What Must Not Be Wanted

Последние шаги до дома Майк делает будто не ногами, а усилием воли. Каждый из них отзывается где-то под рёбрами глухим, тянущим ощущением, словно внутри него образовалась трещина, и она с каждым шагом расходится всё шире. Всё это время жизнь казалась странно приглушённой. Как будто он смотрел на неё сквозь мутное стекло: события происходили, слова звучали, люди были рядом — но ничего не проникало по-настоящему глубоко. Будто до этого он жил с приглушённым звуком, с выцветшими красками, а теперь кто-то резко выкрутил громкость и контраст на максимум. Теперь стекло исчезло. И всё обрушилось сразу. Майк чувствует это почти физически — тяжесть в груди, спутанное дыхание, напряжение в плечах, которое не отпускает даже тогда, когда он пытается расслабиться. В голове стоит гул, не прекращающийся ни на секунду. Мысли не выстраиваются в цепочку — они сталкиваются, накладываются друг на друга, путаются, как нитки в слишком тугом узле. Ему хочется остановиться, прислониться к стене, просто постоять, пока это чувство не схлынет. Но оно не схлынет. Он это знает. Поэтому он идёт дальше. Дом встречает его родительской ссорой, в которой слышны чужие, далёкие звуки. Майк замечает всё это краем сознания, но не улавливает смысла. Эти звуки принадлежат какому-то другому миру, в котором он сейчас не находится. Он закрывает дверь и на мгновение задерживает руку на ручке, будто проверяет: он действительно здесь? Затем начинает подниматься по лестнице. Каждая ступенька даётся труднее предыдущей. Его тело движется автоматически, но внутри всё сопротивляется, будто он поднимается не наверх, а против течения. И тогда он видит Холли. Она сидит на ступеньке, поджав под себя ноги. Маленькая. Слишком маленькая для всего этого мира. Его сестричка. Его маленькая часть, которая ещё не знает, как больно может быть внутри. Майк сразу замечает напряжение в её позе — тонкое, почти незаметное. Но, увидев его, она улыбается — искренне, широко, будто собирает всю свою храбрость в этот момент. И тут Майк видит кулон. Тонкая цепочка украшенная бусами блестит в свете лампы, а на ней — маленькая фигурка клирика из D&D. Та самая фигурка. Он подарил ей её сегодня, поддерживая, почти между делом, объясняя, что клирик - не самый сильный персонаж, но она бесстрашна перед трудностями и всегда остается на стороне света. Грудь сжимается, но на этот раз не только от боли. Внутри появляется что-то тёплое, хрупкое, как луч света, пробившийся сквозь тучи. Его губы сами трогаются в слабой, настоящей улыбке. — Привет, Холли-героическая, — говорит он тихо, мягко, будто боится спугнуть этот момент. Девчонка тут же расплывается в улыбке ещё шире, пальцами машинально сжимает кулон, словно он действительно придаёт ей сил. — Привет, Майк! И этого достаточно. Этого должно быть достаточно. Майк идёт дальше, вверх по лестнице, не оглядываясь. Но с каждым шагом ощущение пустоты возвращается, становится глубже, тяжелее. Как будто всё хорошее осталось внизу, на этой ступеньке, вместе с детской улыбкой и маленьким символом храбрости. Когда он заходит в свою комнату и закрывает дверь, боль накрывает его полностью — тихо, медленно, не оставляя пространства для дыхания. Здесь ему больше не нужно быть сильным. И он больше не уверен, что вообще знает, как это — быть сильным. Комната давит. Майк чувствует это физически — как будто стены стали ближе, воздух тяжелее. Он сидит на краю кровати, сцепив пальцы так сильно, что суставы побелели. Уилл стоит у двери, будто не решается войти полностью. Как гость. Как кто-то временный. И от этой мысли внутри Майка что-то дергается. Почему он вообще здесь? Почему он всегда здесь? — Ты можешь… — Майк резко выдыхает. — Ты можешь просто перестать так на меня смотреть? — Как? — тихо спрашивает Уилл, пробираясь в комнату. Именно это «как» его и добивает. Майк вскакивает, начинает ходить взад-вперёд, проводит рукой по волосам, тянет их, будто пытается вытащить из головы мысли, которые не должны там быть. — Как будто я сейчас развалюсь, и ты должен быть рядом, чтобы… не знаю, собрать меня? — Я просто переживаю за тебя, — отвечает Уилл. — Ты мне не безразличен. Вот оно. Слишком спокойно. Слишком честно. Ты мне не безразличен. Майк чувствует, как в груди поднимается горячая, стыдная волна — ревность, которой он не имеет права испытывать. Уиллу кто-то нравится. Кто-то другой. И всё равно — Уилл здесь. С ним. С Майком. — А что, если я не хочу, чтобы ты переживал? — резко бросает он. — Что, если я не прошу об этом? Уилл делает шаг ближе. Ошибка. — Майк, я твой друг. Это слово режет сильнее всего. Друг. Только друг. И почему тогда мне так больно, когда ты говоришь это? — Вот именно, — Майк останавливается напротив него. — Ты мой друг. Так почему ты ведёшь себя так, будто… будто я — это всё, что у тебя есть? Лицо Уилла меняется. Он напрягается, словно его ударили, но он старается не показать. — Прости, — говорит он. — Я не знал, что это проблема. И это вызывает вспышку стыда — такую сильную, что Майк почти задыхается. Проблема — это ты. Проблема — это то, что я думаю о тебе. Проблема — это то, что я не должен чувствовать. — Может, тебе стоит найти кого-то ещё, — вырывается у Майка. — Ну знаешь. Кого тебе на самом деле нравится защищать. А может ты уже нашёл? Например, кого-то из школы?! — срывается на крик. Слова падают между ними, как стекло. — О чём ты говоришь?.. — шепчет Уилл. — Я просто говорю, — Майк смеётся коротко, нервно, — что у тебя, кажется, слишком много свободного времени на меня. Он видит, как Уилл сжимает пальцы. Как опускает взгляд. И именно тогда Майк понимает: он попал точно туда, куда не имел права целиться. — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — тихо спрашивает Уилл. Майк открывает рот. Он хочет сказать «нет». Он хочет сказать «останься». Он хочет сказать «пожалуйста». — Да. Тишина становится оглушительной. — Тогда я пойду, — говорит Уилл после паузы.  Он надевает куртку медленно, будто даёт Майку последний шанс остановить его. Майк не двигается. Дверь закрывается. И только тогда Уиллер чувствует, как всё рушится окончательно. Он сползает на пол, прижимаясь спиной к кровати, закрывает лицо руками. Его трясёт. Парень долго не может вдохнуть как следует. Воздух застревает где-то между грудью и горлом, будто тело отказывается делать то единственное, что ещё должно работать само по себе. Всхлипы вырываются помимо воли — короткие, стыдные, рвущие. Майк прижимает ладонь ко рту, будто это может удержать его от окончательного срыва. Потом — пауза. Крошечная. В ней он втягивает чуть больше воздуха, чем раньше. И именно в эту паузу приходит понимание. Он уже потерял сегодня. Потерял так, что внутри осталось эхо — пустое, звенящее. Он видел, как уходит Одиннадцать. Чувствовал, как что-то обрывается — не с криком, не с драмой, а тихо, окончательно и бесповоротно. И он не может. Не может потерять ещё одного человека. Не сегодня. Не так.  Майк резко вскакивает на ноги. Мысли не успевают за телом — он просто действует, будто страх наконец-то нашёл выход. Он выбегает из комнаты, не оглядываясь, не останавливаясь, будто если задержится хотя бы на секунду, решимость рассыплется на мелкие куски самого сложного пазла. Коридор проносится мимо пятнами света и тени. Сердце бьётся так громко, что заглушает всё остальное. На лестнице пусто. Холли уже нет. Наверное, ушла к себе. Маленькая, героическая — и такая далёкая сейчас. Майк мельком думает о кулоне, о том, как она сжимала его пальцами, будто он действительно мог защитить от всего. "Если бы я тоже умел так." Мысль исчезает, едва он распахивает дверь и выбегает на улицу. Холодный воздух обжигает лёгкие, но это даже помогает — возвращает ощущение тела, реальности. Он бежит, почти не чувствуя ног, слыша только собственное дыхание и стук сердца. Впереди — Уилл Байерс. Он идёт быстро, но неровно, будто каждый шаг даётся через усилие. Плечи опущены, спина напряжена, как у человека, который несёт слишком тяжёлый груз и не знает, куда его поставить. — Уилл! — голос Майка срывается, но он кричит снова. — Уилл, подожди! Он догоняет его, хватает за рукав — отчаянно, судорожно, будто цепляется за край пропасти. Уилл резко отмахивается, вырываясь. — Оставь меня, — говорит он глухо, не оборачиваясь.  В этом голосе нет злости — только усталость и боль. Майк делает быстрые шаги вперёд, пытаясь развернуть Уилла, заставить его посмотреть. Его пальцы почти касаются плеча — Удар. Сильный. Резкий. Не сдержанный. Уилл бьёт его в плечо так, что Майка почти отбрасывает назад. Боль вспыхивает мгновенно, ослепляюще, он едва удерживается на ногах, отступает, хватаясь за равновесие. И только тогда он видит лицо Уилла. Оно выглядит так, будто внутри него что-то окончательно сломалось. Глаза красные, опухшие, наполненные слезами до краёв — они не просто текут, они переливаются, срываются, оставляя на щеках горячие следы. Лицо искажено болью, губы дрожат так сильно, что Уилл едва может удержать их сомкнутыми. Его дыхание рвётся, сбивается, будто каждый вдох причиняет боль. Он выглядит потерянным. Раздавленным. Слишком открытым. Как человек, который больше не может спрятаться даже от самого себя. Майк чувствует, как внутри что-то окончательно переворачивается. Потому что он узнаёт это выражение. Потому что именно так он сам выглядел сегодня, когда отношения с Оди были разрушены. Потому что эта боль — его вина. Он делает шаг вперёд — осторожно, почти боясь дышать. — Уилл… — шепчет он. И в этом шёпоте больше мольбы, чем во всех словах, которые он сказал раньше. Уилл стоит напротив него. Плечи его подрагивают, руки беспокойно сжимаются и разжимаются, словно он пытается удержать внутри то, что давно ищет выхода. — Зачем ты побежал за мной? — голос его дрожит, но он больше не пытается это скрыть. — Зачем, если я для тебя только источник проблем? Майк делает вдох, но слова застревают где-то глубоко внутри. Уилл не ждёт ответа. — Ты знаешь, как это было? — продолжает он, и с каждым словом голос становится громче, надломленнее. — Когда у тебя появилась Оди — и всё вдруг изменилось. Будто я перестал существовать. У тебя больше не было времени. Ни на меня. Ни на нас. Ни на нашу партию. Ни даже на то, что когда-то делало нас всех ближе. Он делает шаг вперёд, почти вплотную, но не касается Майка — словно боится, что прикосновение разрушит последнее равновесие. — Я всё ещё хотел просто сесть рядом с тобой, — говорит он, и в этих словах звучит почти детская тоска. — Поиграть в этот чёртов D&D. Сделать вид, что мир не стал сложнее. Что мы всё ещё можем быть теми, кем были всегда, Майк. Он резко переводит дыхание, будто ему не хватает воздуха. — Но ты уходил. Снова и снова. А я убеждал себя, что так и должно быть. Что это нормально — быть лишним для тебя. Слёзы текут по его лицу без попытки остановить их. Он больше не прячется. — Я всегда был «не тем», Майк. Слишком тихим. Слишком странным. Слишком неправильным. И я знал… — он запинается, но продолжает, — я знал, что как бы сильно я ни чувствовал к тебе что-то, ты никогда не сможешь ответить мне так же. Эти слова повисают между ними тяжёлым, неотвратимым грузом. — Поэтому я молчал, — говорит Уилл тише, и эта тишина ранит сильнее крика. — Потому что если бы ты узнал правду, я бы потерял тебя окончательно. А теперь… теперь это всё равно происходит. Он коротко, почти горько усмехается. — Я всегда знал, чем это закончится. Майк стоит неподвижно. Он не спорит. Не оправдывается. Не пытается смягчить услышанное. Каждое слово Уилла ложится точно, обнажая то, от чего он годами отворачивался. Он видит себя со стороны — равнодушного, занятого, уверенного, что «потом» всегда будет достаточно. Но «потом» никогда не приходило. Ноги предают Уиллера. Он делает шаг назад и медленно опускается на корточки, словно это единственное положение, в котором он ещё способен оставаться. Ладони закрывают лицо, плечи вздрагивают — тихо, беззвучно, как будто в нём что-то наконец уступило. — Извини, — выдыхает он, и это слово звучит не как просьба, а как признание. — Я слепой и трусливый придурок. Он поднимает взгляд — глаза покрасневшие, растерянные, лишённые привычной уверенности. — Ты никогда не был лишним, Уилл, — говорит он хрипло. — Это я не умел быть рядом так, как ты заслуживал. Майк ломается окончательно — не потому, что услышал правду о чувствах Уилла, а потому что впервые понял, сколько одиночества стоило это молчание. Уилл делает шаг назад. Потом ещё один — словно расстояние может спасти его от собственных слов. — Я правда пытался, — говорит он почти шёпотом. — Пытался быть просто рядом. Не хотеть большего. Не надеяться. Но я больше не могу делать вид, что я не хочу быть с тобой! Он отворачивается, как будто боится увидеть ответ в лице Майка. — Я люблю тебя, — говорит он наконец. — И я понимаю, если ты скажешь, что это ошибка. Что я всё придумал, как обычно. Я просто… не смогу больше носить в себе. Он делает движение, будто собирается уйти — не из гордости, а из самосохранения. Майк поднимается резко. Не думая. Не сомневаясь. Всё, что было страхом, вдруг исчезает, уступая место одному единственному пониманию: если он сейчас позволит Уиллу уйти, он потеряет его навсегда. — Стой, — выдыхает он. Он догоняет его за один шаг, ловит за руку — осторожно, но твёрдо, будто это последняя точка опоры в мире, который трещит по швам. — Не уходи, — говорит Майк, и в его голосе больше правды, чем когда-либо прежде. — Пожалуйста. Уилл оборачивается. И в этом взгляде — годы ожидания, боли, надежды, которую он не смел себе позволить. Майк видит всё сразу. И больше не отводит глаз. Он делает шаг вперёд. Это происходит почти неосознанно — как будто они всегда знали, что этот момент однажды настанет. Как будто всё, что было раньше, вело именно сюда. Майк больше не думает. Если он начнёт думать — он отступит. Он поднимает руку — сначала неуверенно, будто сам не верит, что имеет право, — и останавливается на полпути. Секунда колебания. Последний шанс отступить. Но Уилл не отводит взгляд. И тогда Майк решается. Он делает ещё шаг, сокращая расстояние окончательно, и кладёт ладонь Уиллу на щёку — не резко, не уверенно. Пальцы дрожат. Всё в нём дрожит. — Я… — начинает он, но голос ломается. Слова больше не нужны. Майк наклоняется вперёд первым. Майк сделал резкое, почти конвульсивное движение, словно в его сознании лопнула последняя струна, удерживающая плотину молчания. Его ладони, горячие и влажные от волнения, обхватили лицо Уилла, пальцы запутались в каштановых прядях на затылке, заставляя того замереть. Когда их губы встретились, это не было мягким прикосновением — это было столкновение двух стихий. Майк впился в него с пугающей жадностью, вкладывая в этот жест всю горечь упущенных лет и тяжесть невысказанных слов. Его дыхание, сбивчивое и рваное, обжигало кожу Уилла, а губы Майка требовательно сминали чужие, ища не просто ответа, а искупления. В этом поцелуе чувствовался привкус горькой сладости и того самого отчаяния, которое годами копилось в тени их дружбы; это было физическое воплощение фразы «я больше не могу». Уилл, поначалу оцепенелый от шока, вдруг надломился, и его сопротивление — или, скорее, неверие в происходящее — окончательно рухнуло. Его руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, судорожно взметнулись вверх, пальцы впились в плечи Майка, комкая грубую ткань куртки. Уилл ответил на поцелуй с той же неистовой силой, словно выплескивая всю ту тихую, мучительную преданность, которую он хранил в себе долгие годы. Их зубы столкнулись в лихорадочном ритме, когда Майк, окончательно потеряв самообладание, переместил ладонь с затылка Уилла на его шею, большим пальцем судорожно очерчивая линию челюсти. Ночной воздух, до этого казавшийся холодным, теперь обжигал легкие, превращаясь в пар при каждом рваном выдохе.  Поцелуй становился всё глубже и томительнее. Майк приблизился ещё сильнее, насколько это было возможно, почти вжимая Уилла в себя, стремясь стереть само понятие расстояния. Каждое движение их губ было пропитано признанием: влажное соприкосновение, прерывистые стоны, теряющиеся в тишине пустой улицы, и вкус слез, которые Майк не мог отличить от своих собственных. Он на секунду отстранился, лишь чтобы вдохнуть, но тут же вернулся обратно, словно боясь, что кислород без Уилла лишен смысла. В этом бесконечном мгновении под тусклым светом звезд Майк не просто целовал — он заново строил их мир, где больше не было места тайнам и страху одиночества. Они стояли посреди темноты Хокинса, потеряв счет времени, пока их поцелуй превращался из акта отчаяния в акт абсолютного владения друг другом. Никакой осторожности, никакой игры — только честный, отчаянный и бесконечно прекрасный момент, в котором Майк наконец-то заставил реальность прогнуться под их общую правду. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, дуновение ветра показалось ледяным, обжигающим разгоряченную кожу. Майк не отпустил Уилла — его ладони сжимали лицо друга, а большие пальцы судорожно поглаживали его скулы, словно он пытался убедиться, что Уилл не растворится в полумраке. Уилл тяжело дышал, его ресницы были влажными, а в глазах, отражающих свет далекого фонаря, читалась такая смесь облегчения и немого вопроса, что у Майка перехватило дыхание. — Я... — голос Майка сорвался, превратившись в едва слышный шепот. Он прижался своим лбом ко лбу Уилла, закрывая глаза. — Прости меня. Прости, что я был таким идиотом. Столько лет... Уилл, я был так напуган тем, что могу тебя потерять, что в итоге сам возвел эту стену между нами. Уилл судорожно вздохнул, его руки, всё еще сжимавшие куртку Майка, заметно дрожали. — Ты не представляешь, — выдохнул он, и в этом звуке послышался надлом. — Ты даже не представляешь, сколько раз я репетировал этот момент в своей голове, Майк. И каждом сне, я видел это.. И каждый раз я просыпался и проклинал весь мир за то, что это просто сон. Майк открыл глаза и посмотрел на него с такой пронзительной нежностью, от которой у Уилла пошли мурашки. — Теперь это не сон, — твердо произнес Майк, вкладывая в эти слова всю свою волю. — Слышишь? Больше никаких стен. Больше никакой лжи. Я здесь и я только с тобой. Уилл лишь всхлипнул, пряча лицо на плече Майка, и тот крепко обнял его, чувствуя, как под пальцами бьется сердце человека, который всегда был его истинным домом. Майк отстранился лишь на сантиметр, но не выпустил Уилла из своих объятий, словно боясь, что малейший сквозняк может разрушить этот хрупкий момент. Он смотрел в глаза Уилла — те самые глаза, которые он видел в своих лучших воспоминаниях и в своих самых жутких кошмарах. Его голос, обычно уверенный и громкий, теперь дрожал, обнажая ту уязвимость, которую он прятал за маской лидера.  — Уилл, я... я долго пытался найти правильные слова, пытался быть тем, кем меня хотели видеть, но правда в том, что я всегда искал тебя. В каждой мысли, в каждом плане, в каждом страхе — ты был центром моего мира, даже когда я сам себе в этом не признавался. Он сделал глубокий вдох, и в этом вдохе было всё его мужество.  — Я люблю тебя. Не так, как друга, и не так, как брата. Я люблю тебя так, что это пугает меня до смерти, потому что без тебя я не просто теряюсь — я перестаю быть собой. Ты — сердце, Уилл. Не я! Ты моё сердце. И я обещаю, что больше никогда не заставлю тебя сомневаться в этом. Слова сорвались с его губ, становясь реальностью, и Майк почувствовал, как с его плеч свалилась тяжесть целой вечности, оставляя только чистую, звонкую нежность. Реакция Уилла была похожа на внезапное обрушение плотины, которая сдерживала океан в течение долгих лет. Сначала он замер, и на мгновение Майку показалось, что он совершил непоправимую ошибку — Уилл стал бледным, почти прозрачным в свете луны, а его дыхание полностью остановилось. Но затем последовал судорожный, ломаный вдох, и всё его тело задрожало. Уилл не просто плакал. Из его груди вырвался звук, в котором слились воедино многолетняя боль, одиночество и невероятное, почти невыносимое облегчение. Его руки, до этого впившиеся в куртку Майка, теперь скользнули выше, обвивая шею друга с такой силой, будто он пытался вплавиться в него, стать единым целым, чтобы больше никогда не чувствовать той раздирающей пустоты. Уилл зажмурился так крепко, что у него заболели веки, и уткнулся лбом в плечо Майка, содрогаясь от рыданий. — Я думал... я был уверен, что умру с этим. Я был готов к этому, — прошептал он, и его голос был едва узнаваем от избытка чувств.  В этом коротком признании была вся его измученная душа. Он чувствовал тепло ладоней Майка на своем лице, и это ощущение было для него более реальным, чем все ужасы Изнанки, через которые он прошел. Уилл поднял голову, его лицо было мокрым от слез, но в глазах светилось такое глубокое, чистое счастье, какого Майк не видел никогда прежде. Он не находил слов, чтобы ответить на признание Майка, но в том, как он снова прильнул к его губам — на этот раз мягко, трепетно и с бесконечной нежностью — этим было сказано гораздо больше, чем могли бы выразить любые фразы. Майк не сразу нашёл в себе силы заговорить. Они стояли так, прижавшись друг к другу, пока дыхание окончательно не выровнялось. Уиллер осторожно провёл ладонью по спине Уилла, медленно, почти успокаивающе, давая ему время. — Есть ещё кое-что, — тихо сказал он наконец. Уилл поднял голову. Его глаза были стеклянными, но внимательными. Он не перебивал — просто смотрел и ждал, как всегда. Майк сглотнул. — Мы с Оди… — имя далось с трудом. — Мы расстались. Сегодня. Он сказал это просто, почти сухо, но внутри словно что-то хрустнуло. Уилл напрягся, не отстранился, но в его взгляде мелькнула тень — не ревности, а удивления. Брови нахмурились в непонимании. Он боялся услышать лишнее. Боялся, что дальнейшие слова Майка перечеркнут всё, что только что произошло. — Я бы сказал, что мы расстались уже давно, — продолжил Майк, словно читая его страх. — Просто мы тянули. Я тянул. Потому что не хотел признавать очевидное.  Он отвернулся на секунду, глядя куда-то в темноту улицы. — Она сказала.. — начал Майк, будто всё ещё слышал тот голос. — Сказала, что увидела сегодня кое-что. Он вновь глотает, его беспокойство выдают играющие на скулах желваки. — Увидела чью-то боль. Очень близкую. Такую, от которой невозможно отвернуться. И что в этот момент она поняла — если останется рядом со мной сейчас, то сделает только хуже. Всем. Майк опустил взгляд, словно снова стоял напротив неё. — Оди сказала, что впереди вылазка. Что будет опасно, что ей нужно быть собранной. Что она не может позволить себе чувства. Не может думать о том, что может меня потерять… и при этом держать меня рядом. Он выдохнул резко, почти болезненно. — И знаешь, что самое страшное? Она говорила это не потому, что не любит. Потому что видит больше, чем я. И решила, что уйти — это единственный способ решения всех проблем. Майк поднял глаза на Уилла. — Я понял, что она уже всё решила. И что никакие слова её не остановят. Он снова посмотрел на Уилла — теперь прямо, без попытки спрятаться. — И чем больше она говорила о боли, которую чувствует вокруг, тем яснее я понимал: всё, от чего я бегу, связано с тобой. С тем, что я так и не позволил себе назвать. Я был рядом с ней, но мысленно — всё время возвращался к тебе. Голос Майка дрогнул. Он выдохнул, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз. — Я не ушёл от неё к тебе, Уилл. Я просто… перестал врать. Ей. Себе. Нам. Повисла тишина — не неловкая, а плотная, наполненная смыслом. Уилл кивнул, медленно, будто проверяя реальность на прочность. Его пальцы всё ещё сжимали куртку Майка, но хватка стала другой — не судорожной, а осторожной, почти бережной, словно теперь он боялся причинить боль ему. Он не ответил сразу. В груди у него было слишком много всего сразу: облегчение, от которого кружилась голова, страх и странная, непривычная ясность. Он столько лет готовился к тому, что этот разговор может случиться… и ни разу — к тому, как именно. — Я… — начал он и замолчал, сглатывая. Голос не слушался. Уилл отвёл взгляд, уставившись в асфальт, будто там было проще собрать мысли. — Я испугался, — признается Байерс. — На секунду. Когда ты сказал это. Я подумал, что сейчас ты скажешь что-то... Что-то по типу «Уилл, ты просто оказался рядом, потому что у меня всё рухнуло.» Он поднял глаза обратно — влажные, честные до боли. — Но ты не сказал. Он отпустил куртку Майка, но тут же положил ладонь ему на грудь, чувствуя под пальцами неровное, живое биение сердца. — Я знаю, как это выглядит со стороны, — продолжил тот тише. — И я бы ненавидел себя, если бы думал, что ты здесь только потому, что тебе больно. Потому что она ушла. Потому что тебе некуда было идти. Он покачал головой. — Но я вижу тебя сейчас, Майк. И ты не убегаешь. Ты… впервые стоишь на месте. Эти слова дались ему нелегко. Уилл нервно усмехнулся, почти по-детски. — Знаешь, что самое странное? Я столько лет был уверен, что если это когда-нибудь случится — если ты скажешь это вслух — мне будет страшно. Что я не выдержу. А сейчас… — он сделал неглубокий вдох, — мне просто спокойно. Так, как не было никогда. И я не хочу быть чьей-то заменой. И не хочу быть причиной чужой боли. Но я… — голос снова дрогнул, — я больше не хочу делать вид, что мои чувства — это что-то постыдное или лишнее. Если ты здесь, потому что перестал врать — тогда я тоже здесь. Майк смотрел на него так, будто видел его заново — не того мальчика из детства, не того, кто всегда стоял чуть позади всех на фотографиях, а человека, который выстоял все года тишины. Человека, в котором больше не было привычной прозрачности. Взрослого, собранного из боли и мучений, ожидания и молчаливой верности. Уилл больше не был чьей-то тенью. Не был «тем, кого нужно беречь». Он стал тем, кто выбирает, кто чувствует глубже, чем позволяет себе сказать, и кто, несмотря ни на что, остаётся. Уиллер медленно накрыл ладонь парня своей, прижимая её к себе, будто подтверждая: да, он здесь. Да, это реально Майкл чуть сжал пальцы Уилла. Он будто собирался с духом — не для признания, а для честности, самой трудной из всех. — Я должен сказать это, — начал он тихо. — Не потому, что сомневаюсь в тебе. А потому что ты заслуживаешь правду без полутонов. Он поднял их сцепленные руки чуть выше, прижимая к своей груди. — Ты никогда не был и никогда не будешь чьей-то заменой. Ни Оди, ни кому бы то ни было. И я не хочу, чтобы между нами хоть на секунду появилось ощущение, будто ты занял чьё-то место. — парень мешкается, но все же выдает, — То, что было между мной и Оди, — это отдельная часть моей жизни. И она не исчезает только потому, что… — он чуть выдохнул, — потому что я наконец позволил себе быть честным с тобой. Он осторожно отпустил ладонь Уилла, но тут же положил руки ему на плечи — не отталкивая, а фиксируя внимание. — И ещё, — добавил он, чуть медленнее. — Всё, что только что произошло… это не значит, что мы с тобой теперь вдруг стали парой. Я не хочу, чтобы ты думал, будто нас что-то обязывает. Или что мы должны немедленно стать чем-то определённым. Уилл напрягся на секунду — и Майк тут же продолжил, мягче: — Это значит только одно. Что мы перестали прятаться. Что я больше не делаю вид, будто не чувствую того, что чувствую. И ты — тоже. Без ролей и без масок. Уилл отвёл взгляд, не резко, не обиженно — просто вниз, на их сцепленные руки, будто там было безопаснее. Майк уже собирался сказать что-то ещё, потянуться, исправить, но Уилл заговорил первым. — Я понимаю, — тихо сказал он. Голос был ровным. Слишком ровным для человека, внутри которого только что что-то кольнуло. Он медленно выдохнул и кивнул самому себе, будто ставя точку в каком-то давнем споре. — Правда понимаю. И мне… — он запнулся, — мне не нужно, чтобы ты называл это как-то прямо сейчас. Или решал за нас обоих, что это значит. Мне важно другое, — продолжил он. — Что ты больше не смотришь сквозь меня. Что я не… — он хватает воздух ртом и выдыхает со словами, — не временное место, где можно переждать боль. Майк бегает глазами по лицу Уилла, его ноздри слегка подергиваются, брови нахмурены, он слишком внимательно слушает его сейчас. — Если всё, что происходит сейчас, — это просто правда… — Уилл позволил себе слабую, неловкую улыбку, — тогда мне этого достаточно. По крайней мере, сегодня. Он наклонился чуть ближе, так, что их лбы почти соприкоснулись, и добавил шёпотом: — Я слишком долго жил с чувствами, которым нельзя было дышать. Я не хочу снова прятать их. Но и торопить тебя — тоже не хочу. Уилл замолчал. Майк почувствовал, как что-то внутри него наконец перестаёт болеть, потому что впервые за долгое время рядом был человек, который принимал правду такой, какая она есть. — Я… не хочу сейчас домой, — сказал он негромко, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. — Если честно, мне кажется, если я туда вернусь, всё снова начнёт наваливаться. Уилл кивнул сразу. Не спросил «почему», не предложил альтернатив — просто принял. — Тогда давай уйдём куда-нибудь, — сказал он. — Я сейчас тоже не хочу стен и чужого присутствия. Майк чуть выдохнул, будто именно этого и ждал. — Я знаю одно место. Они шли молча. Не потому, что между ними повисло напряжение — наоборот, молчание было редким, почти уютным. Ночная дорога вела прочь от домов, от фонарей, от всего знакомого и давящего. Асфальт сменился утоптанной землёй, воздух стал холоднее, влажнее. Пахло водой и травой. Озеро Ловерс-Лейк открылось внезапно. Тёмное, почти неподвижное, оно лежало в низине, словно вырезанное из ночи. Поверхность была гладкой, как стекло, лишь изредка дрожала от ветра, ломая отражения звёзд. Где-то вдалеке стрекотали насекомые. Майк замедлил шаг. — Каждый раз, когда я сюда прихожу, — негромко произнес он, — мне кажется, что время тут идёт по-другому. Уилл ничего не ответил, просто смотрел на воду. В его лице было что-то спокойное, почти отрешённое, словно он наконец оказался в месте, где от него ничего не требуют. Они сели на старое бревно у берега. Дерево было холодным, чуть влажным, но никто из них не двинулся, чтобы найти место получше. Плечи оказались рядом — не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. Прошло несколько секунд. Потом ещё. И вдруг Майк тихо усмехнулся. — Знаешь… — начал он и покачал головой. — Это сейчас прозвучит ужасно, но я не могу не сказать. Уилл повернулся к нему, настороженно, но с тенью улыбки. — Несколько лет назад, — продолжил Майк, — я стоял примерно вот тут же и смотрел, как из этого озера достают твой… — он замялся, — ну, якобы твой труп. Уилл моргнул. Потом фыркнул — коротко, неожиданно. — Отличное место ты выбрал для прогулки, — сухо заметил он. Майк усмехнулся шире, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное. — А сейчас я сижу здесь с настоящим и живым тобой, — парень усмехается. — И если бы кто-то тогда сказал мне, что однажды мы будем вот так сидеть… и что какое-то время назад мы вообще-то целовались, — он тихо хмыкнул, — я бы решил, что окончательно сошёл с ума. Уилл опустил взгляд, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Если честно, — сказал он негромко, — я бы тоже. Он чуть подвинулся ближе. Теперь их плечи соприкоснулись — легко, почти случайно, но ни один не отстранился. Ветер прошёлся по поверхности озера, и отражения звёзд дрогнули, распались, снова собрались. — Иногда, — продолжил Майк уже серьёзнее, — мне кажется, что мы оба должны были не дожить до этого момента. А мы… сидим здесь. И мир почему-то не взрывается от всех событий, на что я рассчитывал всё это время. Уилл медленно кивнул. — Может, мир просто дал нам паузу, — сказал он. — Чтобы мы наконец посмотрели друг на друга без всего остального. Он осторожно прислонился виском к плечу Майка. Жест был тихим, почти несмелым, но в нём не было сомнения. Майк замер на секунду, а потом позволил себе расслабиться. Его рука легла на бревно позади Уилла — обнимая и создавая ощущение защиты, присутствия. — Я рад, что ты жив, — сказал он просто. Уилл закрыл глаза. — Я тоже, — ответил он после паузы. — Особенно сейчас. Озеро молчало.  Некоторое время они сидели молча, слушая, как вода едва слышно плещется у берега. Майк машинально потёр свободное плечо, потом поморщился — движение вышло резким. — Тебе больно? — спросил Уилл. Майк усмехнулся краешком губ. — Да нет… — начал он автоматически, потом вздохнул и покачал головой. — Ладно. Немного. Ты меня тогда хорошо приложил. Уилл напрягся всем телом, а Майк наоборот, улыбался и даже посмеивался. Байерс медленно выпрямился, отстраняясь на пару сантиметров, будто между ними снова возникла невидимая линия. — Майк… — он замялся.  Уилл опустил взгляд на воду. Поверхность озера дрожала от ветра, и это почему-то помогало собраться. — Когда ты тогда попытался меня остановить… Я не думал. Вообще. Я просто… испугался. Не тебя, а себя. Он сжал пальцы на коленях. — Мне показалось, что если я остановлюсь — если позволю тебе подойти ближе, — я снова буду жалким. Что ты опять увидишь, насколько я слабый. Майк нахмурился. — Ты не был слабым, — сказал он сразу. Уилл качнул головой. — Я тогда так не думал. Я чувствовал злость… — он громко выдохнул, — На тебя. Он наконец поднял глаза. — Я ударил, потому что не знал, как иначе остановить всё это. И потом… — его голос стал тише, — В общем, я быстро пожалел, — рот парня расплылся в улыбке. Майк долго молчал. Потом медленно повернулся к Уиллу всем корпусом. — Знаешь, что я тогда подумал? — спросил он. Уилл напрягся. — Что? — Что ты не сделал вид, что всё нормально. — ответил Майк просто. — Не отступил. Ты был живым, злым и напуганным. 

***

Это уже произошло. Дом Уилеров стоял опечатанный, с выбитыми окнами и пятнами копоти на потолке детской. Холли исчезла. Карен и Тэд лежали в больнице — живые, но сломанные, каждый по-своему. Одиннадцать ушла в Изнанку и не вернулась сразу. Хоппер был ранен. Город снова жил в режиме ожидания худшего, будто Хокинс так и не научился дышать полной грудью. Майк почти не спал. Он проводил часы в больнице вместе с Нэнс и Лукасом, сидя у коек родителей, машинально отвечал на вопросы врачей, держал в руках кружку с давно остывшим кофе из автомата. Его мысли были собраны, жёстко выстроены вокруг одного: Холли нужно вернуть. Всё остальное — отложено, сдвинуто в сторону, заперто. Даже Уилл. Их разговор у озера, признания в любви, тот поцелуй — всё это будто покрылось тонким слоем пыли. Не исчезло совсем, но стало чем-то далёким, неуместным, почти нереальным. Майк не избегал Уилла намеренно. Он просто… перестал на него смотреть. Как будто в нём не осталось места для чувств, которые не были связаны с виной, страхом или обязанностью доказать себе что-то. Он говорил с Уиллом ровно, по-деловому. Спрашивал о видениях, о рациях, о том, что тот чувствует. Благодарил. Кивал. Иногда даже улыбался — коротко, устало. Но больше не задерживал взгляд. Не позволял тишине затягиваться. Не возвращался к тому, что было сказано тогда, у его дома. Уилл замечал это с каждым днём всё отчётливее. Он видел, как Майк сжимается, когда слышит имя сестры. Как автоматически становится старше, строже, будто на его плечи внезапно легла роль, к которой он не готовился. Уилл понимал причины — слишком хорошо понимал, чтобы злиться. Пропажа Холли. Родители в реанимации. Оди не выходила на связь. Майк Уилер отложил свои чувства, потому что иначе просто не выжил бы. И всё же Уилл чувствовал, как между ними растёт пустота. Не резкая, не болезненная сразу — тихая, как холод, который подбирается незаметно. Он помнил каждый их разговор, каждую интонацию, тот момент, когда Майк сказал, что рад, что он жив. И теперь это воспоминание грело и одновременно жгло — потому что Майк будто убедил себя, что этого никогда не было. А Уилл — не мог. Он продолжал чувствовать слишком много: Изнанку, страхи, чужие эмоции… и эту странную, неуместную тоску по тому короткому мгновению, когда между ними было что-то настоящее, не заслонённое катастрофой. Мир снова рушился. И Майк выбрал быть тем, кто держит его на плечах. Даже если ради этого пришлось забыть — или сделать вид, что забыл — о том, что когда-то он позволил себе быть просто человеком рядом с Уиллом. Радиостанция дышала электричеством. Не буквально — скорее ощущением постоянной тревоги, застрявшей в стенах. Старые панели потрескивали, лампы под потолком мигали с неровной настойчивостью, будто вот-вот сдадутся. На столах вперемешку лежали карты Хокинса, обрывки записей, рации с потёртыми кнопками, пустые стаканы из-под холодного кофе. Это место стало логовом всех ребят, штабом, убежищем — и одновременно ловушкой, из которой нельзя было уйти. Здесь всегда пахло пылью, озоном и усталостью и новыми идеями. Майк стоял у пульта и снова крутил ручку частоты, хотя сигнал был чистым уже давно. Движение было нервным, почти навязчивым. — Ты его сожжёшь, если продолжишь, — сказал Уилл. Майк резко обернулся. — А ты сожжёшь нас всех, если ещё раз вырубишься посреди операции, — выпалил он. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как металлический звон. Уилл замер. — Я не контролирую это, — тихо сказал он. — Вот именно, — Майк шагнул ближе. — Ты не контролируешь. А мы строим планы, полагаясь на то, что ты внезапно начинаешь чувствовать, слышать, падать… и всё рушится. Он отвернулся, сжав челюсть, будто испугался собственных слов. — Майк… — начал Уилл. — Нет, — перебил он, резко. — Дай мне закончить. Майк провёл рукой по волосам, дыхание сбилось. — Ты думаешь, мне плевать? Думаешь, я не вижу, что с тобой происходит? Каждый раз, когда тебя накрывает, я вижу одно и то же — как всё повторяется. И я снова ничего не могу с этим сделать. Я снова не успеваю помочь! Уилл сглотнул. — Тогда не кричи на меня за это. Майк резко повернулся, голос сорвался: — А на кого мне кричать? На демогоргона? На Векну? Или на себя — потому что я опять не успеваю никого спасти? Он замолчал на секунду, а потом добавил, уже тише, но жёстче: — Сейчас не время для нас, Уилл. — Для чего — «нас»? — Уилл шагнул ближе. — Для того, что было? Майк стиснул зубы. — Для всего что было тогда! — прошипел Майк, и в его голосе было больше ненависти к самому себе, чем к кому-либо ещё. — Мой дом… он теперь просто декорация для кошмара. Пустая оболочка. Всё, что у меня было, рассыпалось в пыль — и это моя вина. Майк очень активно жестикулировал, буквально рисуя руками образы его слов. Он сделал шаг вперёд, потом остановился, словно не знал, куда себя деть. — Пока я был рядом… пока я позволял себе чувствовать, пока лихорадочно цеплялся за тебя и делал вид, что у меня есть право на это, моя семья умирала. Я должен был быть там. Должен был защищать их, думать о Холли, о родителях — а не тонуть в этом… в этой слабости. Его голос дрожит, но он не останавливается. — Сейчас не время, понимаешь? Не время для нас. Не время для разговоров, обнимашек, поцелуев, для всего этого дерьма. Пока я стоял рядом с тобой, мой дом превращался в отпечатанную замызганную кровью разруху, как в доказательство того, что я опять не справился. Майк резко вдохнул, воздух обжигал лёгкие. — Холли сейчас у него. У Векны. И я не могу перестать думать, что это произошло потому, что меня не было рядом. Потому что я выбрал момент — выбрал себя — вместо неё. Я променял безопасность своей сестры на это короткое чувство, на иллюзию, что всё может быть нормально. Он сжал кулаки. — Никакие слова, никакие чувства не вернут её обратно. И не сотрут этого с моей совести. Я позволил этому случиться, Уилл. Я стоял и сосался с тобой, пока мой мир рушился, и теперь мне с этим жить. Он замолчал, тяжело дыша, словно только что выговорил то, что разъедало его изнутри с той ночи. — И если я сейчас отталкиваю тебя, — добавил он глухо, не поднимая глаз, — то не потому что ты для меня ничего не значишь. А потому что я больше не могу позволить себе быть счастливым. Даже если за это придётся заплатить всем остальным. Майк замолчал. В комнате слышно было только гудение аппаратуры и слабый треск электроники. Он ждал чего угодно. Спора. Слёз. Обвинений. Хотя бы ненависти — она была бы честнее. Но Уилл не сказал ничего. Он медленно выдохнул — так, будто наконец позволил себе сделать это — и… улыбнулся. Не широко, не радостно. Странно. Почти спокойно. — Хорошо, — сказал он. Это слово повисло в воздухе, нелепое и чужое. Майк моргнул и дернул головой в удивлении. — Что… «хорошо»? Уилл кивнул, словно подтверждая собственное решение. — Хорошо, что ты это сказал. Наконец-то. Он отошёл на шаг назад. Не резко — осознанно. Его плечи выпрямились, будто он снял с них что-то необычно тяжёлое. — Тогда слушай меня внимательно, Майк, — продолжил он тихо. — Если ты решил, что должен быть наказан — это твой выбор. Но не втягивай меня в это. Майк нахмурился. — Я не— — Нет, — перебил Уилл. И в этом «нет» не было злости. — Ты уже всё сделал. Когда решил, что то, что между нами было, — ошибка. Что-то грязное и слабое, за что ты теперь расплачиваешься. Он сглотнул, но голос не дрогнул. — Я не собираюсь быть частью твоего самобичевания. Майк смотрел на него так, будто кафель под ногами медленно уходил. — Уилл… — Я не жалею, — сказал тот сразу. — Ни секунды. И если для тебя это преступление — тогда считай, что я соучастник. Но я не позволю тебе делать вид, что это было только твоей виной. Или только твоей слабостью. Он подошёл ближе — ровно настолько, чтобы Майк это почувствовал, но не смог дотронуться. — Ты хочешь быть солдатом? Будь. Хочешь не чувствовать — не чувствуй. Но не говори, что «нас» не было. Потому что это будет ложь. А я больше не хочу жить во лжи. Мне хватило столько лет молчания и Изнанки. Он замолчал. В комнате стало слишком тесно. И именно в этот момент дверь распахнулась. — Окей, — раздался голос Робин, — либо я только что вошла в самый неловкий разговор в своей жизни, либо у вас тут новый способ командной терапии, о котором я не в курсе. Они оба вздрогнули. Робин замерла на пороге, переводя взгляд с одного на другого. Напряжение в комнате было настолько густым, что его, казалось, можно было потрогать руками. — Я… — она махнула рукой, — искала запасные батарейки. Но, эм… судя по лицам, батарейки — не единственное, что тут разряжается. Майк резко отвернулся, провёл ладонью по лицу. Уилл сделал шаг назад — уже окончательно. Между ними снова возникло расстояние. Реальное. Осязаемое. — Всё нормально, — сказал он Робин. Слишком ровно. — Мы закончили. Робин прищурилась. — «Закончили» — это когда люди выглядят так, будто им только что вскрыли грудную клетку без анестезии? Уилл коротко усмехнулся. — Примерно. Он развернулся к выходу. На секунду задержался — не оборачиваясь. — Мы всё ещё команда, Майк, — добавил он. — Но не делай вид, что я просто инструмент. Или ошибка. Дверь закрылась. Робин осталась стоять, медленно выдыхая. — Ну, — сказала она осторожно, — если тебе станет легче, я официально подтверждаю: ты выглядишь как человек, который только что проиграл спор, который сам же и начал. Майк не ответил. Он смотрел на закрытую дверь и впервые за долгое время понимал: он не оттолкнул Уилла. Он потерял контроль над тем, кем тот решил быть рядом с ним.