Узы крови (Ребилд)

Хайсе сидел у камина, медленно проводя пальцами по гладкой тёплой чешуе Разуя. Змея тихо вибрировала от удовольствия, свернувшись кольцом у его ног. В комнате было спокойно: огонь потрескивал, тени мягко ползли по стенам, а тишина казалась почти домашней — редкой, заслуженной. Именно поэтому хлопок аппарации справа прозвучал особенно резко. Появилась Кики. — Хозяин, вам письмо. — От кого? — рассеянно спросил Хайсе, не сразу оторвавшись от змеи. — От госпожи Милы. Он замер. Спина сама собой выпрямилась. Взгляд стал внимательнее. — Давай сюда. Проверила? — Как всегда, хозяин, — Кики слегка склонила голову. — На яды, проклятия, отложенные чары, следящие метки и подмену почерка. Всё чисто. — Умница. Он взял конверт осторожно, почти бережно. Пальцы скользнули по старой восковой печати, и на мгновение в груди неприятно кольнуло. Он слишком давно не видел этого почерка. Слишком давно не получал писем, от которых в памяти не поднимается тревога. Печать поддалась. Хайсе развернул письмо и начал читать. Почерк Милы был узнаваем сразу — аккуратный, ровный, чуть угловатый. В нём было то же, что и в ней самой: мягкость, которая не имела ничего общего со слабостью. Дорогой брат. Прошло почти четыре года с нашей последней встречи. Ты не писал так давно, что я уже подумываю лично прийти за тобой куда-нибудь в горы, болота или руины, в которых ты обычно пропадаешь. Как проходят твои поиски? Всё ли у тебя в порядке? Надеюсь, ты жив и цел. Иначе, клянусь, я сама тебя найду и отругаю уже посмертно. У нас всё спокойно. Близнецы, как обычно, охотятся на чудовищ и спорят, кто соберёт больше шрамов к весне. Отец увяз в контрактах и поставках; его волнуют только цифры, печати и сроки. А я… я снова варю зелья. Больше для соседей, чем для себя, но руки забывают рецепты медленнее, чем душа забывает брата. Я скучаю, Хайсе. Иногда по ночам мне кажется, что я слышу твой смех в коридоре. Как в детстве. А потом я вспоминаю — ты ушёл. Ушёл в долги, в войну, в какую-то бездну, в которую нас не пускаешь. Но даже если ты там — знай: мы всё равно любим тебя. Без условий. Без «если». Без «когда вернёшься нормальным». Скоро Новый год. Попробуй приехать. Если ты уже нашёл Гарри — привези его с собой. Я не прощу тебе, если не понянчу младшего братика. Папа заказал для тебя порт-ключ. Он активен до тридцатого декабря. Пожалуйста, не игнорируй. Мы будем ждать. С любовью, твоя сестра, Мила. Хайсе опустил письмо, но не сразу отложил. Он ещё несколько секунд просто смотрел в огонь, как будто пытался перечитать не строки, а годы между ними. Разуй шевельнулся, уловив перемену в его настроении. — Ссс… плохие новости? — Нет, — тихо ответил Хайсе. — В этом и проблема. Он перечитал письмо снова. Потом ещё раз. Смысл не менялся, но с каждым прочтением становилось яснее: игнорировать его уже нельзя. Не потому, что Мила просила. А потому, что она не просила — она ждала. Спокойно. По-семейному. Так, как умеют ждать только те, кто всё ещё считает тебя своим, даже если ты давно перестал считать себя чьим-либо. — Она всегда умела выбирать слова, после которых уже не спрячешься, — пробормотал он. Разуй поднял голову. — Ты поедешь? Хайсе долго молчал. Потом встал и подошёл к полке. Там, в старой деревянной коробке, лежало несколько вещей, к которым он редко прикасался без причины. Фотография. Потёртая лента. Осколок старой серьги Милы, которую она когда-то сломала в драке с близнецами. Маленькие глупости, пережившие то, что пережить не должны были. Он достал снимок. Четверо детей. Он сам — худой, слишком серьёзный для своего возраста. Мила — с растрёпанными волосами и взглядом человека, уже тогда уверенного, что её слово в доме не последнее. Близнецы — одинаково довольные собой, как будто мир существовал исключительно затем, чтобы дать им повод снова что-нибудь сломать. Это было ещё до того, как в его жизни появились чужие приказы, кровь на снегу и выборы, после которых человек вроде бы остаётся собой — а вроде уже нет. — Они всё ещё помнят, — сказал Хайсе тихо, скорее себе, чем Разую. Он достал из ящика медальон — старую семейную вещь, которую носил с собой много лет и почти никогда не открывал. Механизм щёлкнул тихо. Внутрь он вставил маленький зачарованный портрет Милы, а на внутренней стороне тонко выгравировал: «Той, кто верила в меня, даже когда я сам перестал». Крышка закрылась мягко. — Это будет её подарок, — сказал он. Потом поднял голову. — Кики. Эльф появилась сразу. — Да, хозяин. — Собери вещи. Минимум. Две боевые палочки. Запасные накопители. Щитовые формулы. Три склянки кровоостанавливающего, две — отравляющего нейтрализатора, один универсальный антидот. И не забудь нож. — Поездка короткая? — осторожно уточнила Кики. — Надеюсь. — А Гарри? Хайсе задержал взгляд на пламени. — Останется здесь. Пока — пусть живёт как ребёнок. Он слишком быстро привыкает к тому, что мир обязан быть враждебным. Я не хочу, чтобы он думал, будто это норма. Разуй пошевелил хвостом. — Ссс… ты волнуешься. — Да, — сказал Хайсе без обычной усмешки. — Немного. Он подошёл к окну. За стеклом снег падал густо и ровно, укрывая мир белой тишиной. — Завтра утром, — сказал он. — До Нового года ещё есть время. Но опаздывать к тем, кто всё ещё ждёт, — дурная привычка. Разуй тихо мурлыкнул. Хайсе ещё раз посмотрел на фотографию и вдруг подумал, что, может быть, впервые за много лет он действительно едет не как лорд, не как охотник и не как человек, который привык входить в дом только с готовым планом отхода. А просто как брат. Утром он надел мантии слой за слоем, как всегда делал перед дорогой: сначала лёгкая рубашка, под ней — тонкая защитная сетка, затем ножны, кобуры-невидимки и внешний слой тёмной ткани, не цепляющий свет. Обе палочки легли на привычные места. Кинжал — под левую руку. Несколько склянок — во внутренний карман. Движения были отточены так давно, что не требовали мысли. Порт-ключ был вложен в письмо. Он активировал его без лишних слов. Мир дёрнулся. Через мгновение Хайсе стоял перед знакомым особняком — трёхэтажным, светлым, тяжёлым, как сама память. Светлый камень стен, резные окна, черепичная крыша, фигурные фонари вдоль дорожки. Польский стиль здесь никогда не был декоративным: дом выглядел не уютным, а надёжным. Будто его строили не для красоты, а чтобы пережить зиму, войну и упрямый характер хозяев. Он сделал шаг вперёд. И в тот же миг в него полетело первое заклинание. Хайсе ушёл в сторону почти рефлекторно. Второе уже шло по другой траектории, с расчётом на его уклон. Он отбил его щитом, рикошетом уводя в стену, и почти одновременно выпустил в ответ короткий синий луч. Тот ударился во что-то невидимое и рассыпался искрами. Понятно. Не смертельно. Не серьёзно. Но достаточно быстро, чтобы проверить, насколько он заржавел. Противник был под невидимостью и двигался грамотно — не стоял на месте, не повторял ритм, не выдавал себя лишними щитами. Хайсе резко развернулся, сканируя пространство. — Revelio Motus. На секунду в воздухе вспыхнул размытый силуэт. Хайсе не стал бить чем-то тяжёлым. Вместо этого пошёл серией быстрых «Ступефаев», меняя угол и высоту, заставляя противника смещаться и раскрывать манеру боя. Один луч прошёл слишком близко, отразился от колонны и, рикошетом меняя траекторию, вернулся почти ему в бок. Хайсе резко ушёл вниз, едва не чертыхнувшись. — Фух… Ещё чуть-чуть — и семейная встреча закончилась бы на крыльце. Он не собирался сидеть в обороне. Слишком привычный способ проиграть инициативу. Взмах палочки — и в воздух взметнулась стая мелких магических птиц. Неопасных, но шумных, злых и достаточно быстрых, чтобы заставить противника отвлечься. Вслед за этим он ударил по плитке у входа. Каменная крошка и пыль поднялись вверх. Ветер — короткий, точечный — направил завесу туда, где только что мелькнул силуэт. И этого хватило. Пыль осела на невидимости, обозначив правое плечо и часть груди. Хайсе усмехнулся. — Попался. Он трансфигурировал отколовшиеся камни в серых мышей и пустил их по низу, одновременно заставляя новые куски плитки взлетать и лететь вперёд тяжёлыми снарядами. Противник отбивался от камней щитами, правильно считая, что именно они создают реальную угрозу корпусу. Но мышей не заметил сразу. Хайсе уже двигался. Резкий рывок вперёд. Перекат вправо. «Путы» — не чтобы попасть, а чтобы вынудить шагнуть назад. Именно туда, где по плитке уже бежали две серые тени. Противник понял слишком поздно. Мыши одновременно прыгнули к ногам, и в ту же секунду Хайсе выпустил ещё одно заклинание — на этот раз вызывая тонких чёрных змей из потрескавшегося камня. Они рванулись снизу, сбивая ритм. Невидимый маг уничтожил мышей почти мгновенно, но змеи заставили его раскрыться сильнее. Хайсе воспользовался этим: короткая маскировка, полшага в мёртвую зону и низкое, почти неразличимое заклинание-подножка. Противник рухнул. Хайсе щёлкнул пальцами, снимая с него остатки чар. На плитке, зло ухмыляясь, лежал Никита. — Давно не виделись, — сказал Хайсе и протянул руку. Никита несколько секунд смотрел на неё, потом всё-таки ухватился и поднялся. — Рад видеть тебя всё тем же, — сказал он, отряхивая плечо. — Сначала пыль, потом мыши, потом змеи, потом ты лезешь в мёртвый угол. Ты всё ещё дерёшься, как человек, который считает лобовую атаку формой самоубийства. — Потому что это и есть форма самоубийства, — спокойно сказал Хайсе. — Особенно против тебя. Никита фыркнул. Он выглядел старше, жёстче и суше, чем в памяти: высокий, жилистый, с короткими русыми волосами и шрамом на щеке. На нём был охотничий доспех, не парадный, а рабочий. Кинжал на поясе. Тяжёлая меховая накидка на одном плече. Внешне — почти тот же. Внутри — явно не тот мальчишка, которого Хайсе оставлял дома. — Ты мог просто сказать «привет», — заметил Хайсе. — Мог, — легко согласился Никита. — Но тогда я бы не узнал, что ты всё ещё считаешь три ложных угрозы важнее одной реальной. — А ты всё ещё завышаешь ценность прямого давления, — парировал Хайсе. — Почему не использовал нормальный арсенал? — Потому что я вышел тебя встречать, а не хоронить. Они замолчали на секунду, оценивая друг друга уже без заклинаний. Никита хлопнул его по плечу. — Пошли. Тебя заждались. И да — Мила заставила меня встречать тебя первым, чтобы у неё было время подготовиться. — Подготовиться к чему? — Быть прекрасной, разумеется. Хайсе закатил глаза. — Боюсь, это врождённое. На такое время не нужно. — Вот сам ей это и скажи. Особняк встретил его теплом, деревом, запахом дыма и сухих трав. Внутри всё было знакомо до болезненного. Та же лестница. Те же окна. Те же старые часы, которые всегда спешили на три минуты, как будто дом принципиально не желал совпадать с внешним миром. Он успел сделать всего несколько шагов по холлу, когда увидел её. Мила спускалась по главной лестнице медленно, не из-за показной важности, а будто давая ему время понять, что перед ним уже не девочка из памяти. Платье глубокого бордового цвета подчёркивало тонкую талию, волосы мягкими волнами лежали на плечах, а взгляд оставался тем же самым — прямым, тёплым и слишком внимательным для человека, который умеет замечать не только лицо, но и то, что человек пытается спрятать под ним. — Прошло четыре года, братец Хайсе, — сказала она, и голос её был мягок, но без дрожи. — Мне уже начинать обижаться? Он невольно выпрямился. Привычка заставила было поднять руку для формального жеста, но Мила только качнула головой. — Даже не думай. Мы семья. Просто обними меня. Он сделал это почти сразу. Она обняла крепко, без жеманства, без опасливой вежливости к человеку, который слишком долго жил в плохих местах. Как будто ничего между ними не исчезало. Как будто четыре года — не срок, а ошибка в календаре. — Рад тебя видеть, — тихо сказал Хайсе. — Ты… выросла. — А ты нет, — ответила Мила с мягкой насмешкой. — Всё тот же. Только шрам на щеке новый. И глаза у тебя теперь такие, будто ты перестал верить в половину вещей ещё до завтрака. С лестницы раздался ленивый голос: — Голубки, может, уже в столовую? Или мы так и будем стоять, пока Хайсе окончательно не превратится в статую семейной неловкости? Сэргио спускался вниз так, будто появился именно в тот момент, когда посчитал драму достаточно созревшей для комментария. — Рад тебя видеть, — сказал Хайсе. — Не ври, — хмыкнул Сэргио, но в глазах его мелькнуло то же тепло, что и у остальных. Они прошли в столовую. За обедом почти сразу стало шумно — так, как бывает только в домах, где люди давно привыкли бить друг друга словом быстрее, чем кто-либо успеет обидеться всерьёз. Эльфы подали суп, мясо, хлеб, пряное масло, глинтвейн для близнецов и что-то травяное для Милы. Запах выпечки и специй вплёлся в воздух так естественно, что Хайсе на мгновение поймал себя на опасной мысли: здесь слишком легко забыть, что внешний мир никуда не делся. — А с каких пор ты так одеваешься? — спросил он, глядя на Милу. — Ты же всегда была либо в лаборатории, либо в муке по локоть. — Время идёт, — невозмутимо сказала она. — Люди меняются. — Ага, вся такая леди, — буркнул Никита с набитым ртом. — Она вырядилась только потому, что узнала, что ты воспользовался порт-ключом, — добавил Сэргио. — И не смотри так, это факт. Мила вспыхнула и под столом мгновенно шевельнула палочкой. Оба близнеца дёрнулись. — Жалящее, — с одобрением констатировал Хайсе. — Чисто, быстро и по делу. Мила бросила на него взгляд, в котором смешались смущение и довольство. — А тебе, кстати, идёт этот вид, — продолжил он спокойнее. — Но, по-моему, ещё больше тебе идёт, когда ты вся в пятнах от зелий и с волосами, собранными кое-как, потому что ты опять забыла поесть. Никита прыснул в бокал. — Всё. Она сейчас заплачет от счастья или убьёт тебя. — Я ещё не решила, — сказала Мила, но улыбка уже выдала её. Когда смех немного улёгся, Никита спросил: — Надолго ты к нам? Хайсе задержался с ответом на долю секунды. — Хотел бы до Нового года. Но завтра утром уже уеду. Радость из лица Милы ушла почти мгновенно. Не драматично, а тихо — так тухнет свет в окне, если его прикрыть рукой. — Я думала, ты побудешь дольше, — сказала она негромко. — Хотя бы немного. Потом подняла взгляд. — И где Гарри? Хайсе отодвинул чашу чуть медленнее, чем нужно. — В Хогвартсе. Холод в его голосе почувствовали все трое. Мила сразу прищурилась. — После ужина ты всё расскажешь. — Ты, как всегда, ловишь настроение быстрее смысла, — усмехнулся он. — Конечно. Это семейный талант, который ты у нас не украл. В гостиной огонь горел уже ярче. Комната пахла старым деревом, чаем и книгами, будто сама была создана для признаний, которых не хочется делать в ярком свете. Хайсе сел в своё старое кресло — то самое, в котором когда-то мог спрятаться с книгой от целого мира. Мила устроилась рядом, поджав под себя ноги. Близнецы заняли противоположный диван. — Ну? — сказал Сэргио. — Кто он для нас? Легенда, проблема, причина твоих новых шрамов — или всё сразу? — Всё сразу, — ответил Хайсе. — Гарри Поттер. Мой младший брат. Я нашёл его. Он жив. Он в Хогвартсе. И пока это всё, что миру полезно о нём знать. Никита хмуро уставился в огонь. — Его имя знает вся Британия. А ты молчал. — Я молчал, потому что так было нужно. — Или потому что опять решил тащить всё один, — тихо вставила Мила. Он не ответил сразу. — Он не знает всей правды, — сказал Хайсе наконец. — Только часть. И я хочу, чтобы так было как можно дольше. — Почему? — спросила Мила. Он посмотрел на неё долго, потом отвёл взгляд. — Потому что дети, которым слишком рано рассказывают, кем им «предназначено» стать, редко потом понимают, чего хотят сами. Тишина в комнате сгустилась. — Он знает, кто ты для него? — спросила она мягче. — Знает, что я его брат. — А кто ты для мира? — Этого — нет. Сэргио покачал головой. — Не удержишь. — Знаю. — Тогда что ты пытаешься сделать? — спросил Никита. — Выиграть ему время. Мила смотрела на него так внимательно, что Хайсе почти физически чувствовал, как она складывает вместе всё, что он не сказал. — Ты боишься, — сказала она. Он усмехнулся без радости. — Конечно боюсь. — Чего? — Что я опоздаю, — ответил он тихо. — Что однажды оглянусь, а он уже не ребёнок, а ещё одна фигура в чужой игре. И мне останется только думать, в какой момент я опять решил, будто ещё успеваю. Никита сжал пальцы на подлокотнике. — Значит, борись. Но не делай вид, что мы не можем быть рядом. — Я не хочу вас втягивать. — Ты уже втянул нас тем, что приехал, — сухо сказал Сэргио. — Семья так работает. Ужасно неудобный механизм. Мила положила ладонь Хайсе на плечо. — Мы не дети. Ты не можешь всё время решать за нас, кого нам любить и за кого бояться. Он прикрыл глаза на секунду. — Знаю. — Тогда веди себя так, словно действительно знаешь. В этот момент напряжение всё-таки чуть спало, и комната снова ожила. Смех вернулся не сразу, но вернулся. Именно поэтому последующий разговор с отцом оказался резче: после тепла семья всегда делает холод ощутимее. Отец вошёл без стука. Как всегда. Высокий, сухой, с серебристыми волосами, стянутыми назад, и серыми глазами, в которых почти никогда не было ни тепла, ни ярости — только оценка. Это пугало сильнее. Ярость хотя бы честна. Оценка — всегда про полезность. — Ты изменился, — сказал он вместо приветствия. — Раньше вставал, когда я входил. Хайсе поднялся медленно. — Раньше я был моложе. — Это называется не молодость. Это называется дисциплина. Отец подошёл ближе, не предлагая сесть, не давая ни одного жеста, который хотя бы условно напоминал бы «рад видеть». — Четыре года. Ни писем. Ни вестей. А потом ты приходишь, будто имеешь право на молчание. — Имею, — сказал Хайсе ровно. Отец чуть склонил голову. Не удивился. Отметил. — Зачем вернулся? — Мила позвала. — Я спросил не это. Хайсе выдержал его взгляд. — Я нашёл Гарри. Молчание. Очень короткое. — И? — Он жив. Он в Хогвартсе. Я вытащил его от магглов и собираюсь не дать сожрать ему детство окончательно. — Красиво сказано, — сухо заметил отец. — Но в твоих красивых формулировках всегда плохо слышно главное. Ты хочешь защитить мальчика… или исправить на нём то, что не смог исправить в себе? Хайсе почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось. — Я хочу дать ему выбор. — Выбор? — отец усмехнулся. — Ты всё ещё веришь, что у таких детей бывает выбор? Поттер. Наследник. Символ. Мальчик, которого уже растянули на знамена и пророчества ещё до того, как он научился нормально завязывать ботинки. Какой выбор ты собираешься ему дать? — Тот, которого не было у меня. Отец посмотрел на него долго. Потом сказал почти равнодушно: — Вот именно. Ты всё ещё путаешь справедливость с личной обидой. — А вы всё ещё путаете воспитание с дрессировкой. Это повисло между ними тяжёлой, почти опасной тишиной. — Осторожнее, — сказал отец тихо. — Не всякая правда делает тебя сильнее. — А не всякий страх делает вас правым. Отец сделал ещё шаг. Расстояние между ними стало почти семейным, но ничего семейного в нём не было. — Ты ушёл отсюда мальчиком, который хотел быть хорошим. Вернулся мужчиной, который думает, что может спорить с реальностью. Это хуже. С мальчиками ещё можно работать. Хайсе усмехнулся очень коротко. — Работать. Хорошее слово. — Тебе оно не нравилось с детства. — Мне не нравилось быть вещью, у которой спрашивают эффективность, а не мнение. — Мнение — роскошь для тех, кто не несёт на себе род. — Нет. Это ложь, которой удобно прикрывают насилие. У отца дёрнулась скула. Вот оно. Не гнев — ближе. Значит, больно. — Ты всё ещё идеалист, — произнёс он. — Как твоя мать. Хайсе замер. Именно поэтому удар попал точно. — Не смейте. — Почему? Потому что правда неприятна? Она тоже верила, что можно сохранить чистые руки. Что можно кого-то уберечь, не заплатив чужой кровью. И чем это закончилось? — Не вами. — Именно мной, — отрезал отец. — Потому что кто-то в этой семье должен был дожить до последствий её веры. Хайсе медленно выдохнул. Очень медленно. Так, как делают люди, которые знают: если сорвутся сейчас, потом будет поздно. — Вы всё ещё говорите о ней так, будто она умерла вам назло. На этот раз отец действительно замолчал. Это была редкая, почти нечестная победа. Но Хайсе не отступил. — И вы всё ещё хотите из меня сделать доказательство того, что ваш путь был единственно правильным. Не сына. Не наследника. Доказательство. — Я хотел сделать из тебя человека, который выживет. — Нет. Вы хотели сделать из меня человека, который переживёт всё и ничего не почувствует. Снова молчание. Огонь в камине треснул слишком громко. Отец отвёл взгляд первым. — И что же ты теперь? — спросил он уже тише. — Если не оружие и не наследник? Кто ты? Хайсе ответил не сразу. — Щит. Отец усмехнулся. — Щиты ломаются. — Знаю. — Тогда почему именно это? Хайсе посмотрел ему в глаза. — Потому что оружием я уже был. И мне не понравилось, кто этим пользовался. Что-то изменилось в лице отца. Не мягкость — её там не было и не будет. Но признание. Непрошеное, нежеланное, почти болезненное. — Ты всё ещё мой сын, — сказал он после паузы. — И если пойдёшь по той же тропе, что и тогда… я больше не стану вытаскивать тебя. — Не вытаскивайте, — спокойно ответил Хайсе. — Я не за этим пришёл. Отец развернулся и вышел. Не прощаясь. Как всегда. Только на этот раз Хайсе слишком хорошо видел то, что обычно оставалось спрятанным под ледяной выдержкой: он пришёл не за тем, чтобы отругать. Он пришёл посмотреть, остался ли сын достаточно целым, чтобы ещё можно было назвать его сыном. И это было хуже любого упрёка. Позже Мила нашла его снова у камина. Он сидел в полутьме, сняв перчатку и медленно проводя пальцами по старому шраму на руке, как будто проверял, всё ли ещё на месте. — Он всё ещё думает, что ты его собственность, — сказала она тихо. — Нет, — ответил Хайсе. — Хуже. Он думает, что я его ошибка. Мила ничего не сказала сразу. Только села рядом. — А ты как думаешь? Он криво усмехнулся. — Что я его сын. И этого достаточно, чтобы мы оба были несчастны по-своему. Она положила голову ему на плечо так естественно, будто они не были взрослыми людьми с поломанными судьбами, а всё теми же детьми из старой фотографии. — Ты не обязан всё время быть сильным, Хайсе. — Обязан. — Кому? Он посмотрел в огонь. — Гарри. Себе. Иногда — вам. Сэргио и Никита вошли без стука, принесли глинтвейн и, к счастью, не стали делать вид, будто не слышали больше, чем следовало. — Знаешь, что самое смешное? — сказал Никита, протягивая кружку. — Мы всё равно рады, что ты здесь. — Даже если завтра опять сбежишь? — хмыкнул Сэргио. — Даже если, — ответил Никита. — Потому что ты наш брат. А братья не перестают быть братьями только потому, что у них дурной характер и мания спасать всех в одиночку. Хайсе взял кружку. На секунду ему стало тепло не только от напитка. — Я уеду утром, — сказал он. — Но не исчезну. — Это уже лучше, чем раньше, — заметила Мила. — Значит, прогресс, — заключил Сэргио. И все четверо тихо рассмеялись. Ненадолго. Но этого хватило. Утро было морозным. Хайсе стоял у окна уже полностью собранный. Мантия, сапоги, палочки, зелья, нож. Всё на месте. Всё готово. Это тоже было привычкой: уходить собранным даже тогда, когда уходить не хочется. Мила вошла почти бесшумно. В руках у неё был шарф — серо-синий, ручной вязки, с узором, напоминающим змеиную чешую. — Я знаю, ты не любишь прощания, — сказала она тихо. — Поэтому не буду устраивать их. Просто возьми. Он взял шарф осторожно, будто она передавала не ткань, а что-то хрупкое. — Спасибо. — Ты не поменялся, — грустно улыбнулась она. — Всё ещё боишься, что если расслабишься, мир сразу ударит в незащищённое место. — Не мир, — сказал Хайсе. — Я сам. Она обняла его крепко. Он ответил так же. — Береги себя, брат. — Всегда. — И Гарри. — Тем более. Сзади раздался голос Сэргио: — Порт-ключ активен. У тебя три минуты. Хайсе бросил последний взгляд на дом, на Милу, на близнецов, запоминая всё это слишком отчётливо, как запоминают то, чего боятся лишиться снова. Потом активировал порт-ключ. Когда он вернулся домой, тишина встретила его почти так же, как накануне — но теперь она уже не казалась пустой. Кики появилась у лестницы. — Всё прошло хорошо, хозяин? Хайсе снял мантию и повесил её на крючок. — В пределах нормы. Она не стала спрашивать дальше. Умная. — Я приготовила отвар для восстановления. И Разуй ждёт вас у камина. — Спасибо, Кики. В гостиной Разуй лежал у огня, свернувшись кольцами на подушке. При виде Хайсе он лениво поднял голову. — Ссс… вернулся. — Да, — тихо сказал Хайсе. — Я дома. Он сел рядом, подбросил в камин полено и достал из кармана шарф. Пальцы скользнули по мягкой вязке, по узору, который слишком явно напоминал о Миле. На мгновение он просто смотрел на него, чувствуя, как в груди оседает странная смесь тепла и боли. Дом, в котором его ждали. Дом, в который он вернулся. И дом, который всё ещё был здесь. Впервые за долгое время Хайсе позволил себе не думать о следующем шаге. Только на вечер. Только у огня. Этого оказалось достаточно, чтобы не развалиться.