Между стеклом и сталью (Between Glass and Steel)

      Тишина в «Ледяной галерее» была особенной в тот вечер - не творческой, не сосредоточенной, а зыбкой, наэлектризованной. Тэхён склонился над горелкой, его поза была по-прежнему безупречна, но внутри что-то уже начало сдвигаться с фундамента.       Первым пришел холод.       Ледяная волна, острая и внезапная, пробежала от основания позвоночника до затылка, заставив его всем телом вздрогнуть. Пинцет в его пальцах дрогнул, и крошечная капля расплавленного кобальтового стекла упала мимо медной проволоки, застыв на столе бесполезным синим зернышком. - Черт, - выдохнул он сквозь зубы, откладывая инструмент. Он посмотрел на огромные витринные окна. Вечер был ветреным. «Сквозняк, - убедил он себя, - от того окна внизу. Чонгук так и не заделал как следует». Мысль о нем, о его студии внизу, вызвала странный, необъяснимый спазм внизу живота - тревожный и теплый одновременно. Тэхён отогнал ее, раздраженно потянувшись за шерстяным пледом, который всегда лежал на резервном табурете.       Но плед не помог. Через час его начало трясти изнутри, мелкой, неконтролируемой дрожью, будто каждую клетку его тела погрузили в ледяную воду, хотя в мастерской стояла привычная, слегка душная жара от постоянно работающей печи. Он попытался сконцентрироваться на чертеже будущей инсталляции для аукциона - эти абстрактные, острые формы «Шрамов», которые должны были вести «диалог» с чем-то из студии внизу. Линии на бумаге поплыли перед глазами. Он сжал переносную горелку в руке, надеясь, что привычное пламя согреет, но тепло было поверхностным, обманчивым. Холод шел изнутри. К позднему вечеру иллюзии рассеялись окончательно. Холод сменился жаром. Не внешним, как от горелки, а внутренним, коварным. Он разгорался где-то в глубине груди и внизу живота, точно миниатюрную, бездымную печь растопили прямо в его ядре. Тэхён замер, почувствовав знакомое, ненавистное сжатие. Сердце забилось чаще, не от страха, а от мерзкого предчувствия.       Первая волна его собственных феромонов ударила ему в нос - нежный, но уже заметно сгустившийся аромат горького миндаля и холодного, талого снега, его обычная «нота», но теперь с тяжелой, тягучей сладостью, будто в запах добавили перезрелых персиков и теплого жженого дерева. Знакомый. И оттого еще более унизительный. - Нет, - прошептал он в тишину мастерской, и его голос прозвучал хрипло. Он с силой поставил горелку на стол, выключая пламя. - Нет, нет, нет. Не сейчас. Только не сейчас, черт возьми.       Он попытался работать дальше, взяв в руки простейшую заготовку - нужно было лишь выровнять край. Но пальцы, обычно такие точные и послушные, словно онемели и стали чужими. Стекло, обычно податливое в его руках, вело себя капризно и враждебно. Оно не тянулось, а рвалось, не плавилось ровно, а пузырилось и мутнело на стыке температур.             Третий подряд неудачный виток откликнулся тихим, злобным треском - заготовка лопнула пополам, упав на стол двумя бесполезными осколками.       Ярость потихоньку закипала в его крови. Тэхен злился не как мастер, у которого перестали получаться базовые для него умения. Бунтовало само его естество, внушая вернуться к тому, чего требовало тело. Он с размаху швырнул осколки в металлический бак для отходов. Звон был оглушительно громким в тишине. - Спокойно, - сказал он себе вслух, сжимая виски пальцами. - Это просто ранние симптомы. Подавители. Нужно просто добраться до дома и принять подавители. Он снова их не взял. Прошлая ночь, судя по всему, ничему особо не научила       Он сдался в полночь, поняв, что каждая следующая волна будет только хуже. С трудом привел мастерскую в порядок, движения стали медленными, осторожными, будто тело было хрупким фарфором. Перед уходом он неловко остановился у двери, его взгляд упал на лестницу, ведущую вниз. В «Кузнице» горел свет, из-под двери лилась узкая полоска желтого света и доносился приглушенный, монотонный гул - то ли машинки, то ли музыки.       Сердце Тэхёна сделало странный, болезненный толчок. Он там. Мысль пронеслась обжигающей искрой: А что, если… Нет. Ни за что. Он резко отвернулся и вышел на улицу, плотнее закутавшись в пальто, хотя ночной воздух не был холодным. Дорога домой стала первым кругом ада. В такси он сидел, прижавшись к дверце, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать свой же усиливающийся запах, который начинал наполнять салон сладковатой, удушливой тяжестью. Водитель, бета, лишь пару раз беспокойно посмотрел на него в зеркало заднего вида и открыл окно.       Но настоящий удар ждал в лифте его элитного, малоэтажного дома. Зеркальные стены кабины отражали его бледное, осунувшееся лицо. Гигантские круги под глазами делали его похожим на панду. Воздух в замкнутом пространстве быстро стал густым и узнаваемым.             Двери открылись на его этаже одновременно с тем, как из соседнего лифта вышла миссис Кан, альфа лет пятидесяти, владелица юридической фирмы с безупречной репутацией. Они столкнулись взглядами. Тэхён кивнул, стараясь сохранить обычное ледяное безразличие. Но миссис Кан, делая шаг вперед, внезапно замерла. Тонкие, накрашенные губы сжались, брови поползли вверх, а рука с дорогим маникюром инстинктивно сжала сумку, из которой она, по-видимому, собиралась достать ключи. Ее ноздри, совсем по-звериному, расширились и дрогнули, втягивая воздух. Процесс занял долю секунды. Затем ее лицо снова стало безупречно вежливым, профессиональным. - Добрый вечер, мистер Ким, - сказала она, кивая, но ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по нему от головы до пят, будто сканируя невидимые сигналы. - Поздновато возвращаетесь с работы. - Да, - выдавил Тэхён, проскальзывая мимо нее в коридор. Его спина горела под ее взглядом. - Дела. - Удачи, - ее голос прозвучал у него за спиной уже с легкой, едва уловимой, но отчетливой нотой снисходительности. Снисходительности сильного к слабому, здорового к больному. К тому, чье состояние выдают его же собственные гормоны. Стыд ударил его, как физическая пощечина. Острый, жгучий, унизительный. Он не просто был болен. Он был разоблачен. Его самая тщательно скрываемая уязвимость, его биологический «позор» был прочитан, как открытая книга, по одному лишь вздоху воздуха.       Тэхен почти вбежал в свою квартиру, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Запах в собственной прихожей, чистый и нейтральный час назад, теперь был пропитан им самим. Сладковатый. Зовущий. Позорный. «Только начало, - с горькой ясностью подумал он, сползая по двери на пол. - Это только самое начало». И где-то в глубине, под слоями стыда и отвращения, шевельнулся темный, запретный вопрос: а что, если тот, внизу, в «Кузнице», почувствует это? И что он тогда подумает? Но это была уже мысль не разума, а того самого разгорающегося жара внутри, и Тэхён подавил ее с такой же яростью, с какой швырял разбитое стекло.       Бессоница оказалась первым шагом к безумию этой ночью Жар перестал быть легким напоминание о состоянии. К двум часам ночи столбик термометра под мышкой показывал 38.5, и это была не болезненная лихорадка, а нечто иное - ровное, сухое, методичное горение изнутри. Он лежал на простынях, уже влажных от пота, и прислушивался к своему телу, как к неисправной машине. Ломота в костях отзывалась не просто болью в мышцах от усталости. Это была глухая, ноющая, почти артритная боль в самых глубоких суставах - в крестце, в тазобедренных впадинах, будто кто-то взял его скелет и медленно, с хрустом, выкручивал его в разные стороны. Казалось, кости вот-вот разойдутся в суставах, рассыплются. Мигрень была  вообще отдельным, живым существом, вцепившимся когтями в виски и темя, пульсирующим в такт учащенному, гулкому стуку сердца где-то в горле.       Но всё это было лишь шумовым фоном, оркестром, игравшим для главного солиста. Главным была пустота.       Не эмоциональная. Физическая. Конкретное, локализованное ощущение в самой нижней части живота, ниже пупка. Ощущение зияющей, вывернутой наизнанку пропасти, черной дыры, которая не болела, а требовала. Требовала заполнения, утоления, прекращения этой чудовищной, противоестественной пустоты. Это был зов, лишенный слов, чистый инстинкт, который гвоздем вбивался в сознание, вытесняя все другие мысли. От одного осознания этой пустоты, этого зова, его начинало тошнить.       Контроль, - заклинал он себя, сжимая зубы до скрежета. Только контроль.       Он начал с методичного, почти хирургического подхода, как чинят сложный механизм. Встал с кровати, пошатываясь от слабости и головокружения, и побрел в ванную. Не включая основной свет, чтобы не видеть свое отражение в полный рост, он умылся ледяной водой, плеская ее на лицо, шею, грудь. Вода катилась по коже, не принося прохлады. Он все же поднял глаза на зеркало над раковиной, освещенное лишь тусклым светом из коридора. Лицо в полумраке было чужим: осунувшееся, с лихорадочным румянцем на скулах и огромными, темными провалами под глазами. Губы сухие, потрескавшиеся. - Контроль, - прохрипел он своему отражению, и голос прозвучал так хрипло и разбито, что стало еще страшнее. - Просто… возьми себя в руки. Это всего лишь течка… - Но отражение его слушать не особо планировало.       Тэхен вернулся в спальню, лег на спину строго по центру кровати, вытянул ноги, положил руки вдоль тела ладонями вниз. Поза максимального расслабления и контроля. Он начал дыхательные упражнения, которым учился на дорогих курсах по управлению стрессом, на которые его записал Чимин: глубокий вдох через нос на четыре счета, задержка на семь, медленный выдох через рот на восемь. Воздух был густым от его же запаха, сладкого и тяжелого.       Раз. Два. Три. Губы еле двигались, неслышно отсчитывая секунды На четвертом вдохе волна жара накатила снова, не просто температура, а прилив крови, жгучий и влажный, от которого все тело изогнулось дугой само по себе, без его команды. Он вскрикнул от неожиданности. А его руки… руки, будто отрубленные от мозга, жившие своей собственной, позорной жизнью, сами потянулись вниз, под мокрое от пота одеяло. - Нет! - рявкнул он в темноту, резко сев. Его сердце бешено колотилось. Стыд был таким острым, будто его застали за чем-то ужасным. Он схватил края простыни, с силой выдернул ее из-под себя и, с ловкостью, рожденной отчаянием, начал наматывать плотную ткань на руки, на запястья, затягивая концы, создавая импровизированную, тугую смирительную рубашку. Он сидел посреди кровати, скованный собственными руками, дрожа от холода (простыня была мокрой) и внутреннего жара, и наблюдал, как кончики пальцев сначала побелели, а затем начали синеть и неметь. Боль от передавленных сосудов была острой, чистой, понятной. Она была его болью, а не болью этого чужого, требующего тела. Это продержалось, может, десять минут. Пока он не понял, что это глупо, бесполезно и опасно. С бессильной яростью он стал высвобождать онемевшие руки. Это было действие. Попытка. И она провалилась.       Когда желание стало невыносимым, превратившись в настоящую, физическую боль от отсутствия, он пополз в ванную на четвереньках, как раненый зверь. Включил душ, поставил регулятор на самый синий, ледяной сектор. И встал под хлесткие, обжигающие холодом струи. Первые секунды были шоком, от которого перехватило дыхание. Потом тело адаптировалось, и ледяная вода стала… благом. Она заглушала жар, она была внешним раздражителем, который перекрывал внутренний. Он стоял, обхватив себя руками, трясясь, пока губы не посинели, а зубы не начали выбивать частую, беспорядочную дробь. Пять минут. Семь. Он выключил воду. На мгновение, вытираясь жестким полотенцем, он почувствовал почти нормальным. Дышал ровнее.       А потом жар вернулся. Ударил без предупреждения и официоза. С удвоенной, яростной силой, будто мстил за временное отступление. Ломота в костях стала такой острой, что он, не сдержавшись, застонал вслух, скрючившись на кафельном полу ванной. Отчаяние, черное и липкое, подступило к горлу. Этот самый инстинкт, эта утробная пустота, жаждущая заполнения, - она всегда вела его к боли. Последний раз, когда он доверился ей, позволил природе взять верх, закончилось кошмаром с Богомом. Воспоминание о тех руках, о насильственном, болезненном проникновении, когда его собственное тело предательски отвечало на прикосновения, смешивало ужас с физиологическим откликом. Теперь любое проявление желания, даже его собственной рукой, казалось продолжением того насилия, соучастием с тем, кто сломал его.       Ким не выдержал. Откинувшись на ледяную стенку душевой, раздвинув стройные ноги, потянулся рукой к пульсирующему входу. Он ненавидел эту часть себя. Ненавидел необходимость, которая превращала его в похотливое животное, готовое отдаться первому встречному альфе. Ненавидел все свое естество, которое так просило нежности и ласки, спрятаться среди вещей альфы и получить любовь в ответ. Богом раз за разом доказывал ему собственную слабость со всей жестокостью. Первый палец не почувствовался, природная смазка делала скольжение почти безболезненным, а от того - еще более унизительным и пугающим в своей приятности. Вторая рука не бездействовала, осторожно лаская стоящий колом член, облегчая страдания. Второй палец вошел одновременно с третьим, уже с трудом, растягивая нежную кожу и давая ощущение наполненности, такое нужное именно сейчас.       Голова сама собой откинулась назад, открывая красивую шею, с судорожно дергающимся кадыком. Тэхён закусил губу, сдерживая рвущиеся стоны. Каждый стон казался ему признанием поражения, криком того самого омеги, которым воспользовались. Спустя несколько минут такого остервенелого самоудовлетворения, белесая жидкость плеснула на вздымающийся живот, а Ким тихо ненавидел себя за то, что он омега, за свое тело, которое могло находить облегчение в том, что так напоминало о самом страшном унижении. И всё же наступившее физическое облегчение не принесло покоя. Оно лишь оставило после себя горький осадок и ясную, неумолимую мысль: так продолжаться не может. Течка, Богом, эта трясина стыда и страха - он не мог позволить этому определять его жизнь снова.       На следующее утро, после нескольких часов тяжелого, похожего на забытье сна, он проснулся с другим намерением. Ночь была поражением. Попытка грубой силы над телом провалилась, принеся лишь новый виток стыда и оживив старых демонов. Может быть, нужно не бороться, а... исследовать? Не как врага, а как сложный, вышедший из-под контроля механизм, который нужно заново понять, чтобы перенастроить. Чтобы отвоевать у прошлого и у собственной биологии хоть крупицу контроля. Это была слабая, рациональная надежда, пробивающаяся сквозь туман дискомфорта и страха.       Он принял прохладный душ, стараясь действовать методично, как врач-диагност. Вытершись, он не стал сразу одеваться. Вместо этого подошел к большому зеркалу в спальне, в которое обычно смотрелся лишь чтобы проверить безупречность костюма. Теперь он смотрел на свое отражение без одежды. Не с вожделением или самолюбованием, а с клиническим интересом. Его тело казалось чужим: кожа была бледной, почти прозрачной в некоторых местах, с лихорадочным румянцем на груди и шее. Мускулатура, обычно подтянутая и сухая, казалась какой-то расслабленной, почти обмякшей. Он положил ладони на низ живота, там, где была эта «пустота». Кожа была горячей на ощупь. Он слегка надавил - не для причинения боли, а для оценки. Ощущение было странным: не больно, но глубоко неприятно, будто он нажимал на незажившую внутреннюю рану. - Ну что, Тэхен… - прошептал он своему отражению, словно боясь, что кто-то услышит его голос – Ты требуешь внимания. Давай попробуем.       Он лег на кровать, на спину, стараясь дышать ровно. Закрыв глаза, он попытался отключиться от отвращения и стыда и просто сканировать ощущения. Не как «желание», а как набор физических сигналов: тепло здесь, давление там, легкая, но при этом усиливающаяся, пульсация внизу. Он попытался мысленно разделить свое тело на зоны, как анатомический атлас. Сфокусировался на кончиках пальцев, ощущая прохладу простыни. Затем медленно, мысленно, повел это внимание вверх по рукам, к плечам, в грудную клетку... И каждый раз, когда внимание подбиралось к эпицентру дискомфорта внизу живота, оно соскальзывало, как вода с масляной поверхности. Его разум отказывался удерживать фокус там. Нда уж… Угораздило ж вляпаться, - подумал он с горькой иронией.       Даже в этом, в исследовании себя, он был зажат своими же табу. Попытка рационализировать дала ему крошечный островок контроля. Он снова положил руки на низ живота, но на этот раз не давил, а начал медленно, очень мягко массировать кожу кончиками пальцев, двигаясь по часовой стрелке. Не для возбуждения. Для расслабления. Как будто пытаясь успокоить вздрагивающего от страха зверька. Он дышал глубоко, стараясь синхронизировать выдох с движением рук. И - о чудо - на несколько минут это сработало. Напряжение чуть отпустило. Пустота не исчезла, но как будто отодвинулась, стала менее требовательной. Ободренный, он решил пойти дальше. Если тело просит завершения цикла, может, стоит не бороться с этим, а перенаправить? Дать ему то, что оно хочет, но на своих условиях. Без ненависти к себе. Без насилия. Почти как... медитативная практика. Он снова закрыл глаза. На этот раз позволил мыслям идти, куда они хотят. И они, предатели, немедленно устремились не в абстракции, а в конкретику. Темная студия. Вой ветра. Грубая, татуированная рука, накрывающая его ладонь. Слова, сказанные в темноте: «Ты выдерживаешь температуру...» Жар внутри него вспыхнул в ответ на воспоминание, но теперь это не было чистой мукой. Была в этом вспышке и щемящая, запретная нежность. Рука сама опустилась ниже, уже не для диагностики, а следуя за этим призрачным ощущением - памяти о прикосновении. На этот раз он не кусал подушку. Он позволил себе тихий, прерывистый стон, когда пальцы нашли нужный ритм, не резкий и яростный, а более медленный, успокаивающий. Он пытался не просто добиться разрядки, а прочувствовать - что именно приносит облегчение, а что усиливает неприятные ощущения. Это было странно, отстраненно, почти научно. Тэхен концентрировался на физических ощущениях: на нарастании тепла, на учащении пульса, на том, как напряжение из центра постепенно растекается волнами по телу. Он даже попытался мысленно визуализировать этот процесс - как темную, густую энергию постепенно трансформируется в светлую, рассеивающуюся. Когда кульминация наступила, это не был взрыв. Это было затухание. Напряжение медленно, почти нехотя, растворилось, сменившись глубокой, всепроникающей усталостью и... странным, хрупким спокойствием. Тошноты не было. Был лишь глубокий, изможденный выдох. Слезы снова выступили на глаза, но теперь это были слезы усталости и, возможно, крошечной, жалкой победы. Он не изнасиловал себя. Он не сломался. Он провел переговоры с собственным телом и достиг временного перемирия. Но перемирие было хрупким. Чувство опустошенности, физической и эмоциональной, было огромным. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как через его истощенную плоть медленно, но неумолимо начинает снова подниматься та самая знакомая волна. На этот раз - без паники, с горьким принятием. Бессмысленно, - понял он. Ты можешь уговорить шторм утихнуть на полчаса, но океан все равно будет волноваться. К полудню его силы - и физические, и ментальные - окончательно иссякли. Он лежал на спине, уставившись в белый, идеально ровный потолок. Воздух в квартире был неподвижен и густ, как кисель. Им правил запах. Его собственный запах, теперь еще более сложный, смешанный с потом, усталостью и этим мимолетным, недавним удовлетворением. Он пропитал все. Для его воспаленного сознания этот запах стал самой изощренной пыткой - постоянным напоминанием о биологической ловушке, о том, что все его ухищрения, все «переговоры» - лишь отсрочка неизбежного. В этой тишине, нарушаемой только гулким стуком сердца, зазвонил телефон. Вибрация прокатилась по паркету. Он медленно повернул голову. Чимин. Тэхён попытался сделать вдох, чтобы ответить, но горло было сжато. Он смахнул ответ. - Алло? Тэхён? - голос Чимина звучал спокойно, но с легкой настороженностью. - Ты не вышел на связь утром. По плану мы должны были согласовать поставку бериллия для новой серии. Всё в порядке? Тэхён открыл рот. Из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Пауза на том конце провода затянулась. - Тэхён. Говори. Один звук. Что случилось? - …течка, - выдавил он, и это слово, произнесенное вслух, прозвучало как капитуляция. Пауза стала гробовой. - Держись, - сказал Чимин, и в его голосе не было ни жалости, ни паники. Была решимость. – Все хорошо, я сейчас приеду и помогу тебе Щелчок отбоя. Тэхён уронил телефон, закрыл глаза. Слезы снова подступили, но теперь в них была тень дикого, невыносимого облегчения. Кто-то знал. Он не останется один. Звонок в дверь прозвучал как выстрел в гробовой тишине квартиры. Тэхён, лежавший в полузабытьи на кровати, даже не пошевельнулся. Он слышал, как щелкнул электронный замок - у Пака был свой код на случай чрезвычайных ситуаций. Шаги в прихожей, быстрые и уверенные, замерли на пороге спальни. Чимин застыл, как вкопанный. Его обычно мягкое, почти беспечное лицо за долю секунды превратилось в бесстрастную каменную маску. Он был омегой. Он понимал. Но понимание не смягчало удар. Воздух в квартире был густым, сладким и тяжелым, как сироп. Запах был не просто сильным - он был насыщенным до боли, кричащим о бедствии, о пике, о полной потере контроля. Мужчина, не говоря ни слова, достал из кармана небольшой флакон с нейтрализатором, брызнул на носовой платок и прижал его к лицу, зажимая переносицу. Действие было автоматическим, профессиональным. - Боже правый, Тэхён, - выдохнул он, и его голос, приглушённый тканью, прозвучал не с упрёком, а с ледяным, обезличенным ужасом. Его взгляд, острый как скальпель, прошелся по комнате, считывая улики катастрофы: скомканные простыни на полу возле кровати, опрокинутую бутылку воды, валяющийся в углу телефон. Но он задержался на мокрых, скомканных полотенцах, валявшихся у двери ванной, как после штурма, на неестественно сдвинутой мебели, будто кто-то искал в комнате спасения или пытался забаррикадироваться от собственного состояния. - Что ты… что ты тут делал? - Это был не вопрос. Это был диагноз, поставленный на основании картины полного, безмолвного распада. Чимин не стал ждать ответа. Он превратился в машину по ликвидации последствий. Первым делом он ринулся к огромным панорамным окнам, распахнул их настежь, впуская внутрь ледяной поток свежего воздуха. Затем к системе климат-контроля, включив очистку на максимум. - Тэ, солнце, - голос Чимина прозвучал тихо, но так близко. Он опустился на колени у дивана, его пальцы, обычно такие легкие и быстрые, с неожиданной нежностью отодвинули мокрые пряди волос со лба Тэхёна. - Я тут, все хорошо Его ладонь легла на пылающий лоб, и это прикосновение, несмотря на жар, было островком знакомого, дружеского тепла в хаосе. Чимин знал. Он знал о Богоме, знал о страхе, который теперь был вплетен в саму физиологию его друга. Его присутствие было молчаливым обещанием: здесь не причинят боли. - Вот так, дыши, - прошептал он, уже доставая из сумки бутылку. Он не торопился, давая Тэхёну время осознать, что он не один. Тот лишь слабо помотал головой, отворачиваясь к спинке дивана. - Не… не надо. - Надо, - Чимин не стал настаивать, но и не отступил. Одной рукой он мягко, но неуклонно вернул голову Тэхёна в прежнее положение, а большим пальцем провел по растрескавшейся нижней губе. - Посмотри на себя. Ты иссох, как осенний лист. Выпьешь сам, или я буду поить? Выбирай. В его тоне не было угрозы, только твердая, безраздельная забота, которая не оставляла места для отказа. Тэхён, сквозь туман, узнал эту интонацию. Это был голос Чимина, принимающего решения за них обоих, когда сам Ким был не в состоянии. Он позволил. Чимин, приподняв его голову на своей ладони, как самое хрупкое сокровище, осторожно поднес горлышко бутылки к его губам. Он не лил воду, а лишь смачивал губы, ждал, пока тот сглотнет, прежде чем дать следующий, крошечный глоток. Жидкость вытекала из уголков рта, и Чимин терпеливо вытирал ее краем своей же рубашки, небрежным, бытовым жестом, который был куда утешительнее любой стерильной салфетки. - Молодец, вот так, - бормотал он, больше для самого себя, пока Тэхён давился, но пил. - Еще чуть-чуть. Затем были таблетки. Чимин положил их ему на язык, одну за другой, и снова поднес воду, поддерживая затылок. - Сейчас все пройдет, тебе станет лучше. Когда самая необходимая часть была сделана, Чимин вздохнул, и напряжение в его плечах немного спало. Он погладил Тэхёна по волосам, коротко, по-братски. - Теперь нужно освежиться. Согласен? В ответ был лишь тихий, безнадежный стон. Чимин не стал ждать согласия. Он просто действовал. Подсунул руки под мышки, прижал к себе, чувствуя, как то горячее, беспомощное тело обмякло в его объятиях. - Опирайся на меня. Я тебя донесу. Я же сильный, - он попытался шутить, но голос выдавал напряжение. Он поднял Тэхёна, взвалив на себя, и понес в ванную, как ношу дороже любой другой. Там, под струями прохладной воды, Чимин намылил жесткую мочалку и начал смывать с кожи пот, стыд и следы кошмара. Его движения были тщательными, почти ритуальными. Он мыл его спину, плечи, шею, воркуя тихие, бессвязные слова утешения, которые не несли смысла, но несли покой. Он не отворачивался и не брезговал, его прикосновения были деловитыми, но в каждом движении сквозила та самая, редкая для него, бережная ласка. - Вот, почти чисто. Видишь? Всё смоешь. И запах этот проклятый тоже. Ничего не останется. - Держись за поручень. Не падай. Тэхён стоял, прислонившись лбом к холодной кафельной стене, дрожа всем телом, покорный и разбитый. Он чувствовал, как с его кожи сходит липкий слой стыда, но само чувство унижения лишь глубже въедалось внутрь. Вода была холодной, мочалка - жесткой, но это было лучше, чем та жгучая слабость, что разъедала его изнутри. Чимин молчал, работая. Только когда он ополоснул мыльную пену и вытер Тэхёна большим, махровым полотенцем, и, уже укладывая его на свежее, чистое белье, которое принес из шкафа, Пак наконец заговорил - Так, - выдохнул он, садясь на край кровати. Его собственная рубашка промокла, волосы прилипли ко лбу. – Основную гигиену мы провели, хоть она надолго и не поможет. Я не уйду сегодня, обещаю Он помолчал, изучая лицо Тэхёна, которое, даже очищенное, оставалось серым, с лихорадочным блеском в слишком ярких глазах. Омега упрямо смотрел в потолок, не в силах выдержать этот взгляд - взгляд того, кто видел его в самом дне. - Тэ, - Чимин сказал его имя тихо, но так, что нельзя было не услышать. - Послушай. Ты пахнешь… не так, как обычно. Даже для пика. Запах безумно сильный. Но в оттенке… есть что-то чужое. - Он сделал паузу, давая словам просочиться сквозь защиту. - Он не смешался с твоим, он… откликается на него. Усиливает его. Как приманка. - Его голос стал еще тише, почти шепотом. - С кем ты там, в своем «Фениксе», контактировал настолько близко накануне? Достаточно близко, чтобы его метка осталась на тебе? Чтобы твое тело запомнило его и теперь… требует именно его? Тэхён зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли круги. Образ вспыхнул с невероятной яркостью: не просто темнота, а ощущение. Шершавость ладони на его коже. Тепло большого тела, прижатого к нему в борьбе со стихией. Голос, который говорил о стали и форме. И губы… Губы, которые нашли его в кромешной тьме. Его собственное тело, предательское и жадное, отозвалось на это воспоминание внезапной, глубокой внутренней пульсацией, волной тепла, которая была одновременно мучительной и… желанной. Он сжался в комок, втянув голову в плечи, как будто мог спрятаться от этого вопроса, от этого знания. Его молчание, его реакция были красноречивее любой исповеди. Чимин не стал настаивать. Он тяжело, устало вздохнул. Звук этот был полон не осуждения, а глубокой, бездонной тревоги и усталого понимания. - Понятно, - он просто сказал. Встал, поправил одеяло. - Значит, так. Сейчас ты ложись и хоть немного поспи. Если станет невмоготу - кричи. Я здесь. Он потушил свет и вышел из спальни, тихо прикрыв дверь, оставив лишь щель. Но Тэхён не спал. Он лежал в чистой постели, пахнущей теперь химической свежестью порошка и дегтярного мыла, и чувствовал, как внутри, под действием таблеток, начинается странный, обманчивый штиль. Физические симптомы отступили на шаг, притупились. Но на их место пришла новая, более ясная и оттого более страшная волна осознания. Чимин понял. Понял все. Про одного альфу в его жизни, про «Феникс», про то, что стало спусковым крючком для этой особенно жестокой течки. И теперь Тэхён лежал и думал о том, что это знание вышло за пределы его измученного тела. Другой человек теперь знал его тайну. Знал о Чонгуке. О их… их чем? Их инциденте? Их моменте слабости? Их… поцелуе? И самое ужасное: слова Чимина о «метке» подтверждали то, в чем он боялся себе признаться. Его тело не просто бунтовало. Оно звало одного очень конкретного человека. И этот зов был теперь настолько сильным, что его почувствовал даже другой омега. Эта мысль была невыносима. Он уткнулся лицом в подушку, но она пахла химией, а не успокаивающим, знакомым запахом дома. Возбуждение внутри, ненадолго усыпленное таблетками и заботой Пака, снова начало шевелиться. Но теперь оно наполнялось не абстрактным желанием, а чем-то куда более конкретным, обжигающим и ясным. Воспоминаниями, которые не были сном. И леденящим пониманием, что самое страшное - не сегодняшняя физическая агония. Самое страшное ждет его после. Когда ему придется выйти в мир. Вернуться в «Феникс». И встретить того, чей запах, чье прикосновение, чьи слова теперь навсегда вшиты в ткань этого кошмара. И он не знал, чего боится больше: увидеть в глазах Чонгука отвращение… или не увидеть там ничего. Физическая агония была одной стороной медали. Другой, возможно, более изощренной, был полный развал его внутреннего мира. Его разум, всегда такой упорядоченный, дисциплинированный, превратился в поле боя, где сражались призраки, стыд и обрывки памяти. Стыд был первым и самым яростным противником. Он горел на щеках каждый раз, когда сознание, выныривая из тумана желания, натыкалось на воспоминание о том поцелуе. Не сам поцелуй - темнота скрывала его детали, делая их размытыми, почти сюрреалистичными. Стыд вызывало все, что было до. Его собственная слабость. Его дрожь. Его непроизвольный стон. То, как он, Ким Тэхён, чьё самообладание было легендарным, позволил себе развалиться на части на глазах у этого… у этого Чонгука. Человека, которого он презирал. Человека, который видел его униженным Богомом, а теперь видел его… распущенным? Нет, не так. Увидел его настоящим. Без ледяной маски, без высокомерия, без всякой защиты. И это было в тысячу раз хуже. Он представлял себе выражение лица Чонгука в ту секунду после того, как они оторвались друг от друга. Отвращение? Презрение? Или, что было еще невыносимее, - понимание? Жалость? Мысль о том, что Чонгук теперь, с этого момента, знал. Знал, каков он внутри, когда биологические часы вышибают из-под ног всю его выстроенную годами крепость. Это знание висело между ними невидимой, удушающей пеленой. Теперь, в глазах Чона, он навсегда останется не просто «снобом» или «принцем», а омегой в самом примитивном, самом унизительном смысле этого слова. Существом, управляемым гормонами. Существом, которое можно было поцеловать в темноте, пока оно не в себе. От этого стыда рождался ужас. Конкретный, леденящий страх перед моментом, когда ему придется снова выйти из этой квартиры. Когда он переступит порог «Феникса». Он представлял лестницу. Холл. Дверь в «Кузницу», которая может распахнуться. И он увидит его. Чонгука. И что тогда? Поднять подбородок и сделать вид, что ничего не было? Невозможно. Отвести взгляд и промчаться мимо, выдав себя жалким трепетом? Немыслимо. Заговорить? О чем? «Извини за тот инцидент со штормом, мои гормоны немного вышли из-под контроля»? Его тошнило от одной этой мысли. Он не мог туда вернуться. Не мог видеть его. Этот страх был настолько сильным, что на время перекрывал даже физический дискомфорт, заставляя сердце бешено колотиться, а ладони - леденеть. Но в этом хаосе страха и стыда, как проклятый маяк, вспыхивали другие воспоминания. Не о поцелуе. О миге до. Он снова и снова прокручивал его в голове, пытаясь понять, что же в нём было такого. Полная темнота. Он только что произнес слово «шрамы», саморазоблачение, вырвавшееся из него против воли. И тогда… тогда Чонгук не засмеялся. Не съязвил. Он посмотрел. И в этой темноте Тэхён почувствовал этот взгляд, тяжелый и сосредоточенный. А потом… рука. Грубая, шершавая от работы и красок, покрытая татуировками-иероглифами, значения которых он не знал. Эта рука медленно, почти нерешительно, накрыла его собственную, лежавшую на чертеже, холодную и беспомощную. Прикосновение было твердым, теплым, абсолютно реальным. И слова. Тихие, выкованные из какого-то внутреннего металла, которые не были ни утешением, ни лестью. «Ты выдерживаешь температуру, при которой плавится сталь. Просто никто не дал тебе правильную форму». Эти слова. Они врезались в него не как комплимент, а как откровение. Как ключ, подобранный к замку, о существовании которого он сам забыл. В них не было снисхождения к его «хрупкости». В них было признание силы. Силы не физической, а той, что скрыта в самом процессе творения - в готовности сражаться с огнем, терпеть боль, преодолевать хрупкость материала и собственного духа. Чонгук увидел в нем не беспомощное существо, а… мастера. Коллегу. Воина в другой, но не менее жестокой битве. Эти слова стали его тайной мантрой, якорем в бушующем море. В самые слабые моменты, когда ломота в костях становилась невыносимой, а чувство пустоты и позора грозило поглотить его целиком, он сжимал зубы и повторял их про себя, как заклинание: «Температура, при которой плавится сталь… Правильную форму…» Это не избавляло от боли. Но это напоминало ему, кто он есть. Не просто омега в течке. Не просто жертва обстоятельств. Он - Ким Тэхён. Тот, кто выдувает красоту из расплавленного песка и собственного упрямства. Тот, чьи «Шрамы» - это не слабость, а история выживания. И от этой мысли исходила странная, двойная боль. Потому что признание, понимание, этот крошечный мост, протянутый в темноте, пришли от него. От Чон Чонгука. Человека, которого он считал варваром. Грубой силой без тонкости. И теперь этот варвар, этот грубый татуировщик, оказался единственным, кто увидел и назвал ту самую суть, которую Тэхён так тщательно скрывал даже от себя. Это было невыносимо. И… безумно важно. Мысли ходили по кругу: стыд - страх - вспышка того воспоминания - слабый луч странного, мучительного тепла - снова стыд. Это был изматывающий, бесконечный цикл. Он лежал и смотрел, как свет за окном медленно меняется с утреннего серого на полуденный яркий, и чувствовал, как вместе с усилением физических симптомов нарастает и эта ментальная буря. Кто он теперь в глазах Чонгука? Жалкая пародия на себя? Или… или тот самый человек у горелки, чью силу тот узнал? Он не знал ответа. И это незнание сводило с ума почти так же, как ломота в костях. И самым страшным, самым постыдным желанием, пробивавшимся сквозь все слои отвращения, было желание узнать. Увидеть Чонгука снова. Увидеть выражение его глаз. Понять, что тот думает на самом деле. Понять, был ли тот миг в темноте простой вспышкой странного сочувствия между двумя людьми в экстремальной ситуации, или… или в нем было что-то еще. Что-то, от чего сердце Тэхёна, предательское и глупое, сжималось не только от страха, но и от чего-то острого, щемящего и безумно опасного. Но для этого нужно было выжить. Пережить этот ад. И дожить до того момента, когда он снова сможет посмотреть ему в глаза, не отводя своего. Если вообще сможет.

***

Тишина в «Фениксе» после ухода Тэхена стала невыносимой. Она была не пустой, а гулкой. Наполненной эхом шагов, которых не было, призраками звуков, которые могли бы быть. Чонгук сидел в своей студии перед чистым листом бумаги для эскиза. Карандаш в его пальцах был неподвижен уже час. Он не видел бумагу. Он видел то, что было несколько дней назад: Тэхёна на лестнице, бледного, с дрожащими руками. Тэхёна в темноте, произносящего слово «шрамы» таким тоном, будто выплевывает собственную душу. Свою руку на его ладони. И его губы… его губы в темноте, отчаянные, соленые, отвечающие. А потом - ничего. Три дня пустоты. Три дня, в течение которых его собственные инстинкты, разбуженные тем взрывом феромонов и тем поцелуем, не утихали, а лишь глухо бушевали под спудом, как запертый вулкан. Он ловил себя на том, что втягивает воздух, проходя мимо лестницы, выискивая хоть слабый шлейф. Он не находил ничего, кроме запаха собственных красок и металла. И это «ничего» сводило с ума больше, чем самый мощный запах. Где он? Что с ним? Сгорает там один в своей стеклянной башне? Вечером на третий день его терпение лопнуло. Это была не тревога. Это было убеждение, поселившееся в костях. С ним что-то не так. Очень не так. И он, Чонгук, это допустил. Он ушел тогда, утром после шторма, оставив его одного с этим… с этим состоянием, о котором он мог только догадываться, но которое теперь представлялось ему во всех ужасающих подробностях. Он в ярости швырнул карандаш в стену, где тот оставил черную черту и сломался. Нужен был номер. Контакт. Кто-то, кто знает. Чимин. Имя всплыло из краткого разговора в холле «Феникса» пару недель назад. Друг Тэхёна. Помощник. Омега. Найти номер не составило труда. В договоре аренды «Феникса», копия которого валялась где-то в бумагах Намджуна, в графе «Контактное лицо на экстренный случай» для Тэхёна было вписано имя и телефон Пак Чимина. Чонгук не раздумывал. Он набрал номер. Трубку взяли после второго гудка. - Алло? - голос Чимина звучал настороженно, устало. - Это Чон Чонгук. Из «Феникса», - выпалил Чонгук, не давая собеседнику опомниться. Его голос был низким, сдавленным от напряжения. Пауза на том конце провода стала ледяной. - Чем могу помочь? - спросил Чимин, и в его тоне уже не было ничего, кроме холодной вежливости и щитов. - Где он? - Чонгук не стал ходить вокруг да около. - Кто? - Не валяй дурака, - змеей прошипел Чон, и в его голосе зазвучала неподдельная ярость. - Тэхён. Где он? В своей квартире? Что с ним? Я его не видел уже три дня. И я… я чувствую, что что-то не так. - Это не ваше дело, мистер Чон, - ответил Чимин, и теперь в его голосе прозвучала сталь. - С Тэхеном все в порядке. Он просто… приболел. Ему нужно покой. - «Приболел»? - Чонгук фыркнул, и звук вышел горьким и неверящим. - После того что было? После того как он… - он запнулся, не в силах произнести это вслух по телефону незнакомому человеку. - Я знаю, о каком «недомогании» ты говоришь. И я знаю, что если он один, то ему не «покой» нужен, а… - Он не нашел подходящего слова. Помощь? Спасение? Альфа? - Слушай, - перешел он в атаку, нарочито грубо. - Ты там, наверное, в его квартире сейчас? Чувствуешь этот запах? Так вот, я его чувствовал в темноте, когда он только начинал прорываться. И я знаю, что сейчас там, за его дверью, творится ад. И он один в этом аду. Если ты хочешь, чтобы он выжил, а не сгорел там заживо в одиночестве или не натворил чего с собой в отчаянии - скажи мне, где он. Пожалуйста. – Последнее слова прозвучало до безумия тихо, жалобно, но Пак его услышал. Услышал мольбу в дрожащем голосе. Молчание в трубке длилось так долго, что Чонгук уже решил, что связь прервалась. Он услышал лишь тяжелое, прерывистое дыхание Чимина. Борьба. Он почти физически чувствовал эту борьбу по ту сторону провода: страх перед неконтролируемым альфой, вторгающимся в святая святых, и холодное, рациональное понимание того, что он, Чонгук, возможно, прав. Что одного омеги, каким бы опытным ни был Чимин, может не хватить. Что нужна другая сила. Первобытная, страшная, но… способная дать то, что ни таблетки, ни дружеская забота дать не могут. - Если… - голос Чимина наконец прозвучал, тихий и обреченный. - Если ты сделаешь ему больно. Если ты воспользуешься его состоянием. Если ты причинишь ему хоть каплю вреда или унижения… - Пауза, и когда он заговорил снова, в его голосе не было и тени сомнения. - Я найду тебя. И я убью тебя своими руками. Медленно и страшно. Понял? Угроза была настолько спокойной, настолько выверенной, что по спине Чонгука пробежали мурашки. Это не была истерика. Это было обещание. - Понял, - хрипло ответил он. - Адрес. Чимин продиктовал его, отчеканивая название улицы и цифры кода на двери. Голос его был безжизненным, как у диктора, объявляющего приговор. - Сейчас он спит. Под действием сильных подавителей. Не… не пугай его. Если сможешь. - Я приду не для того, чтобы пугать, - пробурчал Чонгук и бросил трубку, даже не попрощавшись.

***

На пороге. Он ехал через весь город как одержимый, игнорируя скоростные ограничения, резко перестраиваясь. Его внутренний альфа, та самая темная, властная часть, ликовала и бушевала одновременно. Она рвалась к источнику своего беспокойства, требуя утвердить контроль, положить конец этой неопределенности. Но его человеческая часть, та, что помнила хрупкого воина у горелки и слышала слово «шрамы», сжималась от страха и чего-то, похожего на ответственность. Он не вызовет полицию, если я взломаю дверь? - мелькнула безумная мысль. Наверное, вызовет. После всего. Элитный дом, тихий район. Чонгук, в своей потертой косухе и с мрачным лицом, покрытым легкой щетиной, чувствовал себя волком, забредшим на выставку породистых кошек. Он поднялся на нужный этаж. Дверь перед ним была массивной, современной, с электронным замком. Он постучал. Сначала сдержанно, потом громче. - Тэхён! - позвал он, припав губами к щели между дверью и косяком. - Тэхён, это я. Чонгук. Открой. Тишина. Но не полная. Через массивную дверь начал просачиваться запах. Не слабый шлейф, а плотная, почти осязаемая волна. Горький бергамот, талый снег, сладкая спелость цветов - все это, но доведенное до абсурда, до болезненной, удушающей концентрации. И в этом запахе была такая бездонная, одинокая агония, что у Чонгука перехватило дыхание. Темнота поплыла перед глазами не от запаха, а от внезапного, острого понимания. Он здесь. И ему очень, очень плохо. И он один. Все сомнения, вся осторожность испарились. Он отступил на шаг, оценил дверь. Электронный замок, но сама дверь, как и все в этом старом, хоть и дорогом доме, была деревянной, с классическим филенчатым полотном. Рядом с косяком он увидел едва заметные следы - царапины, будто дверь уже пытались силой открывать. Сервисные работники? Или… или он сам, в беспамятстве? Чонгук не стал искать сложных путей. Он снова подошел к двери, уперся плечом в полотно рядом с замком, взял себя на контроль, оценил точку напряжения. Его тело, привыкшее к физической работе, было сильным, собранным. Он сделал глубокий вдох, задержал его - и рванул всем весом вперед, создавая давление не в лоб, а под углом. Раздался глухой, тяжелый звук - не треск, а скорее стон дерева и металла. Замок не сломался. Сломался косяк. Старая древесина вокруг защелки не выдержала, треснула и поддалась. Дверь с щелчком отскочила внутрь, повиснув на нижней петле. Кажется, в пылу желания защитить своего омегу, Чон совсем забыл, что Чимин ему говорил код замка. Чонгук переступил порог. Вторжение было совершено. Запах ударил в него, как физическая стена. Он был настолько густым, что казалось, можно провести рукой и ощутить его вязкость. В прихожей царил полумрак. И тишина. Та самая, гулкая, зловещая тишина, которая бывает только в эпицентре катастрофы. Он сделал шаг вперед, и его ботинок наткнулся на что-то металлическое, лежащее на полу. Он посмотрел вниз. Ручка от двери ванной, выдернутая с корнем, словно кто-то слишком сильно оперся на нее. Чонгук замер, глядя на нее. Его собственное дыхание стало громким в этой тишине. Он поднял взгляд, скользнул по открытой двери ванной, где на полу валялись мокрые полотенца, по беспорядку в гостиной… и наконец увидел дверь в спальню. Она была приоткрыта. Чон оттолкнул дверь спальни, и мир сузился до одной точки - до кровати посреди комнаты. Картина была не просто беспорядком. Это был распад в реальном времени. Воздух здесь был еще гуще, тяжелее, пропитанный феромонами до состояния сиропа, в котором задыхалось все, кроме первобытного инстинкта. На полу вокруг кровати скомканными волнами лежали простыни и одеяла, будто их сбрасывали в яростных попытках найти прохладу. Полотенца, мокрые и брошенные, валялись тут и там. А на кровати… на кровати лежало нечто, что лишь отдаленно напоминало Ким Тэхёна. Он был полураздет, промокшая насквозь майка бесстыдно задралась, открывая бледную, почти прозрачную кожу, покрытую липким блеском пота. Волосы, обычно уложенные с безупречной холодностью, были мокрыми прядями на лбу и висках. Лицо было искажено не болью даже, а какой-то глубокой, внутренней мукой - щеки горели неестественным румянцем, губы были растрескавшимися и приоткрытыми в беззвучном стоне. Глаза, когда он на секунду их открыл, увидев силуэт в дверях, были стеклянными, невидящими, полными животного страха и непонимания. По его щекам, смешиваясь с потом, текли тихие, бесконечные слезы отчаяния, о которых он, казалось, даже не подозревал. Чонгук застыл на пороге, и его захлестнуло волной таких противоречивых, таких яростных чувств, что он на секунду физически ослеп. Запах бил в него, как кулак, требуя, призывая, соблазняя. Это был запах абсолютной уязвимости и готовности, и альфа в нем рычал в ответ, требуя войти, заявить права, положить конец этим страданиям самым прямым, самым примитивным способом. Но вместе с запахом приходило зрелище. И это зрелище - этого сильного, гордого, невыносимого человека, сломленного до состояния плачущего, беспомощного существа - вызывало не вожделение, а ужас. Чистый, леденящий ужас. И щемящую, острую жалость, которую он тут же возненавидел в себе. - Господи, - вырвалось у него хриплым шепотом. Он шагнул внутрь, и дверь тихо закрылась за ним, отрезая путь к отступлению. Его ноги сами понесли его к кровати. Разум кричал об опасности, о нарушении границ, но что-то более древнее и глубинное уже взяло управление на себя. Он видел, как Тэхён, почувствовав присутствие, попытался сжаться в комок, слабый, испуганный звук сорвался с его губ. Этот звук переломил всё. - Тише, - его собственный голос прозвучал чужим, низким и на удивление мягким. Он не думал, что говорил. Действовали инстинкты. Скинув куртку на ближайшее кресло, Чон сел на край кровати, и пружины слегка прогнулись под его весом. Тэхён замер, его стеклянный, невидящий взгляд устремился в потолок. Чонгук медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку. Его пальцы коснулись влажного виска, отодвинули прилипшие волосы. Кожа горела под его прикосновением. И тогда случилось нечто, от чего у Чонгука перехватило дыхание. Тэхён не оттолкнул его. Наоборот. Он, будто слепой щенок, потянулся навстречу этому прикосновению, этому источнику прохлады и… безопасности. Его лоб прижался к ладони Чонгука с тихим, бессознательным стоном облегчения. - Вот так… - прошептал Чонгук, и его вторая рука, будто сама собой, легла на вздрагивающее плечо. Он чувствовал, как напряженное тело под его ладонями начинает медленно, неохотно расслабляться. Его альфа, бушевавший секунду назад, теперь издавала совсем другой звук - глухое, мощное урчание глубокого удовлетворения. Он действовал дальше, уже не сомневаясь. Осторожно, чтобы не испугать, он приподнял Тэхёна, подкладывая подушку, чтобы тому было легче дышать. Его движения были неуклюжими - он не привык к такой нежности, - но невероятно бережными. Потом он наклонился, его лицо оказалось совсем близко от шеи Тэхёна, и тот, в полубреду, повернул голову, уткнувшись носом и ртом в изгиб между его ключицей и шеей. В место, где пульсировала живая кровь, где был сосредоточен его собственный, неосознанно выделяемый сейчас запах альфы - землистый, древесный, устойчивый. Тэхён вдохнул. Глубоко, судорожно. И выдохнул, и всё его тело резко обмякло. Это не было желанием. Жест безусловного доверия и узнавание своего альфы в момент полной беспомощности. Его тонкие пальцы бессильно вцепились в мокрую ткань майки Чонгука на груди, цепляясь за него, как за спасительный плот. Чонгук замер, позволив тому держаться. Его собственная рука обняла хрупкие плечи, притягивая это горячее, дрожащее тело ближе к своей широкой груди. Он не думал в этот момент ни о поцелуе в темноте, ни о высокомерии Тэхёна, ни об аукционе. Он думал только об одном: защитить. Согреть. Удержать от падения. Его подбородок коснулся макушки Тэхёна, и он закрыл глаза, вдыхая этот густой, сладкий запах страдания, который теперь был смешан с его собственным. В этой близости было что-то первобытно правильное. Что-то, что заставляло молчать и ужас, и ярость, оставляя только это огромное, тихое чувство ответственности и… принадлежности. Он просидел так, может, десять минут, пока дыхание Тэхёна не стало чуть глубже, ровнее. Только тогда он осторожно освободился, уложив его обратно на подушку. Тот заворчал во сне, потеряв источник тепла и запаха, но не проснулся. Чувство долга и заботы, на удивление, не пропало. Лишь вернулся разум, а с ним - вся тяжесть сложившейся ситуации. Чонгук вышел из спальни. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, как будто отшатнулся от края обрыва. Его руки дрожали. Всё его тело было натянуто, как тетива. Каждое прикосновение к той горячей, беспомощной коже было пыткой. Слишком необходимо, слишком приятно. Потому что каждый раз, когда его пальцы касались Тэхёна, его инстинкты вопили, требуя большего, требуя не ухода, а обладания. А его разум кричал в ответ, что это неправильно… Неправильно пользоваться уязвимостью Тэхена, доверием Чимина, который явно почувствовал пару Кима. И то, что он только что обнял его, дал ему укрыться на своей груди, и это чувство «правильности» было самой опасной ловушкой из всех. Он провел остаток дня и вечер в состоянии этой внутренней войны. Он наводил порядок в квартире - убрал мокрые полотенца, забросил скомканные простыни в стиральную машинку, помыл посуду. Механическая работа помогала. Но ненадолго. Запах пропитал все, и он не мог от него скрыться. Он выходил на балкон курить, вдыхая прохладный ночной воздух, но даже там, через несколько минут, ему начинало чудиться сладкое эхо того аромата. Ночью он устроился на жестком диване в гостиной, но сон не приходил. Он лежал и слушал. Тишину из спальни нарушали звуки: сдавленный стон, шорох простыни, прерывистое дыхание. Каждый звук заставлял его вздрагивать и сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он сжимал их до боли, используя эту боль как якорь. Он не должен был пройти через это в одиночку. Как тогда, в шторм. Он спустился тогда ко мне. Теперь моя очередь. Эта мысль была единственным оправданием, единственным светом в том темном, инстинктивном хаосе, что бушевал внутри него. На вторые сутки, после очередной ледяной ванны и сильной дозы подавителей, жар на время отступил. Тэхён, лежа на чистом белье, пришел в какое-то подобие сознания. Он был слаб, как новорожденный котенок, разум затуманен, но взгляд стал осмысленнее. Он увидел Чонгука, который молча менял графин с водой у кровати. Сначала он просто смотрел. Пустой, отрешенный взгляд, в котором медленно, как через толщу воды, пробивалось узнавание. Потом смятение. Потом - жгучий, всепоглощающий стыд. Он попытался отвернуться, но даже на это не хватило сил. Вместо этого он закрыл глаза, длинные мокрые ресницы легли на синяки под глазами. - Зачем… - его голос был хриплым, разбитым, едва слышным. - Зачем ты здесь? Чонгук, не глядя на него, поправил одеяло, потянув его повыше к подбородку. Его движения были резкими, но не грубыми. - Заткнись и пей, - бросил он в ответ, поднося к его губам трубочку от графина. - Тебе нельзя говорить. Ты и так воды недопил. – Грубость сквозила в его голосе, и он ничего не мог с этим поделать. Длительное воздержание, постоянное нахождение с источником запаха давало о себе знать. Но Чонгук понимал – он выдержит ради Тэхена. Ради его безопасности и спокойствия Чимина. Тэхён послушно сделал несколько глотков, не открывая глаз. Слезы снова выступили у него на ресницах, но теперь это были тихие, бессильные слезы стыда и, странным образом, облегчения. Он был не один. Этот факт, несмотря ни на что, проникал сквозь стыд и боль. Рядом был кто-то. Тот самый, чье присутствие одновременно и мучило, и… успокаивало. Противоречие было невыносимым. Позже, когда Чон принес ему еще таблеток, Тэхён, уже чуть более собранный, просто смотрел на него. Его взгляд был тяжелым, полным немых вопросов и той же обреченной благодарности. - Не смотри, - пробормотал Чонгук, отводя глаза и суя ему в руку таблетки. - Просто принимай. Не делай это сложнее, чем оно есть. Он не мог выдержать этого взгляда. В нем была нагая правда о его собственной слабости, о той битве, которую он вел прямо здесь, в этой комнате, каждый раз касаясь его кожи. Борьба достигла пика. Жар Тэхёна не спадал волнами, а превратился в ровное, мучительное горение. Лекарства помогали лишь отчасти, сбивая температуру, но не касаясь той глубокой, животной пустоты, что разъедала его изнутри. Он метался на промокшей простыне, его сознание то уплывало в горячечный бред, то на мгновение прояснялось, принося лишь более острое осознание стыда и боли. Чонгук сидел в кресле у стены, в трех метрах от кровати. Расстояние, тщательно вымеренное: достаточно близко, чтобы слышать хриплое дыхание, достаточно далеко, чтобы не сойти с ума. Он был статичен, как изваяние, если не считать ритмичного сжатия-разжатия кулаков. Весь его мир сузился до контроля: над дыханием, над взглядом (устремленным в темноту окна, а не на кровать), над диким зверем под ребрами, который требовал одного - перестать сопротивляться природе. - Холодно… Голос Тэхёна был тонким, разбитым, лишенным всего - даже стыда. Просто констатация факта. Чонгук не шелохнулся. - Одеяло рядом. Натяни. - Не… помогает. - Послышался шорох, слабая попытка перевернуться. - Кости… все ломит. И внутри… пусто. Страшно пусто. Чонгук стиснул зубы до хруста. Он знал это чувство. Не по себе, а по рассказам, по скрытой физиологии омег. Это не просто желание. Это ощущение внутреннего обвального голода, когда кажется, что рассыпаешься на части. - Попей воды. - Не хочу воду. Пауза стала густой, тягучей, пропитанной запахом страдающего тела. Потом, почти шепотом, от которого по спине Чонгука пробежал ледяной, а затем обжигающий жар: - Чонгук… - Тэхен знал, кого зовёт. Чон не отозвался. Не мог. - …подойди. Это был не приказ. Не просьба даже. Это был выдох отчаяния, последний крик тонущего. Чонгук зажмурился. - Нельзя. - Просто… полежи. Рядом. - Голос Тэхёна сорвался на надтреснутый, детский звук, лишённый всего - гордости, высокомерия, даже страха. Осталась только голая, вывернутая наизнанку потребность. - Мне кажется… я разваливаюсь на куски. Ты же… ты же здесь. Зачем тогда… так далеко? Логика бреда была безжалостной. Чонгук встал. Не потому что хотел, а потому что ноги, против воли, понесли его к кровати, как железо к магниту. Он стоял над ним, и его тень, огромная в свете ночника, накрыла Тэхёна целиком. Он смотрел в потускневшие, затуманенные болью глаза, на разгоревшиеся щеки, на влажные темные пряди волос на лбу. В этой беспомощности была такая пронзительная красота, что Чонгуку перехватило дыхание. Не красота статуи. Красота трещины на морозном стекле, за которой бушует огонь. - Ты не понимаешь, о чем просишь, - его собственный голос прозвучал чужим, отхрипшим от внутреннего напряжения. Он пытался говорить о феромонах, об инстинктах, о границах, которые вот-вот рухнут. - Понимаю, - прошептал Тэхён, и его рука, горячая и слабая, потянулась в темноте, нащупывая край футболки Чонгука. Пальцы вцепились в ткань с отчаянной силой. – Мне больно. А ты пахнешь так вкусно. Пожалуйста, помоги. Это «пожалуйста», произнесённое тихо, без надежды, переломило последний бастион рационального сопротивления. Чон больше не мог отказывать. Не из-за желания альфы, а из-за чего-то более человечного, более хрупкого - из-за невозможности оставить в такой боли того, кто… кто стал ему важен. Эта мысль ударила его с новой силой. Важен. Это было опаснее любого желания. - Ладно, - хрипло выдохнул он. - Но только лежать. Только так. Он лег на край кровати, на спину, скрестив руки на груди, стараясь быть как можно меньше, как можно жестче, как можно дальше. Между ними оставалось сантиметров двадцать. Это была пропасть, которую он отчаянно пытался сохранить. Тэхён не выдержал и этого расстояния. Почти сразу он, с тихим, сдавленным стоном, перекатился, прижавшись всем телом. Лбом - к напряженному плечу Чонгука, грудью - к его боку, коленом - к его бедру. Дрожь, исходившая от него, была не от холода, а от внутренней бури, от борьбы, от страха. Его запах, густой, сладкий и горький, теперь обволакивал Чона с головой, проникая в лёгкие, в кровь, в мозг. Чонгук застыл. Каждый мускул его тела превратился в стальную струну, готовую лопнуть. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. Рука, лежавшая на груди, медленно сжалась в кулак, ногти впились в ладонь. Он уставился в потолок, ведя тихий, яростный счёт в уме. Но Тэхён не мог лежать спокойно. Омега внутри него требовала действий. Даже в полудреме, даже на грани истощения, его тело помнило цель. Он заворчал что-то невнятное, и его бедро, горячее даже через два слоя ткани, непроизвольно потёрлось о ногу Чонгука в поисках трения, облегчения, хоть какого-то давления на ту пульсирующую, невыносимую пустоту. Его рука, до этого вцепившаяся в футболку, ослабла и поползла вниз, к собственному животу, движимая древним, неконтролируемым алгоритмом. - Не… - Чонгук хрипло прошипел, но не остановил его. Он не имел права. Но видеть это - видеть, как эти изящные, творческие пальцы, способные творить хрупкую красоту, теперь судорожно и беспомощно пытаются унять боль, которую он, альфа, мог бы прекратить одним движением, - это было новой, изощрённой пыткой. Его собственная плоть откликалась диким, рвущимся наружу ответом. Инстинкт кричал: Возьми. Успокой. Сделай так, как должно быть. Тэхён, не находя облегчения в собственных неловких, слабых попытках, издал жалобный, надломленный звук, полный стыда и отчаяния. Его тело выгнулось дугой, лоб сильнее прижался к плечу Чонгука, как к последнему якорю. И Чонгук сломался. Не так, как боялся. Не грубо, не жестоко. Его рука, лежавшая на спине Тэхёна, медленно двинулась. Не вниз, а вверх. К шее. К затылку. Его пальцы вплелись в мокрые волосы у самого основания черепа, не сжимая, а просто… держа. Фиксируя. Создавая точку опоры. Его большой палец начал медленно, ритмично водить по напряженной коже на виске, по линии роста волос. Это был жест успокоения. Жест, который он видел, как делают другие, но никогда не позволял себе. Его дыхание, всё ещё прерывистое, он попытался выровнять, сделав его глубоким и размеренным – немой сигнал: «Я здесь. Всё в порядке. Спи». - Тихо, - прошептал он так тихо, что это было почти не слышно, губы коснулись влажного виска. Это был не поцелуй. Это было сопереживание, выдавленное из него силой этого немого страдания. – все хорошо, просто дыши вместе со мной. И, на мгновение, это сработало. Напряжение в теле Тэхёна дрогнуло, пошло на убыль. Но физиология оказалась сильнее. Волна желания, более острая, накатила снова, и Тэхён, уже не в силах терпеть, с тихим, разбитым стоном прижался к нему всем телом, его бедра совершили отчаянный, непроизвольный толчок в поисках трения, а рука снова судорожно рванулась вниз. В этом движении была такая агония и такая пронзительная, животная откровенность, что все барьеры в Чонгуке рухнули. - Ладно… - хрипло выдохнул он, и это было капитуляцией не перед инстинктом, а перед состраданием. - Ладно, я помогу. Только… только тихо. Его собственная рука нащупала в темноте нервно сжатую кисть Тэхёна и мягко, но неуклонно увела её в сторону. Он замер на секунду, слушая, как его собственное сердце колотится о рёбра. Это ошибка. Это граница, которую нельзя переходить. Но в глазах Тэхёна, мелькнувших в полумраке, он увидел не соблазн, а мольбу. Боль. Доверие. Чонгук медленно, давая тому время отпрянуть, накрыл своей большой, шершавой ладонью то место, куда так отчаянно рвалась рука Тэхёна. Через тонкую ткань боксеров он почувствовал лихорадочное тепло и напряжение. Тэхён вздрогнул всем телом и замер, его дыхание остановилось. - Расслабься, - пробормотал Чонгук, не узнавая свой собственный голос - низкий, тёплый, успокаивающий. Он начал двигать ладонью - не резко, не страстно, а с тем же ритмичным, почти методичным постоянством, с которым водил пальцем по виску. Это было успокоение. Физическое снятие спазма, нежности ровно столько, чтобы облегчить боль, но не разжечь новый пожар. Его взгляд был прикован к лицу Тэхёна, отслеживая каждую гримасу, каждое изменение в дыхании. Ким зажмурился, его пальцы впились в простыню. Тихие, прерывистые звуки рвались из его горла, но теперь в них было меньше боли и больше… облегчения. Чонгук чувствовал, как под его рукой тело начинает отвечать, как напряжение перетекает в иное, более управляемое русло. И в этот момент, увидев, как губы Тэхёна раскрылись в сладком стоне, он не удержался. Он наклонился и прикоснулся губами ко лбу. Потом - к веку. Потом - к уголку рта. Это были не поцелуи желания. Это были печати утешения, немые слова, которые он не мог произнести. Тэхён ответил. Его голова повернулась, и их губы встретились. На этот раз поцелуй не был отчаянным столкновением в темноте. Он был медленным, влажным, горьким от слёз и пота и бесконечно нежным. Тэхён целовал его, словно от этого поцелуя зависела собственная жизнь, а Чонгук отвечал, показывая всеми своими действиями защиту и заботу. В этом поцелуе не было страсти; в нём была жалость, близость и что-то невыразимо щемящее, от чего в груди Чона что-то болезненно и навсегда сдвинулось. Когда волна наконец достигла пика и Тэхён, сдавленно вскрикнув, обмяк в его объятиях, Чонгук не отпрянул. Он притянул его ближе, обвив руками, позволяя той хрупкой спине прижаться к своей груди. Затем прижал губы к его мокрым волосам на макушке и шептал что-то бессвязное - обрывки утешений, обещаний, глупых слов, которых сам не понимал, пока дрожь в теле Тэхёна не сменилась глубокой, полной расслабленностью. - Всё, - прошептал он, всё ещё держа его. - Всё, закончилось. Спи теперь. Он одной рукой осторожно вытер его лицо краем простыни, другой продолжая держать, не отпуская. И когда дыхание Тэхёна окончательно выровнялось, превратившись в глубокие, размеренные вздохи спящего, Чонгук позволил себе то, на что не хватило бы смелости иначе. Он очень тихо, почти неслышно, прошептал в темноту, зная, что его не услышат: - Я тут. Я никуда не уйду. И только тогда, чувствуя, как вес спящего тела полностью доверчиво лег на него, он позволил себе закрыть глаза. Но в его сознании, ярче любого воспоминания, горели два ощущения: тепло чужой разрядки на его ладони и вкус слёз на чужих губах. И тихий, нарастающий ужас от понимания, что эта ночь изменила всё. Не потому что он коснулся его. А потому что, сделав это, он почувствовал не триумф, а огромную, всепоглощающую нежность и желание… защищать. Всегда. И это было страшнее любого желания обладать. - Спасибо, - выдохнул Тэхён ему прямо в шею, губы снова коснулись кожи мимолётным, обжигающим прикосновением, но теперь это был жест благодарности, а не поиска. И через мгновение его дыхание стало глубже, ровнее, потеряв истеричную прерывистость. Не от физического удовлетворения. От глубочайшего, биологического успокоения. Тело распознало «защиту» и, наконец, позволило себе роскошь отпустить контроль. Чонгук улыбнулся, а его собственная рука, всё ещё лежавшая на затылке Тэхёна, не отнялась. Он медленно, с бесконечной осторожностью, ещё больше погрузил пальцы в мягкие волосы, продолжая тот же успокаивающий ритм. Другая рука наконец разжалась и легла плашмя на вздрагивавшую спину, между лопаток. Тяжёлая, тёплая ладонь. Не объятие, но укрытие. Чувствуя, как под его руками постепенно, волна за волной, тело рядом с ним превращается из сжатой пружины агонии в расслабленную, тяжёлую, спящую форму. Тэхён издал последний, тихий, чистый выдох - звук полной капитуляции перед усталостью и этим нежданным покоем. И погрузился в глубокий, по-настоящему исцеляющий сон. А Чонгук лежал, не в силах пошевелиться, с одной рукой в волосах Тэхёна, с другой - на его спине, и слушал, как в его собственной груди бьётся нечто огромное, пугающее и совершенно новое. Он только что успокоил его не обладанием, а заботой. Не взял, а дал. И это ощущение - что он может дать ему покой, что его присутствие имеет такую силу, - разрывало его на части. Это было сильнее любого сексуального влечения. Это было похоже на владение душой, а не телом. И это было в тысячу раз опаснее. Это просто инстинкт заботы альфы о своём омеге, - яростно твердил он себе, чувствуя, как сердце сжимается от нежности к спящему человеку. Ничего больше. Не может быть ничего больше. Но ложь звенела в его ушах пустым, жалким звуком. Для Чонгука эти часы стали самой изощренной пыткой в его жизни. Он не спал. Он дежурил. Лежал неподвижно, пока Тэхён, вконец измотанный, погружался в тяжелый, беспокойный сон, по временам всхлипывая или бормоча что-то невнятное. Каждое движение, каждый звук были для Чонгука испытанием. Он думал, что знал, что такое сила воли. Но эта ночь научила его новому определению. Под утро, когда первый серый свет стал пробиваться сквозь шторы, а жар наконец начал отступать, оставляя Тэхёна в глубоком забытьи, Чон осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободился. Он встал с кровати, чувствуя, будто его вывернули наизнанку и промыли песком. Он посмотрел на спящего - теперь уже по-настоящему спящего - Тэхёна. В этом не было покоя. Была лишь пустота после бури и тяжелое, жгучее знание: он пережил это. Он выдержал. Но эта победа пахла поражением и оставила в его дуще шрам глубже любого другого. Этот эпизод станет для него самым ярким, самым мучительным воспоминанием из всех трех дней - моментом, где он был так близко к краю, что видел его обрыв, и все же не упал

***

Сознание вернулось к Тэхёну не резко, а как медленный прилив, накрывающий берег после отступления бури. Он не открыл глаза сразу. Сначала он просто почувствовал. Больше не было того всепоглощающего, выжигающего душу жара. Не было ломоты, выкручивающей кости наизнанку. Не было той ужасающей, высасывающей все силы «пустоты». Вместо этого было ощущение… выжженной пустыни. Его тело, каждая мышца, каждый сустав, словно превратились в сухой, потрескавшийся грунт после долгой засухи. Он чувствовал себя так, будто его переехал грузовик, а потом протащил по щебню несколько километров. Была слабость, глубокая, всепроникающая, но это была слабость после. После битвы. Не во время нее. И это было главное. Он осторожно приоткрыл глаза. Потолок. Его собственный, идеально белый, с лаконичной светодиодной подсветкой по периметру. Солнечный свет мягко просачивался сквозь полупрозрачные римские шторы. Тишина. Не гулкая, пугающая тишина последних дней, а мирная, обычная тишина утра в дорогой квартире. Он медленно повернул голову на подушке. Под щекой был чистый, свежий, пахнущий кондиционером хлопок. Не та промокшая, пропотевшая, вонючая простыня, в которую он был завернут как в саван. Он поднял руку - рука поднялась, послушная, хоть и слабая. Кожа была чистой, чуть суховатой, но не липкой. Он потрогал свое лицо. Никакой лихорадочной жары. Прохлада. Он сел. Медленно, опираясь на локоть, преодолевая головокружение. Комната… была чиста. Безупречно чиста. Пол вымыт, на нем не валялись полотенца или простыни. На тумбочке стоял графин с водой и чистый стакан. Рядом - аккуратная стопочка из трех книг (легкое чтиво, которое он давно купил и не открывал) и пульт от телевизора. Окна были закрыты, но воздух был свежим, с едва уловимым запахом цитрусового освежителя. Мысли текли медленно, вязко. Он помнил… помнил ад. Помнил жар, боль, унижение. Помнил, как звонил Чимин. Помнил, как тот приехал, как поил его, как тащил в душ… А потом… потом был провал. Длинный, темный, наполненный обрывками ощущений, а не воспоминаний. Обрывки всплывали, как куски льда в мутной воде: Холод. Пронизывающий, обжигающий холод воды, в которую его насильно погружали. Паника и облегчение одновременно. Сильные руки. Крепкие, уверенные, не допускающие сопротивления. Они поднимали его, поворачивали, удерживали. Низкий голос. Говоривший отрывисто, без эмоций. «Пей». «Не двигайся». «Заткнись». Никакой нежности. Никакого сочувствия. Только приказы. Запах. Не свой собственный, удушливый. Другой. Грубый, знакомый. Табак. Кожа. Металл. Запах, который ассоциировался с мастерской внизу, с маслом для машинок, с потом и… и с темной студией во время шторма. Запах Чонгука. Этот последний обрывок заставил его сердце сделать болезненный, гулкий удар где-то в горле. Нет. Не может быть. Это бред. Галлюцинация, порожденная лихорадкой и теми… теми воспоминаниями о поцелуе, которые теперь казались сном наяву. Он сбросил одеяло и, шатаясь, встал на ноги. Слабость заставила его схватиться за спинку кровати. Он вышел в гостиную. Здесь царил тот же безупречный, неестественный порядок. Все поверхности сияли чистотой. На журнальном столике стояла тарелка, накрытая пищевой пленкой, с бутербродами и нарезанными фруктами. Рядом - термос и записка, написанная чьим-то грубым, угловатым почерком: «Покушай обязательно, ты истощен, нужно восполнить баланс. Не забудь витамины» Он подошел к входной двери. Она была закрыта. Но что-то было не так. Он присмотрелся. Косяк вокруг замка был слегка поврежден. Древесина была треснута, будто дверь открывали с силой. Следы грубого вмешательства. Кто-то взломал его дверь. Паника, холодная и острая, сменила растерянность. Кто-то был здесь. Кто-то проник в его дом, пока он был беспомощен. Кто-то убирал, готовил, ухаживал… и взломал дверь. Обрывки ощущений - холодная вода, сильные руки, голос, запах Чонгука - внезапно сложились в одну чудовищную, невозможную картину. Сердце забилось так, что стало нечем дышать. Он отшатнулся от двери и, почти бегом, вернулся в спальню, схватил с тумбочки телефон. Руки дрожали. Он нашел номер Чимина и набрал его, прижимая трубку к уху так сильно, что кость заболела. - Чимин, - его голос прозвучал хрипло, срываясь. Подступающий комок истерики уже начал пробиваться. - Тэ, родной! - в голосе друга прозвучало неподдельное облегчение. - Как ты? Как чувствуешь себя? - Что… что здесь произошло? - перебил его Тэхён, не в силах терпеть. - Кто был здесь? Моя дверь… она взломана. Здесь… здесь все чисто. Еда стоит. Кто-то… кто-то был в моей квартире. Пока я… Он не смог договорить. Пауза на том конце провода затянулась, стала плотной, тяжелой. Тэхён слышал ровное дыхание Чимина, будто тот взвешивал каждое слово. - Тэхён, слушай меня, - наконец сказал Чимин, и его голос был непривычно серьезным, почти суровым. - Ты был в очень плохом состоянии. Критическом. Одних таблеток и моих визитов не хватило бы. Тебе нужна была… другая помощь. - Какая помощь? - выдохнул Тэхён, уже догадываясь, но отчаянно отказываясь верить. - Чимин, кто это был? - Тот, кто смог помочь, - твердо ответил Чимин. - Тот, чье присутствие было… необходимо. Биологически. - Чонгук? - имя вырвалось у Тэхёна шепотом, полным ужаса. Пауза. Молчание было подтверждением. - Он… он был здесь? Все эти дни? - Тэхён чувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опустился на край кровати. - Да, - просто сказал Чимин. - Он позвонил мне. Выбил из меня твой адрес. Угрозами, если честно. И… и он приехал. Он ухаживал за тобой. Поил, кормил, сбивал температуру. Я заезжал проверить, привозил лекарства, видел… видел, как он это делает. - Как он это делает? - эхом повторил Тэхён, и в его голове всплыл образ: грубые, татуированные руки, меняющие ему простыни, подносящие ложку с бульоном ко рту. Чувство стыда было таким острым, что он сглотнул ком в горле. - Как автомат, - ответил Чимин, и в его голосе прозвучала странная смесь уважения и тревоги. - Без эмоций. Без… без лишних прикосновений. Жестко. Но заботливо. Он не причинил тебе вреда, Тэхён. Наоборот. Он, вероятно, спас тебя от того, чтобы ты навредил себе сам. Или чтобы течка прошла еще тяжелее. - Почему ты позволил? - прошептал Тэхён. - Почему ты впустил его сюда? - Потому что он был прав! - голос Чимина наконец сорвался, в нем прозвучала усталая ярость. - Ты бы не справился один на пике! Я это чувствовал! И он это знал! Он… он чувствовал тебя, даже отсюда! И он приехал не как альфа к добыче. Он приехал как… - Чимин запнулся, ища слово, - как ответственный. За тебя. За то, что произошло между вами в ту ночь. Я не знаю. Но я видел его глаза, когда он говорил со мной. Это была не жажда. Это была… ярость. Ярость от того, что ты страдаешь. И решимость это прекратить. Любой ценой. Даже ценой взлома твоей чертовой двери. Тэхён молчал, не в силах что-либо сказать. Его мир, и без того расколотый, теперь треснул по новым, непонятным линиям. - И где он сейчас? - наконец спросил он. - Ушел. Вчера вечером, когда кризис миновал, и ты наконец уснул нормально. Просто собрался и ушел. Ни слова. - Чимин вздохнул. - Он больше не придет. Он сделал то, что считал нужным. И ушел. Прошло два дня. Два дня, за которые Тэхён, питаясь оставленной едой и принимая таблетки, медленно возвращал себе силы. Два дня, которые он потратил на то, чтобы попытаться склеить осколки своих воспоминаний в целостную картину. Безуспешно. Оставались только обрывки: холод, руки, голос, запах. И всепроникающее, мучительное знание: Чон Чонгук видел его в самом худшем. Видел его полностью сломленным, беспомощным, лишенным всякого достоинства. Видел и… ухаживал за ним. Как за вещью? Как за пациентом? Как за…? И теперь ему предстояло вернуться. В «Феникс». На аукционную работу. К обычной жизни. И к Чонгуку. Он стоял перед зеркалом в прихожей, поправляя безупречный, темно-серый костюм, скрывавший его все еще слишком хрупкую фигуру. Лицо было бледным, под глазами - тени, но взгляд… взгляд был тем же ледяным, отстраненным взглядом Ким Тэхёна. Маска была надета. Но под ней бушевала буря. Как он посмотрит на него? Как на спасителя, о котором помнят лишь смутные, стыдные обрывки? Или как на угрозу, на насильника его приватности, человека, который вторгся в его дом, в его самый уязвимый момент, и видел то, что никто не должен был видеть? А Чонгук? Что увидит он, глядя на него теперь? Увидит ли того самого сильного мастера у горелки? Или только того беспомощного, плачущего человека в мокрой постели, чье тело он знал на ощупь в течение трех долгих дней и ночей? Сможет ли он когда-нибудь отделить одно от другого? Между ними больше не стоял просто неловкий поцелуй в темноте шторма. Между ними стояли три дня кошмара, о которых один практически ничего не помнил, а второй забыть не мог. Это была бомба замедленного действия, тикающая в сердцевине их вынужденного сотрудничества, и таймер вот-вот должен был дойти до нуля.