Дебютант

Леонард водил пальцем по краю бокала, сидя в одиночестве за отдельным столиком в переполненном клубе в Олдстоун-Гарденс. Он подпирал щёку ладонью, и взгляд его был прикован к янтарной жидкости, к которой он так и не притронулся. Лео все ждал, что натянутое, как тетива, ощущение в теле наконец ослабнет, стоит ему стать признанным ухажером, законным претендентом на руку и сердце, для юного и прекрасного омеги, завладевшего его мыслями и превратившегося в навязчивую, бесконечную одержимость, что одновременно придавала смысл и душила. Но он ошибался. Осознание того, что теперь он может явиться к этому юноше, когда пожелает, нисколько не приносило облегчения, напротив, ложилось на плечи куда более тяжким бременем, чем прежняя одержимость. Он чувствовал себя потерянным, словно сам не заметил, как оступился и сорвался с края пропасти, которая, как он смутно осозновал, давным-давно подстерегала его. Лео выругался сквозь зубы и вновь вперил мрачный взгляд в бокал, сердясь в первую очередь на себя, а затем уже на леди Эшворт за те слова, что она вложила ему в голову. Ты влюбился в него. И как, скажите на милость, он мог этого избежать? После того как Воробушек принял его ухаживания, и Леонард, скрыв их обоих от лишних взглядов, вернул его к обществу, они держались приветливо и непринуждённо, ничем себя не выдавая. Леди Эшворт, впрочем, проявила необычайную предусмотрительность в рассадке за ужином. Леонард имел возможность говорить с Ричардом весь вечер, узнать о его страсти к чтению, о любимом коне, о том, как он проводит дни, учась новым вещам и перечитывая каждую книгу в библиотеке Фэлтона. Омега оказался восхитительным собеседником, горячим в своих убеждениях и удивительно внимательным слушателем... хотя, по правде, Лео хотелось, чтобы Ричард не умолкал ни на миг, его голос звучал мягко и приятно ласкал слух альфы. Леонард поймал себя на мысли о том, что необычайно наслаждается этим вечером, и что присутствие этого юного омеги стремительно становится для него чем-то необходимым. В Олдстоун-Гарденс было шумно. Кругом толпились посетители, а весёлые беты-девицы в достаточно откровенных корсажах разносили напитки, призывно покачивая упругими бёдрами. Вокруг мерцали свечи, и дрожащий огонь отражался в стекле его бокала, пока Леонард всё так же машинально водил пальцем по самому краю. Мысли его были тяжёлыми и мутными, толи от недосыпа, толи от напряжения, а может и от того, что он никак не мог найти выхода из этой дурацкой ситуации. Лео выдохнул, припоминая, как тщательно, почти педантично, Спэрроу его тогда обнюхал. Как точно. Как старательно. Именно так, как и следовало ожидать от омеги. Особенно от такого, что вовсе не горит желанием связывать себя узами брака. За соседним столом было особенно шумно. Леонард невольно скользнул взглядом туда и увидел нескольких пэров, которые хохотали и забавлялись с одной из бета-девиц, остановившейся у их стола, чтобы наполнить бокалы. Два виконта, Бродхерст и Уэтерби, и барон, Эллингтон, сидели с Риверсом, смеялись, перебрасываясь грубыми шутками, соперничая за внимание хорошенькой беты. Леонард попытался не слушать их, но голоса были слишком громки, слишком «альфьими», чтобы можно было их просто игнорировать. Они продолжали громко ржать какое-то время, пока девушка внезапно не исчезла, а все четверо альф неожиданно не притихли разом. Взгляд Леонарда вновь невольно вернулся туда, где компания склонились над столом, сблизив головы, будто разглядывали нечто маленькое и секретное. Один из них поднял глаза ко входу, и Лео, сам того не желая, проследил за его взглядом, и тоже обернулся. — Пенхолд! — проорал через весь зал Уэтерби. — Ах ты сукин сын, иди сюда! Леон снова вздохнул, но на этот раз сделал основательный глоток бренди. Он наблюдал, как Пенхолд спокойно идёт к столу, прямой, собранный, с видом человека, которого не терзает то, что терзает бессонница и не раздирают изнутрии собственные мысли. Леонард опустил глаза в бокал, пытаясь понять, как он вообще мог вообразить, будто способен очаровать юного привлекательного омегу, когда есть молодой, и куда более достойный, выбор. Белокурый, статный будущий барон, однако, не сел за стол сразу, хотя Уэтерби требовал именно этого. Голос Пенхолда не имел альфьей резкости и легко мог бы затеряться в общем гуле, но Леонард, всё равно различал каждое сказанное им слово, стоило лишь чуть напрячь слух. — Вы, господа, должно быть, самый шумный стол во всём клубе, — заметил он с ленивой усмешкой. — Садись, болван проклятый, — отозвался Бродхерст. — Ты поздно явился в Кингстаун и пропускаешь всё веселье. Приёмы были на редкость великолепны. Ты пропустил бал у Эшворт. — Да, — подхватил Уэтерби. — По крайней мере, мог бы перехватить танец со Спэрроу. Леонард невольно склонился ещё ниже. При одном упоминании имени юного омеги его дыхание участилось. Нога под столом начала мелко дрожать толи от нетерпения, толи от раздражения. Он понимал, что сидит на виду у всех, но компания за соседнем столом не обращала на него никакого внимания, и он был этому бесконечно рад. Пенхолд наконец сел и принял бокал из рук проходившей мимо девицы. — Разве мой кузен вовсе не танцевал? — Ещё как танцевал, — с усмешкой бросил Эллингтон. — С Фэйрмонтом. Риверс откашлялся. — Он танцевал вальс. — Вальс? — в голосе Пенхолда прозвучало раздражение. — Со Стормхартом, — ответил Риверс. За столом поднялся одобрительный ропот. Все одобрительно закивали, все кроме Пенхолда, он услышал это впервые, и в его реакции проступила резкость. — И что, по-вашему, могло понадобиться Стормхарту от моего кузена? Он целует девиц по кустам. По голосу Уэтерби было слышно недоумение, и как он пожимает плечами. — Мы все целуем девиц по кустам. Но если бы тебе выпал случай поцеловать Спэрроу, не заливай, будто бы ты упустил такой шанс. За столом вновь прокатилось согласное бормотание. Пенхолд же, явно озадаченный, отозвался весьма сухо. — Если вы забыли, я, в отличие от вас альф, не теряю рассудок из-за омег. Моя цель не в том, чтобы помечать его запахом или целовать. Моя цель проследить, чтобы он не вышел замуж за какого-нибудь болвана, который думает лишь своим узлом. Или, что ещё хуже, чтобы он не оказался погублен руками какого-нибудь пустоголового негодяя, который вообразит, будто метка заставит графа выдать его брата за того, кто его обесчестил. — И как ты намерен ему помешать? — спросил Риверс. Ответ Пенхолда прозвучал коротко и твёрдо. — Я намерен вступить с ним в брак. Он слишком неопытен, чтобы суметь пройти элдмарский сезон без последствий, и я боюсь, что он окажется в двусмысленном положении скорее рано, чем поздно, а в альфьих джентльменов Кингстауна у меня веры практически нет. — Он сделал паузу и добавил. — Я не хочу этим оскорбить вас, господа, но, по собственному признанию Уэтерби, Стормхарт — далеко не единственный, кто охотится за ароматами невинных омег в тёмных садах. Леонард выпрямился, и тут же откинулся назад, вытянув ноги и отпивая из бокала с той неторопливой важностью, как и полагается герцогу. Его голос прозвучал сухо и властно, чтобы непременно привлечь к себе внимание беты. — В этом вы правы, Пенхолд. Я не единственный альфа, что гоняется за юбками. Но я полагаю, ваш кузен вполне способен провести сезон достойно и защитить себя от любого, кто вознамерится его погубить. Он скользнул синими омутами по лицам мужчин, которые только теперь осознали, что всё это время говорили о нём в пределах слышимости. Выражение Риверса, когда тот встретил взгляд друга, было бесценно. — Поскольку мы все, к счастью, осведомлены о том, что случилось с Фэйрмонтом, — продолжил Леонард, — полагаю, нам следует держать ухо востро рядом с пылким мистером Спэрроу. Лично я нахожу его чрезвычайно занимательным. Пенхолд смотрел на него с едва заметным отвращением, однако ответил вежливо, хоть и натянуто. — Позвольте спросить, Ваша Светлость... какие дела могут связывать вас с моим кузеном? — Дела? — Лео усмехнулся. — Никаких. Он тихо рассмеялся, допил бренди, поставил бокал на стол с сухим щелчком и поднялся, возвышаясь над компанией лордов с самодовольной улыбкой. — Это не дела, мистер Пенхолд. Это одни лишь удовольствия. Могу вас уверить. С этими словами он отвернулся и направился к выходу, по пути подхватив плащ и шляпу. Лишь оказавшись в экипаже и услышав мерный перестук копыт по мостовой, он тяжело осел на сиденье, улыбка померкла и исчезла. Чёрт бы побрал этого Пенхолда. Кузен Спэрроу, скорее всего, имеет к нему свободный доступ. И сможет без труда внушить юному омеге, что герцог — неподходящий выбор. Что прежние прегрешения Леонарда обязаны лечь на чашу весов, стоит лишь заговорить о нём, как о возможном претенденте. Леонард прижал ладонь к виску. Как же он был глуп и понял это только теперь. И ему, чёрт возьми, поделом, что соперником оказался бета... и к тому же настолько лучший вариант. Проклятый бета мог увести у него омегу и сделать это прямо у него под носом. Леонард глубоко вдохнул, заставляя себя собраться, и выпрямился в кресле, вдавливая спину в дорогую кожаную обивку экипажа. Хватит строить из себя жертву, влюблённый болван. Ты альфа. Так и веди себя как альфа. Спэрроу был тем омегой, о котором он мечтал ещё в пору юности, когда был дерзок и впервые вышел в лондонский сезон. Отец называл его романтическим идиотом, когда Лео ускользал с хохочущими омегами, без стыда и удержу нюхал их в парках загородных поместий, среди луговых цветов после пикников. У отца было особенное выражение лица, когда он отчитывал единственного сына за украденные поцелуи. Он твердил с непреклонной убеждённостью, что сердцем омеги играть нельзя. Что они чувствительные создания, слишком легко привязывающиеся к альфе, стоит тому уделить им хоть каплю внимания. Когда-то был и другой мальчик. Леонарду было всего двадцать, а тому лишь шестнадцать. Он впервые вышел в свет в тот год и говорил об этом, словно всё было предрешено, уверял Лео, что с детства знал, он будет иным, что не унаследует поместья, что станет омегой. У него были песочно-светлые волосы, которые трепал ветер, когда их семьи вместе ездили к морю. Лео не помнил его имени, подробность навсегда унесло приливом памяти. Он помнил лишь его сладкий запах, мягкие губы, и то, как охотно тот мальчишка позволял целовать себя сыну герцога. Лео не просыпался потом с тоской по нему и больше никогда его не целовал. Юношу вскоре начали официально сватать, и он вышел замуж за одного из дальних кузенов Лео, уехав жить в поместье на юге. Он не ожидал второго такого. Мужчины-омеги вовсе не были редкостью, просто в высшем свете они встречались нечасто. А если такой омега не женился ниже своего круга, найти его становилось особенно трудно... И то, что этот, всего лишь второй, к кому он когда-либо почувствовал интерес, оказался тем самым омегой, что теперь преследовал его, делало всё ещё более сложным. И винить было некого, кроме самого себя. Если бы он не поцеловал Розу. Если бы не целовал стольких других. Хью, может быть, и не питал особого доверия к альфам во время сезона, но... Но Спэрроу он не поцеловал. Даже во время его течки. Фэлтон это знал, даже если Пенхолд не знал. И, возможно, граф мог стать свидетелем чести Стормхарта... или хотя бы равнодушным наблюдателем. Отец предупреждал его, сердце омеги мягкое, податливое, слишком охотно впускает в себя альфу. Но Лео казалось, что все отцовские наставления следовало адресовать вовсе не омегам, а его собственному сердцу. Его будто захватили. И хуже всего было то, что он даже не понимал, мог ли он приметить это раньше. Мог ли он начать тосковать по парню уже тогда, сразу после бала леди Эшворт. Он не уловил даже его запаха, ни мимолётного, случайного, когда они вальсировали. Он потерял драгоценное время, изображая джентльмена... и к чему это его привело? Экипаж остановился, и он едва ли не влетел в дом, рявкнув своим тяжёлым властным голосом так, что камердинер словно материализовался из воздуха. Лео выдохнул, и плечи его заметно опустились. — Хиггинс. — Ваша светлость? — Я влюблён в него. Лицо Хиггинса оставалось непроницаемым, но его молчание говорило яснее любых слов, камердинер и без того прекрасно понимал всё, что происходит. Леонард медленно прошёл в гостиную и уставился на пустое место, где раньше стояла кушетка. Хиггинс последовал за ним. Леонард заговорил снова. — Я даже не поцеловал его. Даже не поцеловал, а его у меня может увести этот бета, Пенхолд. — Быть может, — невозмутимо заметил Хиггинс, — мне вернуть кушетку с чердака обратно в гостиную? Лео бросил на него растерянный взгляд. Хиггинс пожал плечами. — Быть может, это принесёт удачу? Удача. Если удержать Спэрроу от загребущих рук беты могло лишь везение, то ему потребуется вся возможная удача. — Хиггинс... вы умеете писать любовные записки? — Ваша светлость, если позволите, будет пристойнее, если записки мистеру Спэрроу выйдут из вашей собственной... — Хиггинс поискал слово и затем улыбнулся. — Души. Леонард уставился на него с приоткрытым ртом. — Тогда я обречён на провал. Сказав это, он поднялся наверх, разделся догола и, мечась в простынях, ворочался до тех пор, пока не перестал выносить себя. Он зажёг свечу, подошёл к маленькому столу у кровати и, всё ещё нагой, обмакнул перо в чернильницу, принявшись торопливо писать при дрожащем, мерцающем свете. К утру он уснул прямо там, уронив голову на руки, на предплечьях у него остались следы чернил и слюны. Вокруг лежали десятки исписанных листков, и ни один не казался ему достаточно хорош. Когда Хиггинс заглянул в спальню, Лео сидел, тяжело моргая, и глядел на устроенный им беспорядок с кислым выражением лица. Не говоря ни слова, он поднялся и рухнул обратно в постель, натянув одеяло на голову, с твёрдым намерением провести весь день в унынии. Возможно, для его сердца было бы легче, если бы тогда, когда он попросил, Спэрроу просто отказал ему.