Противовес моим страданиям

      Перед глазами сменялось множество разных красок. Белые вспышки, синие разводы, жёлтые пятна, расплывающиеся в хаотичном порядке. А потом — едкий оранжевый оттенок, который резко появился в поле зрения Уилла.  Вокруг всё было полумёртвым. Знакомая серость Изнанки никуда не исчезла — те же споры, парящие в тяжёлом, спёртом воздухе все еще были здесь. Но что-то отличалось. Дышать стало ещё тяжелее, будто кислород здесь был роскошью. Каждый вдох давался с усилием, лёгкие работали на пределе, а сердце быстро билось.  Демогоргон нёс Уилла на плече. Огромная туша двигалась размеренно, почти невесомо для своих размеров, и от каждого шага тело Уилла безвольно моталось, ударяясь о жёсткую спину твари. Сознание находилось в полудреме, в странном состоянии, когда ты вроде и понимаешь, что происходит, но тело отказывается подчиняться, становясь ватным.  Уилл видел краем глаза длинные лозы, тянущиеся к нему, словно живые. Они извивались в воздухе. А потом одна из них резко метнулась вперёд и впилась прямо в рот. Не больно, но ужасно неприятно. Странно. Мерзко. Холодно и скользко. А потом мгновенная  пустота. *** Уилл открыл глаза. Над ним было голубое небо, с пушистыми облаками, которые лениво плыли куда-то вдаль. Солнце светило тепло, но не обжигающе, температура была приятная.  Он сел на траву. Лес был не тем давящим местом Изнанки и не тем привычный лес Хоукинса, который за годы успел стать свидетелем слишком многих кошмаров. Этот лес был другим. Деревья здесь росли высокие и красивые, с сочной зелёной листвой, которая переливалась на солнце различными оттенками от желтого до салатового. Воздух пах цветами и скошенной травой. Где-то вдалеке пели птицы, и их голоса сливались в нежную, успокаивающую мелодию. Уилл поднялся на ноги и осмотрелся. Никакой серости. Никакой слизи и никаких лоз, тянущихся к нему из темноты. Только зелень, солнце и это удивительное, щемящее чувство покоя, которого он не испытывал так давно. — Неужели… — прошептал он, боясь спугнуть этот момент. — Неужели всё это было сном? Он ущипнул себя за руку. Было больно. А значит, не сон. Но и не кошмар. Это что-то другое. Что-то настоящее.  Уилл сделал пару шагов вперед. Под ногами мягко располагался мох, усыпанный мелкими белыми цветами. Где-то рядом журчал ручей с прозрачной и чистой водой, в которой отражалось небо. Уилл наклонился, зачерпнул ладонями воду и напился. Она была холодной и освежающей. Он пошёл дальше. Лес расступался перед ним, словно приглашая идти, исследовать и наслаждаться моментом. Через несколько минут ходьбы деревья закончились, и Уилл вышел на огромную, залитую солнцем поляну. Высокая трава колыхалась под лёгким ветерком, напоминая зелёное море. А в центре поля стоял дом. Не тот обветшалый дом в Хоукинсе, который всегда казался слишком маленьким для их семьи. И не временное жильё в Леноре, которое никогда не стало настоящим домом. Это был дом из детских мечт. Двухэтажный, с белыми колоннами, широкой верандой и качелями, висящими на толстой ветке старого дуба рядом. Окна были распахнуты, и оттуда доносился запах свежей выпечки. Уилл медленно подошёл ближе. Дверь была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл внутрь. В гостиной горел камин, хотя на улице было тепло. Над камином висели фотографии — много фотографий. Уилл подошёл ближе и замер. На снимках были они. Все. Джойс, улыбалась во все зубы, была невероятно счастливой. Джонатан, с гитарой в руках, рядом с Ненси. Оди сидящая на диване с журналом в руках и улыбалась той редкой улыбкой, которую Уилл видел лишь пару раз в жизни. Хоппер, живой, здоровый, стоял рядом с Джойс и обнимал её за плечи. На фотографии они были молодыми, совсем без морщин. Майк, сидящий за столом с остальными парнями, все смеялись над чем-то, и в их глазах нет ни тени той холодности, что была последние годы. — Уилл! Ты вернулся!—Джойс заметила Уилла и поприветствовала его.  — Мам? — голос дрогнул. — Что… что это за место? — Как что? — Джойс рассмеялась, подошла и поцеловала его в макушку, как в детстве. — Это наш дом, милый. Наш настоящий дом. Идём, все тебя ждут. Она взяла его за руку и повела в столовую. Там, за большим столом, сидели все. Джонатан помахал рукой. Оди пододвинула стул, освобождая место рядом с собой. Майк улыбнулся тепло и по-настоящему, от чего Уилл слегка покраснел. Дастин шутил над Лукасом, тот закатывал глаза, а Макс смеялась во весь голос. — Садись, — сказала Джойс, усаживая его. — Ты, наверное, проголодался после прогулки. Уилл смотрел на всё это и не верил. Не мог поверить. Здесь не было боли. Не было холода. Не было этих вечных обвинений в его сторону. Была только семья. Друзья. Уют. И это ощущение правильности, которого он был лишён столько лет, что успел забыть, каково это — быть счастливым просто так, без причины. — Это… это всё настоящее? — прошептал он, боясь, что всё может исчезнуть как видение. Майк, сидящий напротив, посмотрел на него с мягкой улыбкой. — Конечно, настоящее, Уилл. Здесь же всегда так. И всегда будет. Уилл почувствовал, как глаза начинают щипать. Не от боли, а от облегчения. От того, что наконец-то, после стольких лет кошмаров, одиночества и отверженности, он оказался там, где его любят. Где он нужен. Где он свой. Он взял кусок пирога, который протянула ему Джойс, откусил и закрыл глаза. Яблочный. С корицей, который он так любил.  — Вкусно? — спросила Джойс. — Очень, — ответил Уилл, и слёзы всё-таки покатились по щекам, но это были слёзы счастья. — Всё… просто идеально. *** Дни в этом удивительном месте текли медленно и сладко. Уилл просыпался каждое утро от пения птиц за окном и запаха свежих булочек, которые пекла Джойс. Выходил на неё крыльцо — и солнце встречало его тёплыми лучами, ласковыми, будто извиняющимися за все те годы, что он провёл в холоде и темноте. Всё было слишком хорошо. Настолько хорошо, что иногда Уилл замирал посреди комнаты, ожидая подвоха. Но подвоха не было. На третий день, когда они сидели в гостиной и смотрели какое-то старое кино по телевизору, Оди вдруг повернулась к нему. Её лицо было серьёзным, но в глазах светилось что-то тёплое. — Уилл, — сказала она тихо. — Я хочу тебе кое-что сказать. Уилл напрягся. В старом мире такие предисловия обычно заканчивались плохо. — Мы с Майком расстались, — произнесла Оди. Без ноты горечи в голосе.  — Что? — Уилл даже привстал. — Как… почему? Оди пожала плечами, откидываясь на спинку дивана. — Мы поняли, что не подходим друг другу. Это было… — она задумалась, подбирая слова. — Это было как-то неправильно. Я чувствовала, что он всё время думает о ком-то другом. Или о чём-то другом. А я… я не хочу быть вторым выбором. Мы слишком были зависимы друг от друга, но мы же не сиамские близнецы. Каждый должен жить своей жизнью.  Уилл смотрел на неё и не верил. Оди, которая висела на Майке, не отпуская ни на шаг? Оди, которая готова была растерзать любого, кто подходил к нему слишком близко? — Ты… ты не расстроена? — осторожно спросил он. — Нет, — Оди улыбнулась. И это была настоящая улыбка, без фальши. — Знаешь, я тут подумала… У меня есть друзья, у меня есть любимые братья, которые дорожат мной. Зачем мне кто-то, кто делает меня несчастной? Она вдруг подсела ближе и обняла его. Крепко, по-настоящему, как обнимают только самых близких. Уилл замер, боясь дышать. Он не помнил, когда в последний раз Оди обнимала его вот так — не вынужденно, не для галочки, а просто потому что хотела. — Прости меня, Уилл, — прошептала она ему в плечо. — За всё. За то, что была такой плохой сестрой. За то, что отталкивала тебя. Ты не заслужил этого. — Всё… всё хорошо, — выдохнул Уилл, и сам обнял её в ответ. — Я не сержусь. Они сидели так долго, и Уилл чувствовал, как тает та ледяная стена, что выросла между ними за последние годы. Может, здесь, в этом месте, возможно всё? Даже то, что казалось невозможным?.. *** На следующий день появился Майк. Он пришёл к дому с букетом полевых цветов — простых, но таких красивых, собранных, видимо, прямо на лугу. Уилл в это время сидел на крыльце и рисовал в новом скетчбуке, который так удачно лежал в его комнате. — Привет, — Майк остановился внизу, глядя на него сверху вниз. В его глазах было что-то новое — мягкость, которой Уилл никогда там не видел. — Можно присесть? Уилл кивнул, чувствуя, как сердце почему-то ускоряет ритм. Майк поднялся на крыльцо и сел рядом, протягивая цветы. — Это тебе. — Мне? — Уилл удивлённо поднял брови. — С чего вдруг? — Просто так, — Майк пожал плечами. — Ты много рисуешь. Я подумал, может, поставишь их в банку, будешь рисовать. Они красивые. Уилл взял цветы, всё ещё не веря. Майк никогда не дарил ему цветов. Никогда. — Спасибо, — сказал он осторожно. — Слушай, Уилл… — Майк помялся. — Я много думал последние дни. О нас. О том, каким я был идиотом. — Ты не был идиотом, — автоматически ответил Уилл. — Был, — твёрдо сказал Майк. — Я вёл себя как последний эгоист. Думал только об Оди, только о своих чувствах. А ты… ты всегда был рядом. Всегда. А я этого не замечал. Или не хотел замечать. Он повернулся и посмотрел Уиллу прямо в глаза. Взгляд был таким открытым, таким честным, что у Уилла перехватило дыхание. — Я хочу всё исправить, — сказал Майк. — Если ты позволишь. Хочу снова быть твоим другом. Настоящим. Таким, каким должен был быть все эти годы. Уилл молчал. Внутри всё кричало: «Да! Конечно! Я так долго этого ждал!» Но где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания блуждали сомнение. «Слишком хорошо. Слишком правильно. Так не бывает». — Я… — начал Уилл, но не знал, что сказать. — Ты не обязан верить мне сразу, — быстро добавил Майк. — Я понимаю. Я всё испортил. Но я докажу. Честно. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой когда-то таяло сердце Уилла. И Уилл улыбнулся в ответ, не в силах сдержаться. Вечером они сидели все вместе за ужином. Джойс снова приготовила что-то невероятно вкусное, Джонатан рассказывал смешные истории о своих гастролях, Хоппер спорил с ним о чём-то, Оди смеялась, а Майк то и дело ловил взгляд Уилла и улыбался. Всё было слишком идеально. Уилл задумался осмысляя все, что сейчас происходило. И так быть не должно, это не может быть реальностью.  — Тебе не нравится? — спросила Джойс, заметив, что он замер с вилкой в руке. — Могу приготовить что-то другое. — Нет-нет, — быстро ответил Уилл. — Всё вкусно. Очень вкусно. Он заставил себя есть, пить, улыбаться. Но внутри разрасталась тревога. Он переводил взгляд с одного лица на другое. Все выглядели нормально и счастливо. Позже, когда все разошлись по комнатам, Уилл сидел на подоконнике в своей спальне и смотрел на луну. Такая же. Круглая, белая, красивая. Все в точности такое же как должно быть.  — Уилл? — голос Майка заставил его вздрогнуть. Майк стоял в дверях, прислонившись к косяку. На нём была та же одежда, что и днём. Он смотрел на Уилла с той самой нежной улыбкой. — Не спится? — Не спится, — эхом отозвался Уилл. Майк подошёл и сел рядом на подоконник. Ближе, чем обычно. — О чём думаешь? — спросил Майк. — О том, что всё слишком хорошо, — честно ответил Уилл. — Слишком правильно. Майк рассмеялся — тихо и мелодично. — Глупый, — сказал он. — Так и должно быть. Ты заслужил это. — Заслужил? — переспросил Уилл. — Конечно, это противовес твоим страданиям, теперь ты начнешь жить счастливо,— Майк положил руку ему на плечо.  — Майк, — медленно сказал Уилл, глядя на него. — А какое у меня было любимое блюдо, когда мы были детьми? — Пицца, конечно, — ответил он. — Мы все любили пиццу. Это был неправильный ответ. Уилл в детстве больше всего любил панкейки и ненавидел пиццу с оливками, и Майк знал это. Они вечно спорили, кому достанутся кусочки без них. — Конечно, — тихо сказал Уилл, отводя взгляд. — Пицца. Майк ещё посидел немного, потом зевнул и ушёл, пожелав спокойной ночи. А Уилл остался сидеть на подоконнике, глядя на идеальную луну, и чувствуя, как внутри разрастается холод осознания бытия. Этот мир был неправильным. Точнее он был слишком правильным. И люди в нём — слишком идеальными. Они говорили правильные вещи, делали правильные жесты, но за всем этим не было… жизни. Не было той мелкой, неловкой, настоящей человеческой неидеальности, которая делает людей реальными. Оди обнимала его, будто бы искренне, но почему она внезапно его полюбила. Майк улыбался, но куда делась его отстраненность. Джойс пекла пироги, но на кухне никогда не было беспорядка и постоянной тревоги.  И самое страшное — Уилл понял, что не помнит, как попал сюда. Не помнит ничего после того, как лоза впилась в рот. Он посмотрел на свои руки. На запястье, там, где демогоргон сжимал его когтями, не было ни следа. Ни царапины. Будто ничего и не было. Голова от удара камня не болела. Там даже не было раны. — Где же все таки я? — прошептал Уилл самому себе. *** Прошло ещё несколько дней. Или недель? Уилл перестал считать. В этом мире время текло иначе — слишком плавно, слишком гладко. Каждый день был похож на предыдущий: солнечное утро, запах разных блюд, улыбки близких, идеальный закат и такая же идеальная ночь. Майк теперь тусовался с ним постоянно. Он приходил каждое утро, приносил цветы или какие-то мелочи — то карандаши для рисования,  то книгу, которую Уилл когда-то хотел прочитать. Они гуляли по полю, сидели на крыльце, болтали обо всём и ни о чём. И Майк был идеальным слушателем — всегда внимательным, всегда понимающим, никогда не перебивающим и не осуждающим. Идеальный друг. Идеальный Майк. Уилл ловил себя на том, что ищет в нём изъяны. Ждёт, когда эта маска треснет, когда проявится настоящий Майк — тот, который мог быть холодным, раздражённым, эгоистичным. Но нет. Этот Майк был безупречен. Он помнил каждую мелочь, каждое слово, каждый взгляд Уилла. И улыбался всегда одинаково — мягко, тепло, правильно. В тот день они решили посмотреть фильм. Майк сам предложил: — Давай посмотрим что-нибудь, что ты любишь. Я выберу то, что хочешь ты. Уилл назвал старый фильм, который обожал в детстве. Майк ни разу не соглашался смотреть его раньше, считая «скучным старьём». Но сейчас он только кивнул и улыбнулся: — Отличный выбор. Они устроились на диване в гостиной. За окном смеркалось, но в комнате горел только торшер, создавая мягкий, уютный полумрак. Уилл сидел, поджав ноги, и смотрел на экран, где разворачивалась старая, знакомая до каждого кадра история. Майк сидел рядом — ближе, чем обычно. Их плечи почти соприкасались. Фильм шёл своим чередом. Уилл почти расслабился, почти забыл о той тревоге, что грызла его изнутри. Почти поверил, что всё это реально. — Уилл, — вдруг тихо позвал Майк. Уилл повернул голову. И в этот момент Майк накрыл его губы своими. Мир остановился. Уилл не мог дышать. Не мог думать. Не мог пошевелиться. Губы Майка были тёплыми, мягкими, настойчивыми. Они двигались медленно, нежно, словно Майк целовал самое дорогое, что у него есть.  Внутри Уилла взорвалась тысяча эмоций. Шок. Неверие. Радость. Счастье. Исполнение самой сокровенной мечты, которую он так долго прятал глубоко внутри, боясь признаться даже себе. Но следом пришло другое. Холод. Не физический — внутренний. Тот самый холод, который он чувствовал каждый раз, когда что-то было неправильно. Губы Майка были тёплыми и нежными. Но Майк бы никогда так не сделал. Майк, которого он так любил никогда бы не поцеловал его. Майку было бы мерзко. Он же любит только девушек, только Оди! «Так не бывает! Это не он», — пронеслось в голове. Уилл резко оттолкнул его. С такой силой, что Майк едва не слетел с дивана. — Нет! — выкрикнул Уилл, вскакивая на ноги. — Уилл, что случилось? — Майк смотрел на него с тревогой. — Я думал, ты… — Ты не думал! — голос Уилла сорвался. — Ты вообще не думаешь! Ты просто… ты не… Он не мог подобрать слов. Всё, что он хотел сказать, застревало в горле, смешиваясь со слезами, которые предательски наворачивались на глаза. Майк протянул руку, захотев взять Уилла за запястье. — Не трогай меня! — Уилл отшатнулся, будто от огня. — Не смей! Он развернулся и выбежал из комнаты. Прочь из дома, на улицу, в ночь. Луна светила всё так же идеально, трава колыхалась всё так же синхронно, но Уилл ничего не замечал. Он бежал, пока не упал на колени посреди луга, тяжело дыша и содрогаясь от рыданий. Это было неправильно. Всё было неправильно. Поцелуй Майка — то, о чём он мечтал годами, то, ради чего готов был терпеть любую боль, — оказался пустым притворством. И в этот момент Уилл понял: он не хочет здесь оставаться. Даже если здесь Майк целует его. Даже если здесь все любят его. Потому что это ненастоящее. Потому что настоящий Майк, со всеми его недостатками, холодностью и эгоизмом, был ему нужнее, чем этот идеальный, пустой и ненастоящий. Он поднял голову к небу и закричал: — ГДЕ ТЫ?! ГДЕ ВЫ ВСЕ?! ВЕРНИТЕ МЕНЯ ОБРАТНО! В ЛЮБОЙ КОШМАР, В ЛЮБУЮ БОЛЬ, ТОЛЬКО НЕ СЮДА! Уилл собравшись с мыслями встал и направился вглубь леса. Постепенно медленные шаги превратились в бег. И Уилл побежал. Бежал, не разбирая дороги, не думая, куда и зачем. Ноги сами несли его прочь от того дома, прочь от идеальной лжи, прочь от поцелуя, который должен был стать счастьем, а стал последним доказательством того, что всё это — фальшивка. Лёгкие не болели. Он бежал так быстро, как никогда в жизни не бегал, но дыхание оставалось ровным, мышцы не уставали, сердце билось спокойно. Ещё одно доказательство ненастоящести этого мира — в реальности он давно бы уже упал без сил. Лес вокруг менялся. Деревья расступались, уступая место новым пейзажам. Вот он бежит по цветущему лугу — и вдруг оказывается у подножия трех водопадов, где вода падает с огромной высоты, разбиваясь в мириады брызг, но ни одна капля не долетает до него. Вот уже вокруг вздымаются красные скалы каньона, величественные и пустые. А через мгновение под ногами хрустит песок — пустыня, бескрайняя, золотистая, уходящая за горизонт. Солнце здесь пекло, но как-то странно — жара не обжигала, не заставляла потеть и искать тень. Это было мягкое, уютное тепло, будто внутри, а не снаружи. Всё ненастоящее. Всё слишком хорошее. Уилл продолжал бежать. Песок стелился под ногами ровным ковром, не проваливаясь, не затрудняя бег. И вдруг — камень. Огромный, нелепый, одиноко торчащий посреди идеально ровной пустыни. Уилл споткнулся о него и едва не упал, в последний момент удержав равновесие. Камень стоял прямо у края пропасти. Уилл заглянул вниз — и оттуда потянуло свежим воздухом. Настоящим. Тем самым, которым пахнет в лесу после дождя, или утром, когда открываешь окно и вдыхаешь полной грудью. Здесь, в этом мире идеальных запахов и температур, этот ветерок был другим. Он отличался, ведь был живым. Уилл не раздумывал. Он шагнул в темноту. Пещера оказалась неглубокой. Несколько десятков шагов — и впереди тянулся свет. Уилл вышел наружу и замер. Пустыня. Такая же бескрайняя, такая же золотистая. Но что-то было иначе. Солнце стояло не там, где должно было. Тени падали в другую сторону. Словно мир перевернули, отразили в зеркале. Что-то щёлкнуло в голове Уилла. Он понял. Это тот же мир. Но с другой стороны. И он снова побежал. Обратно. К дому. Что-то в голове щелкнуло, будто объясняя что ему нужно именно туда.  Бежать было всё так же легко. Мир проносился мимо — пустыня, каньон, водопады, лес — но Уилл не обращал внимания. Дом появился на горизонте так же внезапно, как и в прошлый раз. Та же поляна, то же крыльцо, те же качели на дубе. Но что-то изменилось. Краски стали чуть ярче? Или, наоборот, чуть бледнее? Уилл не мог сказать точно, но дом выглядел иначе. Он вбежал на крыльцо, распахнул дверь. В гостиной были все кто был в том же доме. Они сидели за столом — будто только что ужинали. И все разом обернулись на звук открывшейся двери. Уилл замер на пороге, тяжело дыша. Наступила гробовая тишина. Лица присутствующих менялись на глазах. Сначала — просто удивление. Потом — недоверие. Потом — шок. Настоящий, глубокий, не наигранный шок.  Чашка выпала из рук Джойс и разбилась о пол. Звук показался оглушительным в этой тишине. — Уилл… — выдохнула она, —Голос был сломленным и неверящим. — Уилл? Она поднялась, сделала шаг к нему, потом другой. Её глаза расширялись с каждой секундой, впитывая его черты, словно она видела призрака. — Этого не может быть, — прошептал Джонатан, тоже вставая. — Ты… ты же умер. Мы тебя похоронили. Хоппер, сидевший рядом с Джойс, побелел как мел.  Оди смотрела на Уилла огромными, полными непонимания глазами. Майк просто сидел, не в силах пошевелиться и вымолвить хоть слово. А потом Джойс зарыдала. Это был не просто плач — это была агония, вырывающаяся из самой глубины души, та самая боль, которую можно испытать только раз в жизни, когда видишь живым своего давно умершего ребенка. Она упала на колени прямо на осколки разбитой чашки, закрывая лицо руками, и её тело сотрясали беззвучные, страшные рыдания. — Господи… — выдохнул Лукас. — Это невозможно… Хоппер наконец встал. Он двигался медленно, как во сне, подошёл к Уиллу и протянул руку, будто хотел дотронуться, проверить, настоящий ли он. Но рука замерла в сантиметре от плеча. — Ты… — голос Хоппера сорвался. Он прокашлялся, попробовал снова: — Ты правда… или… Он не договорил. Не смог. Джонатан шагнул к матери, опустился рядом с ней на колени, обнял, пытаясь успокоить, но сам трясся так, что не мог вымолвить ни слова. А Уилл стоял в дверях и смотрел на них. На настоящую боль. На настоящий ужас. На настоящие слёзы. Ничего идеального. Ничего правильного. Только горе, шок и неверие. Уилл не чувствовал ни тепла, ни облегчения, ни радости от встречи. Только холод. Он смотрел на их шок, на их слёзы, на побелевшие лица — и внутри было горько.  «Если бы я действительно умер, то им было бы очень плохо» Но внезапно его окатила одна мысль: «А что, если это не иллюзия? Что, если я правда умер? Что, если меня не нашли? Что, если всё это время я был в плену у Векны, и он показывал мне ложные миры, а настоящий — вот он, прямо сейчас?» Уилл замер. «Что, если Майк никогда не был ко мне холоден? Что, если Оди никогда меня не ненавидела? Что, если Ченса никогда не существовало? Что если переезда в Ленору никогда не было и все это просто выдумка?» Эта мысль была страшнее любой иллюзии. Потому что если она правдива — значит, всё, что он пережил, всё, что чувствовал, вся боль последних лет была просто сном. Кошмаром, который Векна вложил ему в голову, пока его тело лежало где-то в Изнанке. А настоящая жизнь — вот она. Люди, которые любят его. Которые оплакивали его все эти годы. Которые сейчас смотрят на него с таким ужасом и надеждой. Уилл посмотрел на Джойс. Она всё ещё плакала, но теперь подняла голову и смотрела на него сквозь слёзы. В её взгляде было столько боли, столько лет потерянного времени, столько невысказанной любви, что у Уилла на секунду перехватило дыхание. «А что, если это действительно настоящее?» Он перевёл взгляд на Оди. Она не плакала, нет. Она просто смотрела — с таким выражением, будто весь её идеальный мир только что рухнул. Потому что в её идеальном мире не было места для Уилла. Она жила здесь, думая, что он мёртв. Приняла это, построила новую жизнь без него. И вдруг он появился. Живой. Настоящий. Разрушающий всё, что она выстроила. Джойс поднялась с колен, шатаясь, опираясь на Джонатана. Она сделала шаг к Уиллу. Её рука потянулась к его лицу. — Сынок… — прошептала она. — Сынок, это правда ты? Её пальцы коснулись его щеки. Тёплые и  дрожащие. Уилл смотрел на неё и ждал, когда картинка исказится, когда её лицо начнёт плавиться, когда раздастся знакомый смех Векны. Ничего не происходило. Она стояла перед ним. Настоящая? Фальшивая? Он больше не знал. Он вообще ничего не знал. — Мам, — сказал он тихо. Просто чтобы услышать свой голос. И это слово разбило тишину. Джойс всхлипнула громко, надрывно и рухнула в его объятия, сжимая его так сильно, будто боялась, что он снова исчезнет. Уилл стоял, не шевелясь. Не обнимая в ответ. Просто позволяя этому случиться. «Если это фальшивка, — подумал он, — то самая жестокая из всех. Если это правда — я не знаю, как мне теперь жить с этим знанием». Но вдруг тишину разрезал резкий, холодный голос: — Так кто ты, чёрт побери, такой? Оди встала из-за стола. Её лицо, только что бледное от шока, теперь искажала злость. Такая какую Уилл помнил по их последним встречам в том, другом возможно реальном мире. Она смотрела на него так, будто он был врагом, самозванцем, чем угодно, только не братом. — Оди! — ахнула Джойс, отпуская Уилла и оборачиваясь к ней. — Что ты такое говоришь? Это же Уилл! — Я вижу, что это Уилл, — отрезала Оди, не сводя с него глаз. — Но Уилл умер. Мы все это знаем. Мы его похоронили. Мы оплакали его. А теперь он просто стоит здесь, живой и здоровый, и смотрит на нас будто ничего не было? — её голос повышался с каждым словом. — Где ты был? Четыре года, Уилл! Четыре года мы думали, что ты мёртв! Джойс чуть с ума не сошла от горя! А ты просто стоишь и молчишь?! Уилл смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то начинает просыпаться. Не тепло, нет — скорее знакомое раздражение. Та самая реакция, которую у него всегда вызывала Оди в последнее время. Это было… привычно. — Я не знаю, где я был, — ответил он, и его голос прозвучал устало, но твёрдо. — Я не знаю, как сюда попал. Я вообще ничего не знаю. — Не знает он! — передразнила Оди, делая шаг вперёд. — Удобно, правда? Пропасть на четыре года, а потом вернуться и сказать «я не знаю»! — Оди, прекрати! — вмешался Джонатан, но она отмахнулась. — Нет, пусть объяснит! — она подошла почти вплотную, глядя на Уилла снизу вверх. — Откуда ты взялся? Почему именно сейчас?  — Я не помню, как сюда попал, — медленно повторил он. — Всё, что я помню… это лоза. Она впилась мне в рот. А потом я оказался здесь. Оди замерла. Её лицо изменилось — злость не исчезла, но к ней добавилось что-то другое. Внимание. Понимание. — Лоза? — переспросила она тихо. — После зова Векны нас в школу? Уилл кивнул. — Ты знаешь про это? — теперь уже он смотрел на неё пристальнее. Оди не ответила. Она просто стояла и смотрела на него, и в её глазах мелькало что-то, чего Уилл не мог прочитать. А потом она сделала шаг назад и села обратно на стул, будто силы покинули её. — Ты настоящий, — сказала она, глядя куда-то в пустоту. — Чёрт возьми, ты настоящий. — Ты тоже, — ответил Уилл, и это прозвучало как утверждение, хотя он сам только сейчас начал в это верить. Остальные смотрели на них в полном недоумении. Хоппер переводил взгляд с одного на другого, Джойс замерла с мокрым лицом, Джонатан сжимал её плечо. Майк, Лукас, Дастин и Макс просто молчали, не понимая, что происходит. — Нам нужно поговорить, — сказала Оди, поднимая глаза на Уилла. — Наедине. Она встала и, не дожидаясь ответа, вышла из столовой на крыльцо. Уилл помедлил секунду, потом последовал за ней. На улице было всё так же идеально — мягкий свет, тёплый воздух, лёгкий ветерок. Оди стояла, прислонившись к перилам, и смотрела вдаль, на поляну. — Я тоже попала сюда через лозу, — сказала она, не оборачиваясь. — Векна забрал меня. Я думала, это конец. А потом очнулась здесь. И здесь всё было… так хорошо. Уилл подошёл и встал рядом. — Здесь Майк любит меня, — тихо продолжила  Оди. — По-настоящему. Не так, как там, где он вечно думал о чём-то своём. Он нежен и романтичен со мной, ему не все равно на меня. Здесь он всегда рядом. Здесь я не чувствую себя чужой среди других. Здесь я дома. Она повернулась и посмотрела на Уилла. В её глазах больше не было злости — только усталость и какая-то странная вина. — А в твоём идеальном мире для меня места нет? — спросил Уилл. Это был не вопрос — скорее утверждение. Оди отвела взгляд. — В моём идеальном мире… — она запнулась. — В моём идеальном мире ты умер. Ты погиб в Изнанке, когда нам было по двенадцать. И я никогда не знала тебя как брата. Я не привыкла к тебе. Не научилась тебя терпеть. Не злилась на тебя из-за Майка. Не чувствовала этой… неловкости и ревности. Она снова посмотрела на него. —Возможно это ужасно звучит. Но это правда. В моём идеальном мире для тебя места нет. Уилл кивнул. Почему-то эти слова не ранили. Может, потому что он уже привык. Может, потому что в глубине души всегда это знал. — А в моём идеальном мире ты была другой, — сказал он. — Ты меня обнимала. Любила. Говорила, что я тебе нужен. — Он усмехнулся. — Тоже ложь. Оди фыркнула — коротко, почти смешно. — Значит, мы оба застряли в своих мечтах, — сказала она.  — Похоже на то. Они помолчали. Где-то вдалеке пели птицы, ветер шелестел травой. Всё было идеально. Кроме них. — Мы не сможем решить эти проблемы, — наконец сказала Оди. — Все эти… отношения. Всю эту боль. Не здесь. Не сейчас.  — Я знаю, — кивнул Уилл. — Значит, надо выбираться. — Оди повернулась к нему, и в её глазах загорелся знакомый огонёк упрямства. — Надо найти выход из этого места. В реальность. Где мы будем настоящими. Где сможем во всём разобраться по-настоящему. — Согласен, — ответил Уилл. — Но как? Оди посмотрела на дом, на идеальный луг, на идеальное небо. — Не знаю. Но если мы оба здесь настоящие, значит, вместе у нас больше шансов. Она протянула ему руку. Уилл посмотрел на неё, помедлил, потом пожал. — Вместе, — сказал он. И впервые за долгое время Оди и Уилл решили действовать сообща.