер на секунду. Затем, двигаясь с осторожностью, потянулся и губами едва коснулся его нижней губы. Это было мимолётное, воздушное прикосновение, больше похожее на дуновение. Отпрянув назад, он зажмурился в глупой, счастливой улыбке. По щекам и ушам разлился жаркий румянец. Борис даже не дрогнул. Мысль о душе пришла внезапно, как спасительная необходимость. Ему нужно было смыть с себя следы вчерашнего — липкость, запахи, остроту воспоминаний. С невероятной бережностью он начал высвобождаться. Рука Бориса, лежавшая на его боку, бессильно соскользнула, когда он отодвинулся. Борис что-то хрипло пробормотал во сне, перевернулся на другой бок, на живот, засунув руки под подушку, и снова затих. Уилл медленно, стараясь не пружинить матрас, сполз с кровати и встал босыми ногами на холодный полированный бетон пола. Комната в тусклом, пробивающемся сквозь шторы свете казалась ещё более чужой. Его одежда валялась где-то в полумраке. Он наклонился, нащупал на полу первую попавшуюся вещь — это оказалась смятая чёрная рубашка Бориса, та самая, что была на нём вчера. Накинув её, он утонул в запахе — пряном, древесном, с оттенком табака и чего-то неуловимого, что было сутью этого человека. Ткань была мягкой, но чужой. Подол едва прикрывал бёдра. Он почувствовал себя одновременно уязвимым и странно уютным в этой импровизированной броне, пропитанной ароматом Бориса. На цыпочках он двинулся было к стойке, но не удержался и обернулся. И на секунду просто обомлел. Борис лежал на животе, лицом в подушку. Чёрное одеяло сползло, открыв плечи, красивую линию спины и едва прикрытые бока. Лопатки выступали под кожей, а на пояснице была та самая впадина, о которой Уилл как-то читал в художественных альбомах — изящная, глубокая ложбинка. Сильные руки с тонкими запястьями были засунуты под подушку. И Уиллу дико, до дрожи в кончиках пальцев, захотелось это нарисовать. Прямо сейчас. Схватить уголь или мягкий карандаш и запечатлеть эти линии на бумаге — не лицо, не портрет, а чистое тело, его пластику, его свет. Тело Бориса казалось ему невероятно красивым. Совершенным. И в то же время настоящим — со следами веснушек и небольшой родинкой под левой лопаткой. На фоне чёрного постельного белья его кожа казалась ещё светлее, почти фарфоровой в утреннем свете. Контраст был таким резким и таким… притягательным. Уилл почувствовал, как по его собственной спине пробежали мурашки — уже не от холода, а от желания запомнить эту картинку. И от странного тянущего чувства где-то под рёбрами. Он отвернулся, засмущавшись собственных мыслей, и торопливо зашагал в поисках ванной, стараясь оставить эту картину позади. Но образ — светлая кожа на чёрном, плавная линия спины, та самая впадина на пояснице — уже врезался в память, будто и правда нарисованный. Вслепую нащупав ручку двери, Уилл с облегчением улыбнулся, обнаружив за ней просторную ванную комнату. И даже полотенце на вешалке! Зайдя и щурясь от яркого света, он машинально бросил взгляд в зеркало. И замер. На его шее, чуть ниже линии челюсти, чётко выделялись красные, почти багровые пятна. Следы. Отметины, которые будто ставили на нём штамп. Он инстинктивно оттянул ворот чужой рубашки, и под тканью открылось ещё больше: рассыпанные по ключице и спускающиеся ниже, к груди. Он провёл подушечками пальцев по одному из них, по нежной, слегка болезненной коже. По спине пробежала резкая, колкая дрожь, а внизу живота сжался тугой, тёплый узел. Он облизнул внезапно пересохшие губы, и по лицу разлился новый, жгучий румянец — теперь уже от стыда. — Боже, — прошептал он в пустоту, глядя на своё отражение с широко раскрытыми глазами. — Что он со мной сделал… Зачем так много… Стыд накатил горячей и удушающей волной. Быстрыми, почти паническими движениями он стянул с себя рубашку, швырнул её на пол и влез в душевую кабину, с силой выкручивая краны. Ему нужно было смыть это. Всё это: и запах, и липкость, и эти яркие, безмолвные свидетельства его собственного безумия, которые теперь будут напоминать ему о каждой секунде вчерашней ночи. Уилл прислонился лбом к прохладному кафелю, стоя под струями воды и пытаясь потушить жгучий стыд, накрывший его с головой. Едва тёплые капли окутывали тело, смывая липкость ночи, но не её следы в памяти. Он тяжело вздохнул и запрокинул голову, подставляя лицо потоку, чтобы вода унесла хотя бы часть смущения. В голове, к его удивлению, была пустота. Не та тревожная пустота, а странно-мирная, будто после долгой бури. Словно разрозненные кусочки его самого — страх, желание, любопытство — наконец сложились в одну картину. И картина эта была новой, пугающей, но цельной. — Макс умрёт от зависти, когда я ей всё расскажу, — тихо выдохнул он сквозь шум воды, и в голосе прозвучала неожиданная для него самого гордость, смешанная с лёгким ужасом. Ополоснувшись и почувствовав себя немного свежее и спокойнее, Уилл вышел, обернувшись полотенцем вокруг бёдер. Вода капала с тёмных прядей волос на плечи. На цыпочках он вернулся к кровати. Борис всё так же спал, но теперь укрывшись одеялом с головой — в комнате заметно похолодало. Уилл хитро улыбнулся, краем глаза заметив, как спящий съёжился. Не раздумывая, он приподнял край тяжёлого одеяла и юркнул под него, мгновенно прижимаясь к Борису холодными, влажными ногами и грудью. — М-мрргх! — Борис вздрогнул всем телом, как от удара током, и резко перевернулся. Его лицо, искажённое сном и внезапным холодом, было грозным. Тёмные глаза, едва фокусируясь, уставились на Уилла с таким немым вопросом «Ты в своём уме?», что у того ёкнуло сердце. Он сглотнул, готовый к крику или толчку. Но через секунду в глазах Бориса что-то переключилось. Угроза растаяла, сменившись усталым, почти детским недовольством. Он просто прикрыл глаза, тяжело выдохнул и сильной рукой притянул Уилла к себе, пригвоздив к тёплому телу. — Я был готов треснуть тебе, — хрипло выдавил он, уже уткнувшись носом в мокрые волосы Уилла. Голос был глухим от сна, но без злости. Обняв его в ответ и уткнувшись лицом в горячую грудь, Уилл нервно улыбнулся в кожу. — Получилось бы очень неловко, — тихо пробормотал он, чувствуя, как смех и облегчение пузырятся где-то глубоко внутри. — Давно проснулся? — голос Бориса был размытым, слова слипались. — Не знаю, не смотрел на время. Кажется, я впервые в жизни пропустил учебу, — признался Уилл, и в его тихом голосе прозвучала не испуганная, а почти торжествующая нота. Дух бунтарства, крошечный и новый, приятно щекотал ему грудь. — Впервые? Вау, да ты у нас заучка… — начал Борис с привычной насмешливой растяжкой, но не закончил. — Ай! Он вздрогнул, почувствовав неожиданный, чёткий тычок пальцем под ребро. Уилл, насупившись, отомстил за прозвище. — Просто мою учёбу оплатили гранты, — тут же, будто спохватившись, начал он, и в голосе снова зазвенела знакомая робость. Он уже гладил ладонью то место, куда ткнул, смущённо сглаживая резкость жеста. — И ещё немного родители. Я не могу просто так… Я должен это ценить. Последнюю фразу он сказал уже совсем тихо, словно извиняясь не перед Борисом, а перед самим собой — за этот внеплановый побег, за утро в чужой постели, за то, что позволил себе не пойти туда, куда должен. — Что, уже начал жалеть? — в голосе Бориса не было упрёка, только ленивый, заинтересованный вызов. Он расцепил руки и отодвинулся ровно настолько, чтобы разглядеть лицо Уилла. — Нет! — ответ прозвучал слишком резко и громко. Уилл поймал себя, встретил его взгляд и повторил уже увереннее: — Я не жалею. Мне… всё понравилось. И… ты. Он произнёс это, глядя прямо в тёмные, изучающие глаза Бориса, пытаясь удержать свою решимость. Но она продержалась лишь мгновение. Волна смущения накрыла с новой силой, и он, не в силах выдержать этот пристальный взгляд, снова уткнулся лицом в его грудь, пряча пылающие щёки и глупую улыбку. Под его щекой сердце Бориса билось сильно и часто — казалось, не тише, чем его собственное. Борис снова обнял его, крепче, прижав к себе. Его кончики пальцев, лежавшие на спине Уилла, слегка подрагивали. Внутри что-то странное и неуклюжее переворачивалось. Было непривычно — нет, непривычно до жути — чувствовать, что ты кому-то нравишься. Не как полезный контакт, не как талантливый художник, не как временное развлечение. А просто. Как человек. Что этот тихий, упрямый парень рядом что-то к нему чувствует — на самом деле. Мысль была настолько чужой, что от неё перехватывало дыхание. — Раз уж я проснулся, — произнёс Борис обыденным тоном, разрывая тишину, — кофе или чай? Но прежде чем Уилл успел ответить, Борис потянулся к его уху, и его шёпот стал низким, обволакивающим, полным того самого старого, хитрого вызова: — …Или меня? Уилл покраснел так, будто его снова ошпарили кипятком. Он отстранился и легко, по-детски шлёпнул Бориса по плечу. Тот расхохотался — не своим обычным хриплым, циничным смешком, а по-настоящему легко и звонко, будто выпустил что-то, что долго держал взаперти. И прежде чем звук смеха растаял, он потянулся и поймал губы Уилла своими. Поцелуй был другим. Не таким, как вчера — не захватом, не требованием, не уроком. Он был… трепетным. Нежным, насколько это вообще было в его власти. Медленным, как будто он в первый раз боялся что-то сломать. В нём была какая-то странная, неумелая бережность, словно Борис вкладывал в это прикосновение что-то большее, чем просто страсть, — что-то вроде признания. И Уилл, поддавшись этому потоку, накрыл ладонью его щёку, ощущая под пальцами тёплую кожу и лёгкую щетину, а затем сместил руку в его чёрные, ещё спутанные сном волосы. В этот момент всё казалось простым и ясным, как утренний свет за окном. Борис оторвался первым, его дыхание было коротким и тёплым на губах Уилла. Он тут же перевёл поцелуй, легонько чмокнув его в кончик носа. Уилл расплылся в улыбке, чувствуя, как в ушах пульсирует кровь от собственного бешено стучащего сердца. — Хм… — Уилл замялся, кусая нижнюю губу от смущения и пытаясь выглядеть увереннее. Он мягко потянул прядь чёрных волос Бориса между пальцами. — Мне нравится последний вариант, но я уже помылся… Так что буду кофе. И, не дожидаясь ответа, он сам потянулся за новым поцелуем — робко, но с настойчивым желанием. Но едва их губы встретились, Борис притянул его ближе, и поцелуй из робкого стал глубоким, почти хищным. Уилл пытался вести, неумело копируя движения Бориса, но его неопытность была очевидна. Это не имело значения. Оторвавшись от губ, Борис тут же переключился на шею — жаркий, влажный след, замедляющийся у чувствительного места за ухом. Одним плавным движением он развернул Уилла и вдавил в матрас, накрыв собой. Дыхание обжигало кожу. Он не церемонился — каждое прикосновение было ясным, требовательным. Тёплое одеяло слетело на пол, а следом за ним — забытое полотенце с бёдер Уилла. Чёткими, отточенными движениями Борис спустился ниже. Его губы с наслаждением обжигали ключицы Уилла, оставляя на бледной коже новые, алые отметины — будто он заново, с большим тщанием, подписывал свою собственность. Уилл зажмурился, пытаясь сдержать предательский стон. Его тело, ещё не остывшее от душа, мгновенно вспыхнуло в ответ. Минуту назад он хотел только кофе, а сейчас всё его существо сузилось до этого жара, до этих прикосновений, до этого пожара, который Борис разжигал так легко и уверенно. Борис раздвинул его колени в стороны, и Уилл инстинктивно упёрся пятками в простынь, сжимая пальцы на ногах от нахлынувшего напряжения. — А я, — тихо произнёс Борис, его голос был низким и густым от желания, — на завтрак выбираю тебя. Опустившись между его бёдер, он оперся на локти. Следующий контакт был не губ, а языка — горячего, влажного, проведшего одним медленным, целенаправленным движением от самого основания до напряжённой головки. Сверху тут же сорвался сдавленный, обрывающийся звук. Борис поднял взгляд. Его глаза в полумраке комнаты горели тёмным, торжествующим огнём. — Будешь кусать губы и заглушать себя, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в сознании, — не получишь того, чего хочешь. Я хочу слышать тебя, Бемби. Каждый звук. И одним уверенным движением он взял его в рот — глубоко, до самого основания. Его губы плотно обхватили плоть, а язык совершил пару медленных, извилистых движений, изучая форму и отклик. И в тот же миг на его голову обрушилась рука Уилла. Пальцы впились в чёрные кудри, не отталкивая, а цепко сжимая, как якорь в шторм. Сверху сорвался громкий, надрывный стон — не сдавленный, а полный, вырвавшийся из самой глубины. Звук был настолько чистым и беззащитным, что от него по коже Бориса пробежали мурашки, смешавшись с чувством жгучего триумфа. Это был именно тот звук, которого он ждал. — Хороший мальчик, — тихо, почти губами по коже, прошептал Борис, и в его голосе прозвучала не просто похвала, а глубокая, тёмная услада. Его язык работал умело и безжалостно, будто он знал каждую уязвимую точку наизусть. Он двигался медленно, у самого основания задерживаясь, сжимая губы в такт, не давая Уиллу той быстрой разрядки, к которой тело уже рвалось, искусно продлевая муку. Пальцы одной руки обхватили яйца, перекатывая их в ладони, слегка сжимая, — каждый раз выбивая из Уилла короткий, прерывистый вздох. Борис не хотел томить его слишком долго, но и заканчивать это представление поспешно — тоже. Ему хотелось насытиться. Насытиться этим солоноватым вкусом на языке, этими едва уловимыми, судорожными толчками бёдер, этим абсолютным, животным доверием, с которым Уилл отдавался ему. Его собственное возбуждение, долго теревшееся о ткань, стало почти болезненным, но эта боль лишь подстёгивала. Он расслабил горло, взял его на всю длину, до самого основания, чувствуя, как тело под ним выгибается в немой судороге, а затем медленно выпустил с тихим, влажным звуком. — Открой глаза, Бемби, — хрипло, почти повелительно раздался его голос. Уилл, будто продираясь сквозь туман наслаждения, через силу приподнял тяжёлые веки. Его взгляд, затуманенный и беспомощный, попытался найти фокус. И в тот же миг его снова прижали к матрасу, а губы Бориса накрыли его собственные. Поцелуй был странным, влажным, отдававшим его же собственным вкусом — интимным и шокирующим. Мысли Уилла окончательно улетучились, когда большая, тёплая ладонь Бориса обхватила разом оба их члена, сжав в один тугой, горячий узел. — Борис… Борис… — Уилл хрипло шептал его имя, как мантру или молитву, вцепляясь пальцами в напряжённые бицепсы над ним. Его взгляд, полный немой мольбы, не отрывался. — Я… сейчас… Тот в ответ лишь хищно ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул последний, дикий огонёк. Прежде чем Уилл успел что-то понять, острые зубы впились ему в мягкую кожу плеча. Боль — резкая, оглушительная, животная — пронзила его, как разряд. И в этот самый миг, на её острие, всё внутри него оборвалось и рухнуло вниз. Оргазм накрыл его с головой, волна за волной, выжигая всё на своём пути. Тело Уилла выгнулось в немой судороге, а потом безвольно затрепетало, будто в лихорадке. Сознание уплыло в белый шум, он закрыл глаза, захлёбываясь короткими, прерывистыми вздохами, пытаясь хоть как-то вдохнуть. Борис, не отпуская, приник к оставленному им следу. Его язык, горячий и влажный, медленно, почти нежно провёл по отметине, зализывая укус, — жест одновременно покаянный и ещё более собственнический. Собственное напряжение в нём достигло предела, и, доведя себя последними движениями бёдер о его бедро, он подавил низкий, сдавленный стон прямо в плечо Уилла. Горячее дыхание и вибрация этого звука пробежали по всему телу Уилла новой волной мурашек — уже не от боли, а от этой невыносимой, всепоглощающей близости. — Спасибо за завтрак, Бемби, — прохрипел Борис, с трудом приподнимаясь на локтях. Его собственное дыхание было тяжёлым и прерывистым. Он наклонился и оставил короткий, почти невесомый поцелуй на его вспотевшем виске, а затем — на смыкающихся веках. — Ты такой… непозволительно вкусный, — его губы растянулись в усталой, но бездонно довольной ухмылке. — Боюсь, я теперь стану жадным до тебя. Болезненно жадным. — Дурак… — выдохнул Уилл, и в его ослабевшем голосе прозвучала не злость, а что-то вроде раздражённого облегчения. Он не открывал глаз, лишь слабо шлёпнул ладонью по мокрому от пота плечу Бориса. — Не говори такие вещи… когда я весь в сперме и мне снова идти в душ. Он говорил это с преувеличенным недовольством, но уголки его губ не слушались и тянулись вверх. Было слишком много всего — переполняющая усталость, липкий дискомфорт и это странное, тёплое щемление где-то глубоко в груди от слов Бориса. Слова «жадный» и «вкусный» висели в воздухе, обжигая больше, чем любой укус. **** Машина плавно подъехала к подъезду общежития. Сидеть было неудобно — всё тело ныло, напоминая о каждом движении последних суток. Но тяжёлая, тёплая ладонь Бориса лежала на его колене, время от времени мягко сжимая, и это прикосновение было якорем в океане нереальности происходящего. Он до сих пор не мог поверить, что всё это случилось именно с ним. Заглушив двигатель, Борис отстегнул ремень и тут же повернулся к нему. Его взгляд был тёмным, насыщенным, полным того самого молчаливого самоудовлетворения, которое Уилл уже научился в нём различать. Не спрашивая, Борис потянулся и оставил короткий, чёткий поцелуй у него на щеке, возле уголка губ. — Беги, Бемби, — прохрипел он, и в голосе снова зазвучала знакомая, лениво-насмешливая нота. Он сильнее сжал его колено, а затем шлёпнул по нему, отпуская. — Иначе твои друзья, чего доброго, сделают из меня мясной пирог. Уилл тихо, почти разочарованно вздохнул и поморщился. Он хотел разглядеть глаза Бориса, понять, что за этим стоит — шутка, отстранённость или что-то ещё. Но тот, будто поймав его взгляд, резко отвернулся к бардачку. Возня, щелчок — и на носу уже тёмные очки, хотя за окном было серо и пасмурно. — Свет, — коротко бросил Борис, поправляя дужку. — Голова что-то разболелась с утра. Уилл кивнул, не придав значения. За стёклами выражение его лица стало неуловимым, почти чужим. — Скажи, — тихо начал Уилл, не в силах сдержаться. Он смотрел не на него, а на свои собственные пальцы, теребившие край куртки. — Кто мы друг другу теперь? Вопрос повис в тесном пространстве салона, хрупкий и неловкий. Уилл тут же пожалел, что спросил, но отступать было поздно. Руки Бориса, лежавшие на руле, на секунду дрогнули — едва заметно, но Уилл уловил это движение. Он быстро скрыл его, начав перебирать пальцами по коже руля. Его кадык резко качнулся, когда он сглотнул, и он облизнул нижнюю губу. — А кем ты хочешь, чтобы мы были? — голос Бориса прозвучал ровно, почти отстранённо, но в нём была стальная нить, не дававшая сбиться. — Ну, явно не сексом на одну ночь! — выпалил Уилл, и в его тихом голосе впервые прозвучала почти яростная обида. Он не хотел такого. Ему действительно понравился Борис — первый, кто был не Майком, кто видел в нём что-то большее, кто сам оказался сложнее и глубже любой маски. В салоне наступила тишина, густая и натянутая. Потом Борис медленно повернул к нему голову. Даже сквозь тёмные стёкла очков чувствовался вес его взгляда. — Ты — мой, — произнёс он чётко, без повышения тона, но так, что от этих слов похолодело внутри. Каждое слово было отчеканено, как приговор. — И это не обсуждается. А Уилл… Уилл поплыл. Его будто ударило током. Дрожь пробежала от копчика до затылка, воздух перехватило, а по коже рассыпались острые, колкие мурашки. Горячая краска залила лицо, уши, шею — стыд, гнев, дикий, неконтролируемый восторг и леденящий ужас смешались в один клубок под рёбрами. Надо бежать. Сейчас. Или он снова его поцелует — и тогда уже не отпустит никогда. Он ничего не сказал. Не смог. Резко дёрнув ручку, он вывалился из машины и почти побежал к двери подъезда, спотыкаясь на ровном месте. И только ухватившись за холодную ручку двери, он обернулся — одним быстрым, украдкой взглядом. Но машины уже не было. Борис исчез так же внезапно, как и появился в его жизни, оставив после себя только след шин на сером асфальте и эти слова, которые теперь жгли изнутри, как клеймо. Ты — мой. И это не обсуждается.