Дебютант

Приятнее всего ему было слышать своё имя тогда, когда оно срывалось с чужих губ, вперемешку с учащённым дыханием и выразительными стонами, слетающими с раскрасневшихся, так и манящих к поцелуям уст, в те часы, когда он исполнял свой долг, помогая вдовам выходить из траура и утолять их ненасытную жажду. — Лео. Лео! Лео! Вдовы, лишь недавно завершившие траур, жили в воздержании не более двух лет, и многие из них были поистине в отчаянии, им срочно требовался кто-то, кто сумел бы облегчить их всё ещё неугасшие течки. После столь долгого лишения нетрудно было распознавать, какие из благородных дам нуждаются в помощи. Он узнавал их не только по светским хроникам, достаточно было лишь внимательного взгляда на ту стекленеющую неподвижность, что выдаёт женщину, слишком долго обходившуюся без удовлетворения, которое мог дать только альфа со всем, что неизменно следовало за его близостью. — Боже мой, Леонард... Больше всех ему нравилась графиня Морвейн, овдовевшая три года назад, всего в тридцать два, она потеряла супруга. Граф стал жертвой трагической каретной катастрофы, оставившей её с двумя детьми и без того, кто мог бы утолить её всё возрастающую жажду альфьего прикосновения. Когда она наконец вновь появилась в обществе, хватило одного осторожно выбранного ласкового касания, и она едва ли не взорвалась в его объятиях, точно пороховая бочка, жадно целуя его в саду на благотворительном балу у Редклифа. Три года спустя и... — Чёрт бы тебя побрал, Лео. Я хочу. Прошу тебя, дай мне это. Мне нужно... мне необходимо. Он подался вперёд и чуть приподнял её бёдра, давая ей желаемое, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, когда она вскрикнула и сжалась вокруг него. Тело её дрожало и вздрагивало, пока она смотрела на него снизу вверх. Прежде безупречно уложенные тёмные локоны выбились из шпилек и рассыпались по его тёмным шёлковым простыням и наволочкам. Оказавшись пленником в её объятиях, он двигался неглубокими толчками, пока не вынужден был наклониться к ней, упершись ладонями по обе стороны её шеи, вдавливая её в постель всё настойчивее, рыча и тяжело дыша, пока наконец не нашёл долгожданного освобождения. — О... — улыбнулась она. — Да. Вот... вот этого я и хочу. Она подняла руку, её ладонь легла ему на челюсть, пальцы мягко коснулись уха. — Это мой Лео. Он не возражал позволить ей эту фантазию. Для альф повторный брак после смерти супруга не считался чем-то необычным, даже бетам это давалось относительно легко. Но связанная узами омега, потерявшая пару, почти никогда не воспринималась как подходящая партия, разве что для овдовевшего альфы. Поскольку Леонард ещё ни разу не был женат и не собирался вступать в брак, позволить ей эту мечту было самым малым, что он мог сделать, чтобы поддержать её. Когда её не поглощала течка, она была женщиной рассудительной и умной, с острым умом и удивительной для омеги дерзостью. Он знал, что она его любит. Сначала в этом было опасное возбуждение, ощущение, будто он играет с тем, с чем играть не следует. Теперь же всё казалось естественным, после стольких сезонов в Кингстауне, в которые он помогал ей вновь и вновь, было почти неизбежно, что она полюбит его. Порой он просыпался среди ночи в своём загородном имении и узнавал, что его камердинер Хиггинс оказался вынужден уступить её настойчивому желанию увидеть Леонарда. До сих пор он ни разу не отказал ей в своей постели, и у неё не было причин думать, что однажды он поступит иначе. Разве что его уведёт какая-нибудь юная омега, у которой на уме будет лишь брак. Существовало не так уж много способов, которыми матушки пытались загнать его в супружескую ловушку, однако игра с ним несла в себе определённые опасности, и он был уверен, что они это прекрасно понимали. Он слишком хорошо прослыл человеком, который охотно крадёт поцелуи и не обижается, когда его зовут повесой. На что ещё могла решиться неопытная девица в саду? Под ним прозвучал небрежный шёпот. — Поцелуй меня, Лео. Он повиновался, наклоняясь ниже и поворачивая её так, что её нога легла ему на бедро, их тела по-прежнему были тесно соединены. Её губы опухли от прежних поцелуев, мягкие, сладкие, и он щедро одаривал их вниманием. Она пробормотала ему в губы, борясь со сном. — Побудь со мной, пока я не проснусь... пожалуйста? У него вырвался низкий, глухой смешок, и он ответил ей шёпотом. — У меня встреча с Риверсом и Эшворт через два часа, милая. Лицо её омрачилось, голос стал почти умоляющим. — Мне нужно, чтобы ты был здесь, любовь моя. Им ты не нужен так, как нужен мне. — И я очень надеюсь, что нет, — рассмеялся он. — Как же мне пережить бал леди Эшворт в пятницу, если ты и дальше будешь лежать вот так? Придётся тебе взять себя в руки, Изабелла. — М-м… — возразила она. — Не уходи. Останься со мной. Целуй меня везде. Она приоткрыла глаза и одарила его бесстыдной улыбкой. — Везде. — Я поцелую тебя в саду на балу у Эшворт. Она простонала с досадой. — Ты же понимаешь, что я имела в виду, негодник. Он поцеловал её в лоб и заверил, что понимает, и остался рядом, ласково перебирая пальцами её волосы, пока она не погрузилась в крепкий сон. Убедившись, что она уснула, он осторожно высвободился, поднялся с постели, оделся и провёл рукой по непокорным волосам; затем вышел из комнаты и позволил Хиггинсу заняться его шейным платком. — Проследи, чтобы она добралась домой благополучно, Хиггинс. Возьми экипаж. И распорядись, чтобы простыни выстирали, если не затруднит. — Разумеется, ваша светлость. — Благодарю. Хиггинс и бровью не повёл при этой официальности, он давно к ней привык. Хотя место камердинера обычно считалось для мужчины занятием не слишком почётным, бета принялся за него с удивительной лёгкостью, когда обстоятельства вынудили его искать милости у света и он обратился к своему кузену с просьбой помочь ему подыскать службу. Сперва Леонард сомневался, нанимая человека без опыта, однако ни разу не пожалел о своём решении: во всём Хиггинс оказался безупречен. Уже шесть лет он служил у Леонарда, и тот надеялся, что камердинер останется при нём ещё надолго, слишком утомительно было бы снова подбирать нового и выискивать в нём недостатки. Привыкший к перемене ветров, он относился к встрече с Риверсом и Эшворт как к простой формальности, предстояло обсудить торговые и перевозочные тарифы и условия, которые позволили бы вести дела более слаженно. Родственные по духу, все трое они не принадлежали к тем, кто способен сидеть сложа руки и наблюдать, как мир движется без них. Кому-то подобная деятельность казалась неподобающей, но он находил её бодрящей, она укрепляла его поместье и обеспечивала достаток будущим поколениям, когда бы те ни появились на свет. По правде сказать, он вполне ожидал, что имение со временем перейдёт ближайшему альфа-кузену, совсем ещё юному созданию, которое только-только прошло своё «представление» и едва достигло восемнадцати лет. Леонард усмехнулся про себя, хотелось бы, чтобы мальчик успел повзрослеть прежде, чем Леонарду суждено будет умереть и титул перейдёт к нему. Быть может, с годами он станет больше интересоваться учёбой и меньше порхающими пастельными юбками и манящими ароматами пернатых стай омег в Олдстоун-Гарденс. Впрочем, едва ли Леонард имел право читать ему наставления. Кузен, судя по всему, уже превращался в охотника за юбками, и почти наверняка унаследует всё, если Леонард так и не найдёт подходящую пару. Он сомневался, что это случится, и от этой мысли в животе у него всякий раз образовывалась глухая пустота. Когда встреча закончилась, он вернулся домой и узнал, что Хиггинс превосходно справился, Изабелла добралась до дома без происшествий. Её течка шла на спад, и присутствие Лео уже не было столь необходимо. Он бы не удивился, если бы это была их последняя встреча до тех пор, пока жар вновь не снизойдёт на неё. Примирившись с мыслью о спокойном вечере, он прошёл по коридору в гостиную, налил себе немного хереса и сел у камина, отгоняя лёгкий холодок, появившийся с наступлением сумерек. Хиггинс возник рядом и поставил на столик тарелку с теми маленькими огуречными сэндвичами, которыми Леонард был одержим. Его повар — француз, настоящий мастер, так и не сумел понять, что именно привлекает хозяина в этих крошечных закусках, однако оказался достаточно добродушен и готовил их всякий раз, когда Хиггинс просил об этом. — Хиггинс? — окликнул Лео, прежде чем камердинер успел отступить. — Ваша светлость? Он откинулся на высокую спинку кресла, позволяя ногам свободно вытянуться, и сделал глоток хереса. — Как думаешь... быть может, однажды я всё же найду пару? — Если позволите мне... Лео выглянул из-за края кресла и прищурился. — Хиггинс. Камердинер замялся и, прежде чем ответить, оглянулся через плечо, убеждаясь, что поблизости нет других слуг. Затем он усмехнулся уголком рта и сложил в перчатках руки перед собой. — Если она в Королевстве Элдмар, ваша светлость, вы непременно её найдёте. Быть может, вы слишком взыскательны в своих поисках. Лео приподнял бровь, не сводя с него прищуренного взгляда. — Быть может, я позволяю тебе лишнего. Хиггинс тихо рассмеялся. — Прошу прощения, ваша светлость. Лео вновь повернулся к огню. — Я отправлюсь к себе. Спокойной ночи, Хиггинс. Камердинер удалился и почти бесшумно исчез в глубине дома, словно тень, способная в любой миг отделиться от стены. Если она в Королевстве Элдмар, ваша светлость, вы непременно её найдёте. Ему хотелось бы быть столь же уверенным в собственной способности отделять зерно от плевел. Возможно, камердинер был прав, упрекнув его в чрезмерной взыскательности к выбору каждого сезона. Дело лишь в том, что многие из них были слишком юны, и, право же, он не намеревался приглашать на танец тоненькую девочку, ещё не успевшую войти в пору, и решать затем, достойна ли она стать парой, с которой связывают судьбу. Большинство из них, выходя в свет в первый сезон, пребывали в чрезмерном, почти детском восторге при мысли о том, что найдут альфу, который, как им внушали, поможет пережить мучительные течки. Они позволяли мужчинам вдыхать их запах, ускользали в сад или в тёмные уголки, поднимая свои хорошенькие шеи навстречу любому альфе, показавшемуся хотя бы отчасти привлекательным. Ради одной только фантазии, будто им больше никогда не придётся переносить ту особенную, отвратительную боль. Те же, кто бывал в обществе уже несколько сезонов, чаще всего оказывались, по меньшей мере, невыразительными лицом, а в худшем случае, обладали столь дурными манерами, что с ними невозможно было провести и четверти часа. Некоторые поначалу противились самому обычаю брака и громко объявляли его притворством, но год-другой одиноких течек имел обыкновение смягчать подобных девиц быстрее любых нравоучений. Он осушил бокал хереса и поднялся, чтобы налить себе ещё. Опустившись обратно в кресло, он потёр глаза. В детстве он был так наивен, что верил, когда встретит омегу, на которой ему суждено жениться, узнает её по одному только запаху. Ему казалось, аромат сам по себе станет вернейшим знаком, и он сразу поймёт, чьё имя будет однажды произнесено у алтаря. Они и впрямь пахли по-разному, но этого оказалось недостаточно. Он думал, что найдётся хотя бы один запах, тот, что останется в памяти, не даст забыть себя, заставит просыпаться среди ночи и томиться беспричинной тоской. Он ускользал в стороны и вдыхал их аромат у самого горла, прикасаясь лицом так близко, как они сами безрассудно позволяли. Если девушка казалась достаточно расположенной, он мог украсть один-другой поцелуй, просто ради забавы. Он верил, что какая-нибудь из них сумеет увлечь его и удержать навсегда. Но вот он здесь. Ему тридцать пять, и этого так и не случилось. Всё оказалось не более чем мальчишеской фантазией, да к тому же ещё и глупой. Он сделал жадный глоток хереса и с досадой подумал, что следовало бы налить бокал до краёв, раз уж он вновь опустел. Он уставился на стекло в своих пальцах, пустое, и почувствовал, что сам странным образом ему подобен. Прижав прохладный бокал ко лбу, он закрыл глаза и вздохнул. Если ты в Королевстве Элдмар... клянусь небом... я тебя найду.