Противовес моим страданиям

Уилл тяжело разомкнул веки. Свет мягко ударил в глаза, будто кто-то заботливо приглушил его специально для него. Он лежал на спине, ощущая под собой холодную, но пушистую от листвы зелень, и первое, что он увидел, — это высокие, густые кроны деревьев, сквозь которые пробивались тонкие, почти невесомые лучи солнца. Воздух был свежим, напоенным запахом  влажного леса и чего-то неуловимого, старого, но больно знакомого и любимого.  Он сел и выпрямился, пытаясь понять, где находится. Вокруг был не тот самый сумрачный, давящий, полный скрытых угроз лес из его кошмаров, а другой — тихий, почти сказочный. А прямо перед ним, в нескольких шагах, возвышался замок. Крепость Уилла Баерса, которую он строил целое лето, когда ему было, наверное, лет шесть или семь. Сделан он был из веток и досок. Он помнил каждую щель на этих стенах, каждый узелок на верёвках, которыми перевязывал ткань, чтобы её не сдуло ветром, ведь он все строил сам, вместе с братом. Замок стоял целый. Невредимый. Словно время над ним не властно, словно все эти годы — Изнанка, Хоукинс, переезды, боль, — ничего этого не было. Он просто стоял здесь, в глубине леса, и ждал своего маленького хозяина. Вокруг мерцали светлячки. Они неспешно кружили в воздухе, оставляя за собой призрачные, угасающие шлейфы. Солнце мягко подсвечивало листву изнутри, делая ее золотой. Всё здесь казалось чем-то волшебным, чем-то нереальным — той сладкой, детской нереальностью и наивностью, в которую так хочется верить. Уилл поднялся на ноги и удивился: не было привычной тяжести в теле, не было ломоты в суставах и ноющей боли в висках, которая преследовала его долгие годы, после Изнанки. Он машинально потянулся, разминая плечи и шею — но разминать было нечего. Мышцы не ныли, спина не болела. Всё было… легко. Мысли тоже были пустыми. Не было этого привычного, навязчивого шума в голове: «Что будет дальше? Как спасти друзей? Где Майк? Почему он так поступил?». Ничего. Только тишина и этот лес, и замок, и светлячки. Он медленно, осторожно ступая по мягкой, шуршащей листве, приблизился к входу в крепость. Откинул край старой, выцветшей простыни — зашёл внутрь. Здесь пахло свежей травой и покоем. Сквозь щели в досках пробивались тонкие лучи света, рисуя солнечных зайчиков. Уилл опустился на колени и провёл ладонью по прохладной ткани старого пледа, который служил здесь ковром. Здесь было уютно. То самое забытое чувство абсолютной защиты, когда весь мир огромен и страшен, но у тебя есть этот маленький, твой собственный уголок, и пока ты здесь, с тобой ничего не случится. Он почувствовал себя маленьким мальчиком. Тем, который ещё не знал, что такое Изнанка. Тот, для которого «монстры» были лишь плодом воображения, а не суровой реальностью. Тот кто не знал, что зло обитает ближе, чем кажется. Тот, кто верил, что крепость из старых досок может защитить от всего на свете. Ветер начал свистеть. Сначала тихо, едва слышно, но с каждой секундой звук нарастал, становясь всё сильнее, тоньше, пронзительнее. Солнце, которое только что золотило верхушки деревьев, стремительно ушло за горизонт. Вокруг резко потемнело, словно ночь наступила за одну секунду. Воздух стал холодным, ледяным, пронизывающим, знакомым до ужаса. По телу Уилла пробежала крупная дрожь.  Он медленно, почти не дыша, отодвинул край ткани, закрывающей выход. И тут же отдёрнул руку. Там было невероятно темно, ни одного источника света. Бездна, в которую нельзя было смотреть слишком долго, ведь она затягивала.  Уилл отшатнулся, забился в самый дальний угол замка. Ветер стих так же внезапно, как и начался. Наступила абсолютная, гробовая тишина.  И вместе с тишиной вернулось она. Та самая тяжесть в груди, тот самый ком, который последние дни разъедал его изнутри. Дышать стало трудно, будто стены замка вдруг сдвинулись, сжались, превратив уютное убежище в тесную, душную камеру. Но он всё ещё был здесь. В замке. А замок всё ещё казался безопасным. Единственным безопасным местом в этом стремительно рушащемся мире. Внезапно вспыхнул свет. Тусклый, жёлтый, дрожащий. Уилл вздрогнул и сжался, обхватив себя руками, вжав подбородок в колени. Это была старая лампа, которую он когда-то притащил из дома и спрятал под грудой старых пледов. Стало чуть виднее окружность.  И тогда он услышал хруст. Медленный, осторожный шаг по сухой листве. Кто-то приближался к хижине.  — Уилл… — голос был тихий и до боли знакомый. — Уилл… Он сжался ещё сильнее, вдавливая пальцами в предплечья, стараясь стать невидимым и маленьким.  — Почему ты прячешься? — продолжал голос, теперь уже ближе, совсем рядом. — Это же я. Зачем ты меня расстраиваешь? Шелест листвы у самого входа. Чье-то дыхание совсем рядом, за тонкой тканью. Медленно, очень осторожно, чья-то рука отодвинула край шторки. Уилл замер. Сердце колотилось в ушах.  В проёме, освещённый тусклым светом лампы, стоял Майк. — Майк! — вырвалось у Уилла. Облегчение накрыло его тёплой, тягучей волной, смывая весь страх, весь холод, всю тяжесть. Он рванулся вперёд, забыв обо всём — о боли, об обиде, о предательстве субботнего вечера, о холодных взглядах и колких словах. Он обнял его за плечи, вдохнул запах — тот самый, который помнил все эти годы. Мелкая дрожь начала отступать. Дыхание выровнялось. Сердце забилось ровно, спокойно. Он здесь. Он пришёл. Его защита, его крепость. Тот, кто всегда был рядом — в горе и в радости, в болезни и здравии, в битвах с демогорганами и в вечерах за игрой в «Подземелья». Тот, кто был с ним единым целым все эти годы, кто знал его лучше всех на свете.  Уилл не сразу заметил, как на губах Майка застыла неестественная, слишком ровная улыбка. Он не слышал, что голос друга звучал странно — без эмоций, без тепла, механически воспроизводя нужные слова. Он не заметил, что свет от лампы не отражался в его зрачках, оставляя их абсолютно чёрными, бездонными. Но Майк не ответил на объятия. Его руки не двигались. Уилл, прижимаясь к нему, чувствовал только свою инициативу. А потом Майк начал смеяться. Его плечи затряслись. Он начал громко хохотать. А затем он резко, с силой, от которой Уилл не удержался на ногах, оттолкнул его. Уилл споткнулся, ударился спиной о деревянную стенку замка и замер, глядя на друга широко раскрытыми, непонимающими глазами. — Ты чего… Майк… — голос дрогнул. Майк стоял и смотрел на него сверху вниз с кривой, насмешливой ухмылкой. Совсем не такой, какими он улыбался раньше. В этой улыбке была лишь животная жесткость.  — Ты почему себя ведешь как гей? — произнес он резко и агрессивно, донося мысль о противности такого явления. Уилл открыл рот, но смог выдавить из себя только хриплый шепот: — Что…? — Ты не слышишь? — Майк склонил голову набок, изображая наигранное сочувствие. — Думаешь, я все эти годы не знал? Что ты по мне сохнешь, как последний влюбленный придурок? Что мечтаешь обо мне перед сном, пока я с Оди целуюсь? Что ревнуешь меня к ней до такой степени, что готов лезть на стену? Каждое слово наносило очередную боль. Как все сказанное губами Майка после переезда.  — Ах-ха-ха-ха! — Майк запрокинул голову и повторно расхохотался — громко и безжалостно. — Это же надо быть таким жалким! Дружил с тобой, думал, нормальный человек, а ты такой… Майк посмотрел на него холодным взглядом, а затем схватил за запястье — холодные пальцы обвили кожу, и он с силой вышвырнул Уилла наружу, через проем в ткани. Уилл кубарем вылетел из замка, больно приземлившись на колени и ладони. Острые сухие листья, мелкие ветки и щепки впились в кожу, оставляя царапины. Но боли не было. Лишь неприятно ощущение.  Он поднял голову, все еще не веря и надеясь, что это какая-то жестокая шутка, что сейчас Майк выйдет и скажет: «Извини, это просто шутка».  На улице в лесу уже стало светлее. Холодная вечерняя синева плыла по небу.   Но обманчивость приятной погоды прервали люди, которые начали выходить из-за деревьев.  Это были баскетболисты. Команда «Тигры». Высокие, широкоплечие, в своих неизменных зеленых бомберах, с помощью которых их узнавала вся школа. Они выходили медленно, плавно, хищно — как животные, окружающие загнанного зверя. В синеве их глаза блестели голодным огнем. Кто-то начал кричать. Кто-то свистеть. Кто-то заулюлюкал. Кто-то издал первобытный, животный клич. Круг сжимался. Они обвили Уилл и начали ходить хороводом, Прокрикивая:  — Пидорас!  — Членосос!  — Заднеприводный!  Слова сыпались на Уилла градом. Он сжался, закрыл голову руками, пытаясь стать маленьким, незаметным и просто исчезнуть. — Хватит… прошу… — его голос дрожал. Он изо всех сил зажмурился, вдавливая уши руками. пытаясь заглушить эту реальность, проснуться, оказаться где угодно, только не здесь. — Уилл. Голос прозвучал не снаружи. Он появился прямо у него в голове. Уилл разлепил веки. Перед ним, отделенный от остальной толпы, стоял Ченс. Тот самый парень, который спас его. Который не бросил его одного среди опасности, и несмотря на возможность уйти в безопасность — решил пойти с ним.  Ченс смотрел на него с выражением, которое Уилл не мог расшифровать. А потом его губы скривились в брезгливой, тошнотворной гримасе. — Ты не представляешь, как мерзко было к тебе прикасаться,— Произнес он медленно, но остро. —Как теперь смыть с себя эту… гейскую грязь? Надеюсь, она не заразная? Вокруг загоготали. Кто-то хлопнул Ченса по плечу, одобрительно подбадривая. Уилл смотрел на него и не узнавал. Где тот немногословный парень, который просто взял его за руку и потащил за собой? Где тот, кто спросил спас его тогда. — Милый…—Раздался звук с другой стороны.  Этот голос Уилл узнал бы из тысячи. Он обернулся. Джойс стояла в нескольких шагах. Ее лицо, такое родное, такое любимое, было искажено болью. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Будто перед ней был не ее сын, а чудовище. — Это правда? — голос ее дрожал, срывался на плач. — Уилл… почему… ЗАЧЕМ ТЫ ОКАЗАЛСЯ ГЕЕМ?! Последние слова вырвались из нее оглушительным, надрывным криком, полным отчаяния. Она разрыдалась, закрывая лицо руками. И тут же из-за ее спины бесшумно выступил Лонни. Его отец. Родной, настоящий отец, который бросил их еще в его детстве. Он мягко, успокаивающе обнял Джойс за плечи, притянул к себе, гладя по голове. — Ты ужасный сын, Уилл, — произнес Лонни раздраженным голосом — Я не ожидал от тебя такого, — раздался голос Джонатана. Он стоял рядом с Лонни, положив руку на плечо мужчины, и смотрел на Уилла с осуждающим разочарованием. — Это такой позор для всей нашей семьи. Ты вообще подумал, каково нам будет? — Что… — Уилл мотал головой, не в силах поверить. — О чем вы вообще… Что происходит?! Но его никто не слушал. — Уильчик Гей, Уильчик Гей, а нас ты не глазей! — запели хором парни из команды, и их голоса сливались в издевательскую, детскую песенку, высвистывая примитивный, повторяющийся мотив. Они пританцовывали, хлопали в ладоши, кривили гримасы, окружая его непроницаемым кольцом. Уилл, сквозь пелену слез, заметил знакомые лица. Лукас и Дастин стояли среди толпы. Они не пытались его защитить. Они не возмущались. Они просто стояли и — подпевали. Их губы шевелились в такт мерзкой песенке, их глаза смотрели на него пусто, безжалостно, словно он был для них чужим. Словно никогда не был другом. Прямо перед его лицом возникли две фигуры. Одиннадцать и Макс. Они стояли, склонившись над ним, и тыкали пальцами ему прямо в лицо. В грудь. В плечи. При этом заливаясь истерическим смехом.  — ХВАТИТ! — заорал Уилл. Его голос сорвался на отчаянный крик. — ХВАТИТ, ОСТАНОВИТЕСЬ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ! Слезы душили его. Они текли по щекам непрерывным, горячим потоком, заливали рот, подбородок, капали на грудь. Он не вытирал их. У него не было сил даже на это. — ХВАТИТ! — снова закричал он, но голос уже стал хриплым. — ПОЖАЛУЙСТА… Его тело сотрясалось в громком рыдании. Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом лесу, стать никем, лишь бы не чувствовать эту чудовищную боль. Вокруг продолжали смеяться. Песенка не смолкала, слова сыпались градом, пальцы тыкали в его сторону.  Он хотел провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в этом лесу, стать никем, лишь бы не чувствовать эту чудовищную, всепоглощающую боль. Вокруг продолжали смеяться. Песенка не смолкала, слова сыпались градом, пальцы тыкали в спину, в затылок, в руки.  Постепенно голоса начали искажаться. Сначала едва заметно — слово, произнесённое слишком низко, смех, затянувшийся на секунду дольше, чем должен. А потом всё быстрее, быстрее, пока каждый звук не превратился в тяжёлый, раскатистый баритон, замедляющийся, растягивающийся, как заезженная плёнка в старом магнитофоне. Уилл с трудом поднял голову. Мир вокруг начал терять краски. Зелень леса, коричневая кора деревьев, цвет одежды толпы — всё поблекло, выцвело, превратилось в серую, монохромную гамму. А потом он увидел глаза всех вокруг. Их глаза, просто чёрные, без белков, вдруг начали течь. Густая, вязкая смола вытекала из глазниц, стекала по щекам, по подбородкам, капала на одежду, на землю. Лица при этом не меняли выражения — они всё ещё кривились в усмешках, в злости, в презрении и отвращении. Он не понимал, что происходит, не понимал, как это остановить, и единственной мыслью в голове было: «Выжить. Просто выжить». Толпа зашевелилась. Кто-то наклонился, кто-то присел на корточки, они начали ощупывать почву в поисках камней. И через мгновение они полетели в него. Мелкие, острые, увесистые. Первый ударил в плечо — тупая, но ощутимая боль. Второй — в спину. Третий — в затылок, и в глазах на секунду потемнело. Они целились точно как в мишень в тире. Каждый бросок сопровождался одобрительными криками и смехом. Уилл свернулся в позу эмбриона, закрыв голову руками, поджав колени к груди, стараясь защитить живот и лицо. Камни барабанили по рукам, по спине, по ногам. Каждый удар отдавался глухой болью, но боли было мало — она не заглушала то, что звучало в ушах. — Таким, как ты, здесь не место! — кричал голос, и Уилл, сквозь пелену слёз, узнал в нём Майка. Но голос был искажён, замедлен, пробивался сквозь шум, как из-под толщи воды. — Ошибка природы! — вторил другой, похожий на голос Ченса, и это ранило сильнее любого камня. — Ты же знаешь, что это ненормально! — рыдала Джойс, и её рыдания смешивались с хохотом толпы. — Лучше умри! — выкрикнул кто-то, и этот призыв подхватили десятки голосов, сливаясь в один многоголосый, оглушительный хор. Каждое слово было точнее камня. Каждое попадало в самую душу, разрывая её на куски. И хуже всего было слышать это от тех, кого он любил. От мамы, которая теперь смотрела на него вытекающими чёрными глазами и желала ему смерти. От Джонатана, который стоял рядом с отцом, бросившим их, и кивал в такт этим словам. От Лукаса и Дастина, чьи губы шевелились, выплёскивая ту же отраву. А поверх всего этого, пронизывая насквозь, заглушая даже крики, в ушах стоял тяжелый звон.  Старинные часы отбивали ритм, сливаясь со смехом, с криками, с ударами камней, с хлопками, которыми толпа аккомпанировала своей экзекуции. Бом-м-м. Бом-м-м. Бом-м-м. Каждый удар отдавался в висках, раскалывая голову на части, заставляя мысли только путаться.  Уилл захлёбывался слезами. Горло саднило от сдерживаемых криков, но всхлипы вырывались наружу, раздирая гортань. Голова трещала с невероятной силой. Перед глазами всё плыло, размывалось — он уже не видел лиц, только серые, текучие тени, чёрные пятна вместо глаз, и камни, камни, камни, летящие со всех сторон. Он больше не мог. Не мог это выносить. Ни боль, ни стыд, ни этот звон, ни эти слова. Ему нужно было, чтобы это прекратилось. Любой ценой. Рука нащупала что-то тяжёлое, холодное. Камень. Увесистый, с острым краем, удобно лёгший в ладонь. Уилл крепко сжал его. И со всей силы, которую только мог собрать в своём измученном теле, он ударил себя по голове. Мир тут же погас.