Вселенная Гарри Поттера

***

Декабрь вступил в свои права, окутав Хогвартс пушистым снежным одеялом. Замок, обычно суровый и мрачный, с его острыми шпилями и мрачными башнями, преобразился до неузнаваемости: башни укутались белыми шапками, которые искрились на солнце тысячами бриллиантовых огней; зубцы стен обросли сосульками, похожими на стеклянные кинжалы, готовые в любой момент сорваться вниз; окна заиндевели, превратив стёкла в причудливые морозные кружева, за которыми угадывались тёплые, уютные залы. На территории выросли сугробы выше колена, и каждый выход на улицу превращался в испытание — снег набивался в обувь, залетал за шиворот и норовил ослепить, залепив глаза ледяной крупой. Озеро замерзло, покрывшись толстым слоем льда, таким прозрачным и гладким, что в глубине можно было разглядеть медленно шевелящиеся тени — гигантские кальмары, по слухам, впали в спячку на дне, свернувшись клубками на илистом грунте. Близнецы Уизли, Фред и Джордж, уже точили коньки, планируя устроить грандиозный хоккейный матч между факультетами, несмотря на запреты профессоров и угрозы снять с каждого по пятьдесят баллов. Они ходили по замку с загадочным видом и что-то обсуждали шёпотом, поглядывая на замерзшее озеро с хищным блеском в глазах.

***

Класс, как всегда, был полупустым — многие прогуливали уроки Квиррелла, предпочитая проводить время в библиотеке или просто в гостиных, греясь у каминов и играя в взрывные карты. Но близнецы, Гарри и Нотт сидели на своих местах, делая вид, что слушают. На самом деле они обсуждали стратегию на следующий матч по квиддичу, переписываясь короткими записками, которые передавали под партами. Квиррелл в очередной раз заикался и трясся больше обычного. Сегодня он был особенно нервным — тюрбан сидел криво, из-под него выбивались редкие пряди волос, а руки дрожали так, что он рассыпал мел по кафедре, путал названия простейших заклинаний, дважды уронил указку и один раз чуть не свалился с небольшой лестницы, ведущей к доске, зацепившись мантией за перила. Студенты переглядывались и хихикали, кто-то откровенно спал на задней парте, положив голову на сложенные руки. — С-с-сегодня мы п-п-поговорим о в-в-вампирах, — заикаясь, произнёс Квиррелл, поправляя тюрбан дрожащими пальцами. — Оч-ч-чень опасные с-с-создания. Я в-в-встречался с одним в Ч-ч-чёрном лесу... — В Чёрном лесу нет вампиров, — громко шепнула Гермиона, сидевшая через проход от Аарона, и закатила глаза. — Они водятся в Трансильвании. Он всё врёт. — Тсс, — шикнул на неё Рон, которому надоело записывать лекции, и он искал хоть какого-то развлечения. — Дай послушать. Хотя бы интересно, как он будет выкручиваться. Но договорить Квиррелл не успел. В класс влетела сова. Не школьная, важная и степенная, которая всегда приносила почту во время завтрака, а чья-то личная — маленькая, взъерошенная, с дикими глазами и помятым конвертом в клюве, перепачканным чем-то липким и бурым. Она покружила над головами, игнорируя испуганные взмахи рук Квиррелла, который пытался её отогнать, боязливо пригибаясь и прикрывая голову руками, будто сова могла на него напасть. — Кыш! К-к-кыш, п-п-проклятая! — кричал он, размахивая указкой, и его голос срывался на визг. Но сова, видимо, выполнив свою миссию, с явным облегчением бросила письмо прямо на парту Аарона, развернулась и вылетела в окно, которое кто-то забыл закрыть, оставив после себя только несколько выбитых перьев, которые медленно кружились в воздухе. Конверт был дешёвым, мятым, из простой коричневой бумаги, и от него пахло потом и дешёвым виски — запахом, который Аарон узнал бы из тысячи. Это был запах их детства, запах её комнаты, её дыхания, её отчаяния. Запах, въевшийся в стены их старого дома, в их одежду, в их воспоминания, в их кошмары. Аарон узнал почерк сразу — неровные, дрожащие буквы, кляксы там, где рука дрогнула, строчки, ползущие вниз, будто писавший еле держался на ногах, — и побелел так, что Терри Бут, сидевший рядом, испуганно дёрнул его за рукав. — Что там? — шепнула Гермиона, сидевшая через проход и заметившая резкую перемену в лице друга. — Аарон, ты чего? Ты белый как мел. Тебе плохо? — Ничего, — Аарон скомкал письмо и сунул в карман мантии. Руки дрожали, и он спрятал их под парту, чтобы никто не видел. Нить, связывающая с братом, запульсировала тревожно — Эндрю на другом конце замка уже почувствовал его состояние. Почувствовал страх, боль и что-то ещё — что-то, чему не было названия. Что-то древнее и тёмное, что жило в них обоих с самого рождения. Он не стал читать его на уроке. Не мог. Всё оставшееся время он просидел как на иголках, не слыша ни слова из лекции Квиррелла, не замечая, как тот окончательно запутался в заклинаниях и уронил стопку книг с кафедры, рассыпав их по полу с грохотом, от которого подпрыгнули даже спящие на задних партах. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле, и единственное, что удерживало его от паники, — нить, связывающая с Эндрю. Она пульсировала ровно, но Аарон знал: брат уже почувствовал и ждёт. Ждёт, когда можно будет подойти, спросить, защитить, закрыть собой от всего мира.

***

После урока они встретились в коридоре, у гобелена с изображением василиска — их обычного места для срочных разговоров, укромного уголка, где редко кто ходил. Эндрю стоял у стены, прислонившись к холодному камню, и ждал — не двигаясь, не отвлекаясь на проходящих мимо учеников, которые косились на странных близнецов, всегда держащихся вместе и говорящих непонятно о чём. Его лицо было непроницаемо, но Аарон знал: внутри всё кипит, клокочет, готовое выплеснуться наружу. — Что? — спросил он коротко. Это слово вмещало в себя всё: тревогу, готовность защищать, готовность убивать, если потребуется, готовность разделить любую боль. — Письмо, — Аарон протянул ему скомканный конверт, всё ещё хранящий тепло его рук и запах дешёвого алкоголя. — От неё. Эндрю взял письмо, развернул дрожащими пальцами. Его лицо оставалось каменным, но Аарон чувствовал по нити, как внутри брата всё сжалось в тугой, болезненный узел, как сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, больнее, отчаяннее. "Сыночки мои, — писала Тильда нетвердой рукой, буквы прыгали, строчки ползли вниз, и на пергаменте были видны следы от слёз — или от пролитого виски, а может, и того, и другого вместе. — Мама скучает. Мама знает, что вы меня ненавидите. Мама знает, что была чудовищем. Но я ваша мать. Я носила вас под сердцем девять месяцев. Я чувствовала, как вы пинаетесь, как растёте, как становитесь людьми. Я спасала вас в ту ночь, когда убили вашего отца. Я бежала с вами через полмира, через страны, через океаны, через боль. Я держала вас на руках, когда вы плакали, когда болели, когда боялись темноты. Я не умела любить правильно. Меня никто не учил. Меня саму никто не любил. Простите меня. Я схожу с ума без вас. Я хочу умереть. Приезжайте. Просто увидеть. Просто сказать, что я вам не нужна. Я приму. Я всё приму. Только приезжайте. Я буду ждать на вокзале в Кингс-Кроссе на Рождество. Каждый день. С утра до ночи. Если не придёте — брошусь под поезд. Мне всё равно. Я уже умерла. Только тело ещё ходит. Простите. Простите. Простите...". — Она сумасшедшая, — жёстко сказал Эндрю, но руки его дрожали. Пергамент в его пальцах подрагивал мелкой дрожью. — Совсем сумасшедшая. Окончательно и бесповоротно. Слышишь? Крыша поехала окончательно. — Она наша мать, — тихо ответил Аарон. Голос его сел, слова давались с трудом, будто он говорил сквозь вату, сквозь толщу воды. — И она правда нас спасла. Тогда. В ту ночь. — А потом мучила одиннадцать лет. — Эндрю посмотрел на брата, и в его глазах стояла такая боль, что Аарон едва выдержал этот взгляд. Это была не просто боль — это была бездна, в которую они оба боялись заглянуть. — Запирала в подвале, когда мы плакали. Бросала тарелки в стену, когда злилась. Била нас, когда напивалась. Помнишь, как мы прятались под кроватью, когда она приходила с ремнём? Помнишь, как она кричала, что мы проклятие её жизни, что из-за нас она потеряла всё, что мы — наказание за её грехи? Помнишь запах дешёвого виски и её глаза — пустые, мёртвые, как у рыбы на прилавке? — Я знаю. — Аарон закрыл глаза, пытаясь отогнать воспоминания, но они нахлынули, как волна: темнота подвала, запах сырости, собственный плач, который никто не слышал, холод каменного пола, страх, въевшийся в кожу. — Я не прощаю. Я просто... понимаю. Немного. — Что тут понимать? — Эндрю почти кричал, но коридор был пуст — все уже разошлись по гостиным, готовиться к ужину. — Она чудовище! Она сломала нам детство! Она сделала нас такими, какие мы есть — вечно напряжёнными, вечно готовыми к удару, вечно ждущими подвоха! — Она сломленный человек. — Аарон открыл глаза. — Её никто не любил. Её били в детстве. Её предал муж. Её выгнали из семьи. У неё не осталось никого, кроме нас. А мы ушли. — Нас забрали! — Эндрю тряхнул головой, отбрасывая чёлку с лица. — Ваймак прилетел и забрал нас. Она не хотела нас отпускать? Она пыталась нас удержать? Она плакала и умоляла? Или она сидела пьяная в углу и даже не встала, чтобы попрощаться? — Не вставала, — тихо сказал Аарон. — Я помню. Она даже не посмотрела на нас. — Вот именно. — Эндрю спрятал письмо в карман, но его рука всё ещё дрожала. — Что будем делать? Аарон долго молчал. В коридоре было шумно — ученики спешили на следующие уроки, кто-то смеялся, кто-то спорил о квиддиче, но для них двоих время остановилось. Они стояли в своём собственном пузыре, где были только они, письмо и призрак женщины, которая дала им жизнь, а потом пыталась эту жизнь отравить. — Покажем Дамблдору, — наконец сказал Аарон. — Он директор. Он должен знать. — Дамблдор... — Эндрю поморщился. — Ты ему веришь? — Не знаю. — Аарон посмотрел на брата. — Но он единственный, кто может что-то сделать. Если она правда бросится под поезд... — Она не бросится, — перебил Эндрю. — Такие, как она, не бросаются. Они только угрожают. Чтобы привлечь внимание. Чтобы заставить нас чувствовать вину. Чтобы манипулировать. — А если бросится? Эндрю замолчал. В его глазах мелькнуло что-то — страх? Сожаление? Любовь, которую невозможно убить, как бы сильно её ни пытались задушить? Аарон не мог разобрать. Нить пульсировала слишком хаотично. — Тогда мы будем виноваты, — тихо сказал он. — Частично. Внутри себя — будем. — Мы ни в чём не виноваты, — твёрдо ответил Эндрю. Но в его голосе не было уверенности. Не было её совсем.

***

Директор принял их в тот же вечер. Кабинет Дамблдора произвёл на них впечатление — круглый, высокий, полный диковинных приборов, которые тихо жужжали, свистели и выпускали струйки дыма, пахнущего озоном и чем-то древним, магическим, непознаваемым. На полках стояли банки с разноцветными жидкостями, в которых плавало нечто, не поддающееся описанию — то ли органы неизвестных существ, то ли магические артефакты, пульсирующие тусклым светом. Серебряные приборы вращались, издавая мелодичный звон, похожий на перезвон колокольчиков. В углу на золотой жёрдочке дремал феникс — огромная птица с золотыми и красными перьями, которая при их появлении открыла один глаз, посмотрела на них с древней, нечеловеческой мудростью и снова закрыла, спрятав голову под крыло. Портреты бывших директоров на стенах делали вид, что спят, но Аарон заметил, как некоторые из них приоткрывают глаза и перешёптываются между собой, оценивая новых посетителей. Одна старая ведьма в зелёном даже показала пальцем на близнецов и что-то прошептала соседу, который важно кивнул. Дамблдор сидел за огромным столом, заваленным пергаментами и книгами так, что виднелась только его голова и плечи. В его руках дымилась чашка с чем-то золотистым, пахнущим мёдом и лимоном — любимый лимонный чай, как они потом узнали. Очки-половинки сидели на кончике носа, и глаза поверх них смотрели на близнецов с бесконечной мудростью и добротой. По крайней мере, так казалось. — Лимонную дольку? — предложил он, указывая на вазочку с конфетами, стоящую на краю стола. Голос его был мягким, убаюкивающим, как у любимого дедушки, который всегда рад внукам. — Нет, спасибо, — ответили близнецы хором, как делали всегда. — Тогда присаживайтесь. — Дамблдор указал на кресла напротив. — Я ждал вас. — Вы знали о письме? — спросил Эндрю, садясь и не сводя с директора настороженного взгляда. Его руки лежали на подлокотниках, готовые в любой момент сжаться в кулаки. — Знал, что оно придёт. — Дамблдор сложил руки на столе, отставив чашку в сторону. — Ваша мать пишет каждую неделю. Письма перехватываются и уничтожаются — для вашего же спокойствия. Но это я пропустил специально. Вы имеете право знать, что происходит. — Она угрожает убить себя, — тихо сказал Аарон, и его голос дрогнул. Он сжимал подлокотники так, что костяшки побелели. — Пишет, что бросится под поезд, если мы не приедем на Рождество. — Она угрожает этим уже десять лет. — Дамблдор говорил спокойно, без осуждения, просто констатируя факт, будто обсуждал погоду или расписание занятий. — С тех пор, как вы были маленькими. Я навёл справки через Министерство, через магловские службы, через людей, которые наблюдали за ней. Каждый раз, когда она остаётся одна, особенно в праздники, она пишет такие письма. Это крик о помощи, а не реальное намерение. — И вы считаете это нормальным? — резко спросил Эндрю, и в его голосе впервые за весь разговор появились эмоции — гнев, смешанный с отчаянием. — Она пишет, что бросится под поезд, а вы говорите об этом как о погоде? Как о том, что завтра будет дождь? — Я считаю это закономерным. — Дамблдор посмотрел на него поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то... оценивающее? Изучающее? — Ваша мать — не злодейка. Она не монстр. Она сломленная женщина, которая не смогла справиться с тем, что с ней случилось. Её предал муж, которого она любила, возможно, единственный человек, которого она вообще любила. Её отверг мир, в котором она выросла. Её собственная семья выгнала её, когда она забеременела. И единственное, что у неё осталось, — это вы. А вы ушли. — Мы не ушли — нас забрали, — напомнил Эндрю. — Ваймак прилетел на машине и забрал нас. Она не хотела нас отпускать? Она пыталась нас удержать? Она даже не встала с кресла, когда мы уходили. — Да. И это было правильно. — Дамблдор кивнул, и его длинная серебряная борода качнулась, блеснув в свете свечей. — Здесь вы в безопасности. Здесь вы можете учиться, расти, становиться собой. Но для неё это выглядит иначе. Для неё вы — последнее, что у неё было. Последний смысл. Последняя ниточка, связывающая её с жизнью. — И что нам делать? — спросил Аарон, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение, смешанное с жалостью. — Вернуться? Позволить ей снова нас мучить? Позволить ей закончить то, что она начала — сломать нас окончательно? — Нет. — Дамблдор покачал головой, и в его глазах мелькнула грусть. — Вы не должны возвращаться. Вы не обязаны спасать того, кто вас разрушал. У вас есть право на свою жизнь, на своё счастье, на свой путь. Но вы можете... понять. Простить не её — себя. За то, что не можете её спасти. За то, что не обязаны. — Простить себя? — Эндрю усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья — только горечь. — За что? За то, что мы выжили? За то, что не дали ей убить нас окончательно? За то, что не чувствуем к ней любви? — За то, что вы чувствуете вину. — Дамблдор смотрел на них с бесконечным терпением, и его голос звучал мягко, как бархат. — Вина — тяжёлое бремя. Особенно когда её навешивают на тех, кто не виноват. Ваша мать умело манипулирует вами, даже на расстоянии. Это письмо — не любовь. Это контроль. Она хочет, чтобы вы чувствовали себя обязанными. Чтобы вы вернулись. Чтобы вы снова стали её собственностью. Аарон молчал, чувствуя, как слова Дамблдора вязнут в нём, как мёд — сладкие, но липкие, не дающие дышать. В них была правда. Но была ли в них вся правда? — Я наложил на неё охранительные чары, — продолжил Дамблдор. — Она не сможет приблизиться к Хогвартсу. Магия школы отторгает тех, кто хочет причинить вред ученикам. Письма будут перехватываться. Вы больше не получите ни одного. Но это не значит, что она исчезнет. Она будет жить в вашей памяти, в ваших снах, в вашей крови. Это часть вас. Это ваше наследие. От него нельзя отказаться, но можно научиться с ним жить. — Мы знаем, — тихо сказал Аарон. — Мы носим её кольца. — Это хорошо. — Дамблдор посмотрел на их руки, на серебряные ободки с рунами Блэков, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Вы принимаете наследие, но не становитесь его рабами. Это мудро. Не многие в вашем возрасте способны на такую мудрость. — Что нам делать с письмом? — спросил Аарон, доставая из кармана смятый пергамент. Он всё ещё хранил тепло её рук, её дыхания, её отчаяния. — Что хотите. Можете сжечь. Можете сохранить. Можете ответить. — Дамблдор смотрел на них поверх очков, и в его глазах плясали отблески свечей. — Но если ответите — знайте, что это откроет дверь. Она снова начнёт писать. Снова будет надеяться. Снова будет ждать. Вы готовы к этому? — Мы не ответим, — твёрдо сказал Эндрю. — Тогда сожгите. — Дамблдор протянул им пустую чашу, стоявшую на краю стола, — старинную, серебряную, с выгравированными рунами, которые слабо светились в полумраке. — Зелёный огонь — не только для писем из Хогвартса. Он очищает. Он забирает боль. Аарон взял письмо, посмотрел на него в последний раз. Неровные буквы, кляксы, запах дешёвого виски, въевшийся в бумагу, — всё это было частью его детства. Частью боли. Частью его самого. Он бросил письмо в чашу. Оно вспыхнуло изумрудным пламенем — таким же, каким горели письма, которые уничтожала Тильда на их глазах, когда была пьяна и зла. Пламя взметнулось, зашипело, затрещало, и через секунду от письма осталась только горстка пепла, серебристого, будто в нём осталась магия. — Прощай, мама, — прошептал Аарон, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Он быстро смахнул её, надеясь, что никто не заметил. Эндрю ничего не сказал, но Аарон чувствовал — внутри брата тоже что-то сгорело. Может быть, последняя надежда на то, что когда-нибудь всё наладится. Может быть, последний страх перед ней. Может быть, последняя любовь, которая ещё теплилась где-то в глубине души, несмотря ни на что. Они вышли из кабинета молча. Спускались по лестнице, шли по коридорам, и только когда оказались в Выручай-комнате, которая услужливо открылась перед ними, даже не спросив пароля, Аарон рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. Он не плакал — давно разучился, — но тело само сотрясалось от беззвучных рыданий. Эндрю сел рядом и положил руку ему на плечо. Нить между ними пульсировала, передавая тепло, поддержку, силу. — Мы справимся, — тихо сказал Эндрю. — Как всегда. — Я знаю. — Аарон убрал руки от лица. Глаза были красными, но сухими. — Просто... больно. Даже после всего. — Потому что она наша мать. — Эндрю посмотрел на огонь. — Это не вырезать. Это навсегда. — Дамблдор прав? — Не знаю. — Эндрю покачал головой. — Частично — да. Но я не верю, что он сказал нам всё. Он что-то скрывает. — Что? — Не знаю. — Эндрю посмотрел на брата. — Но узнаем.

***

Той ночью Аарон не мог уснуть. Он лежал в кровати, глядя в потолок спальни Когтеврана, где мерцали нарисованные звёзды, и слушал дыхание других мальчиков. Терри Бут посапывал, уткнувшись носом в подушку, Майкл Корнер бормотал во сне какие-то заклинания, Энтони Голдштейн ворочался. Нить пульсировала ровно — Эндрю тоже не спал. Аарон чувствовал его тревогу, его мысли, его боль, как свою собственную. Иногда ему казалось, что они — одно целое, разделённое надвое при рождении, но так и не ставшее до конца отдельным. Он встал, накинул мантию и бесшумно вышел в гостиную. Эндрю уже сидел там, в кресле у камина, глядя на тлеющие угли. — Не спится? — тихо спросил Аарон, садясь рядом. — Думаю, — ответил Эндрю. — О Дамблдоре. — И что ты думаешь? — Он всё знал, — тихо сказал Эндрю, расхаживая по комнате, как зверь в клетке. — Знал, что она пишет. Знал, что она угрожает. И ничего не сделал. Ничего, кроме этих сладких речей про понимание и принятие. — Он сказал, что защитил нас от писем, — слабо возразил Аарон, не отнимая рук от лица. — Он защитил нас от писем. — Эндрю остановился и посмотрел на брата. В его глазах горел холодный огонь. — Но не от неё. Не от того, что она с нами сделала. Ты слышал, что он говорил? «Она сломленная женщина». «Она заслуживает понимания». Он что, оправдывает её? Он что, считает, что мы должны её жалеть? — Он пытался быть мудрым. — Он пытался быть мудрым? — Эндрю усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. — Аарон, он знал, что она нас мучила. Знал, что она пыталась нас заразить, когда болела. Знал, что она запирала нас в подвале. И что? Он дал нам совет «простить себя»? Он смотрел на нас, как на экспонаты в музее. Интересные, редкие, но не живые. Ты видел его глаза? Они... пустые. Добрые, но пустые. Как будто за ними ничего нет, кроме расчёта. Аарон задумался. Вспомнил взгляд Дамблдора — добрый, мудрый, но какой-то... отстранённый. Будто они были не людьми, а частью большой игры. Будто он видел в них не мальчиков с болью, а фигуры на шахматной доске, которые нужно передвигать в нужное время в нужное место. — Ты думаешь, он опасен? — спросил Аарон. — Я думаю, он хитрый. — Эндрю сел в кресло напротив брата. — Очень хитрый. И у него есть свои планы. А мы в этих планах — пешки. — Но он же директор. Он должен защищать учеников. — Он защищает. Но по-своему. — Эндрю покачал головой. — Помнишь, что сказал Грипхук в Гринготтсе? Про кровь Блэков? Про то, что мы — мишень для тех, кто охотится за древней магией? Дамблдор это знает. И он использует это. — Для чего? — Не знаю. — Эндрю посмотрел на огонь. — Но узнаем. Обязательно узнаем. Они долго молчали, глядя на пляшущее пламя. В камине потрескивали дрова, и это был единственный звук в комнате. — Нам нужен кто-то, кому можно доверять, — наконец сказал Аарон. — Кто-то, кто не будет играть в свои игры. Кто-то, кто скажет правду, даже если она неприятная. Кто-то, кто просто будет рядом и не будет врать. — Ваймак, — одновременно сказали они.

***

Дэвид Ваймак был преподавателем по квиддичу и тренером сборной Хогвартса. Они знали его с первого дня — именно он прилетел за ними на остров в летающем «Форде Ангулия», именно он провёл их через Гринготтс и Косую аллею, именно он был рядом, когда мир рухнул и собрался заново. Он был жёстким, прямым и не пытался казаться добрым. И именно это делало его надёжным. Они нашли его на стадионе после вечерней тренировки. Ваймак стоял у трибун, перебирая мётлы, и что-то сосредоточенно записывал в потрёпанный блокнот. При свете факелов его лицо казалось высеченным из камня — резкие черты, глубокие морщины, седина на висках, шрам на левой брови, который он получил много лет назад во время матча с дикими бладжерами. — Молодые люди, — сказал он, увидев их. — Редкие гости. Что-то случилось? — Нам нужно поговорить, — сказал Эндрю. — Не здесь. Ваймак посмотрел на них долгим, оценивающим взглядом, потом кивнул. — Моя комната. Через час. Знаете, где? — Найдём.

***

Час спустя они сидели в небольшой, но уютной комнате Ваймака в преподавательском крыле. На стенах висели постеры с квиддичными командами — «Пушки Педдл», «Торнадо Тутшилла», «Молнии», «Стоунхеджские Соколы». На полках стояли кубки и книги по тактике игры, по истории квиддича, по уходу за мётлами. В углу висела метла — не учебная, а профессиональная, «Молния», судя по изящному изгибу и полированному древку. Пахло кожей, деревом и чем-то ещё, неуловимым — может, просто надёжностью. — Рассказывайте, — коротко сказал Ваймак, садясь в кресло и жестом предлагая им занять места на диване. Он не предлагал чай, не улыбался — просто ждал. Они рассказали всё. Про письмо матери. Про разговор с Дамблдором. Про свои подозрения. Про то, что чувствуют себя пешками в чужой игре. Про холод в глазах директора, который прикрывался добротой. Про сожжённое письмо и пепел, который до сих пор, казалось, остался у них на пальцах. Про страх, что их используют. Ваймак слушал молча, не перебивая, только иногда хмурился и потирал подбородок. Когда они закончили, он долго смотрел в окно, за которым гулял ветер и падал снег, укрывая поле белым покрывалом. — Дамблдор, — наконец сказал он, и в его голосе не было уважения, только спокойная констатация, — великий волшебник. Один из величайших, без сомнения. Он победил Грин-де-Вальда, самого опасного тёмного мага до Волдеморта. Он единственный, кого боится Тот-Кого-Нельзя-Называть. Но великие волшебники редко бывают просто добрыми дедушками, которые раздают конфеты и гладят по головке. — Что вы имеете в виду? — спросил Аарон. — Дамблдор играет в большую игру. — Ваймак повернулся к ним, и в его глазах мелькнула усталость, смешанная с горечью. — Игру против Того-Кого-Нельзя-Называть. И в этой игре он использует всех, кого может. Даже детей. Особенно детей. — Нас? — Эндрю напрягся, его руки сжались в кулаки. — Вас — особенно. — Ваймак подался вперёд, и его голос стал жёстче, почти как приказ. — Вы — Блэки и Миньярды. Древняя кровь, сильная магия, связанные близнецы, что встречается раз в несколько поколений. Вы — редкий экземпляр. Таких, как вы, нет во всей Британии, возможно, во всей Европе. И Дамблдор это знает. — Что ему от нас нужно? — Не знаю точно. — Ваймак покачал головой. — Но я знаю одно: Дамблдор никогда не делает ничего просто так. Каждое его слово, каждый жест, каждая пауза — часть плана. Он рассчитывает на годы вперёд, как шахматист, который видит всю доску. И если он проявил к вам интерес, потратил на вас время, пригласил в свой кабинет — значит, вы ему нужны. — Для чего? — Может быть, как оружие. Может быть, как приманка. Может быть, как щит. — Ваймак усмехнулся, но усмешка вышла горькой, почти болезненной. — Дамблдор умеет находить людям применение. Поверьте, я знаю. — Почему вы нам это говорите? — спросил Эндрю, прищурившись. — Вы же его человек. Вы работаете на него. — Я ничей не человек. — Ваймак посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде была сталь. — Я работаю на школу, на студентов, на себя — но не на Дамблдора. И я не люблю, когда детьми манипулируют. У меня самого были... причины не доверять великим волшебникам. — Какие причины? — спросил Аарон. — Долгая история. — Ваймак отвёл взгляд, и в его глазах мелькнула тень прошлого. — Скажем так, я тоже был фигурой на чьей-то доске. И мне это не понравилось. Я потерял из-за этого слишком много. Друзей. Возможности. Часть себя. — Что нам делать? — спросил Аарон. — Для начала — не доверять никому слепо. — Ваймак подался вперёд, и его голос стал жёстче, почти как приказ. — Дамблдор будет добрым, мудрым, понимающим. Он будет говорить правильные слова. Он будет слушать и кивать, создавая иллюзию заботы. Но за каждым его словом — расчёт. Запомните это. Запишите это в свою память огненными буквами. — Как нам защититься? — Учитесь. Наблюдайте. Думайте своей головой. — Ваймак посмотрел на их кольца, на серебряные ободки с рунами, которые слабо светились в полумраке комнаты. — У вас есть сила. У вас есть связь, которую не разорвать никому. И у вас есть друг друг. Это больше, чем у многих. Гораздо больше. — А вы? — спросил Эндрю. — Вы нам поможете? Ваймак долго молчал, глядя на них. В его глазах мелькнуло что-то — усталость? Сожаление? Решимость? — Я не буду вашим шпионом, — наконец сказал он. — И не буду наушничать Дамблдору. Это не моя война. Но если вам нужен будет совет — приходите. Если будет опасно — предупрежу. Если смогу — защищу. — Почему? — спросил Аарон. — Почему вы нам верите? Почему рискуете? Ваймак усмехнулся, и в этой усмешке впервые появилось что-то тёплое. — Потому что я видел, как вы держались друг за друга в Гринготтсе, когда гоблины смотрели на вас, как на диковинных зверей. Как вы смотрели друг на друга во время ритуала, когда кровь текла по вашим рукам. Как вы отказались разделиться, даже когда вам предлагали отдельные комнаты, отдельные судьбы, отдельную жизнь. — Он покачал головой. — Такое не подделаешь. Такое или есть, или нет. У вас — есть. — Спасибо, — тихо сказал Аарон, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Не за что. — Ваймак встал, давая понять, что разговор окончен. — А теперь идите. Уже поздно. И помните: Дамблдор — не враг. Но и не друг. Он — игрок. А вы — фигуры на его доске. Ваша задача — стать игроками самим. Они вышли из комнаты и долго шли по тёмным коридорам молча. Замок спал, только портреты изредка шептались им вслед, да доспехи тихо позвякивали на сквозняке. — Что думаешь? — спросил Аарон, когда они остановились у входа в гостиную Когтеврана. Пароль уже давно сменили, но портрет Персеваля Прюэтта, толстого монаха в коричневой рясе, узнал их и открыл проход, не спрашивая. — Думаю, мы сделали правильный выбор. — Эндрю посмотрел на брата. — Ваймаку можно верить. Хотя бы потому, что он не притворяется добрым. Он честен в своей грубости. — А Дамблдор? — Дамблдор опасен. — Эндрю помолчал, глядя на огонь в камине гостиной, где ещё сидели несколько старшекурсников, готовящихся к экзаменам. — Очень опасен. Потому что он умный. И потому что все думают, что он добрый. А добрым умным людям верят безоговорочно. — Будем осторожны? — Будем очень осторожны. Они вошли в гостиную и сели у камина, подальше от остальных. Долго сидели молча, глядя на огонь. Нить между ними пульсировала ровно, передавая тепло и спокойствие. Мир, который казался таким простым и волшебным, оказался сложным и опасным. Но у них были друг друг. И этого было достаточно.

***

Той ночью Аарону снилась мать. Она стояла на перроне Кингс-Кросс, в старом пальто, которое помнило лучшие времена, и смотрела на проходящие поезда пустыми глазами. В руках она сжимала два билета — детских, в Хогвартс-экспресс. Билеты были мятые, старые, с выцветшими чернилами. — Я жду, — шептала она. — Я всегда жду. Аарон хотел подойти, но ноги не слушались, будто приросли к полу. Хотел крикнуть, но голос пропал, из горла вырывался только хрип. — Мама, — пытался сказать он, но из горла вырывался только хрип. Поезд приближался. Грохот колёс нарастал, заглушая всё вокруг. Мать шагнула вперёд, прямо на рельсы, не оборачиваясь, не прощаясь... — НЕТ! Аарон проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, простыня прилипла к телу. Рядом сидел Эндрю — бледный, с тёмными кругами под глазами, сжав его руку. — Ты тоже, — сказал он. Не спросил — утвердил. — Она прыгнула, — прошептал Аарон. — Я видел. — Я тоже. — Эндрю сжал его руку. — Но это просто сон. Она жива. Пока. — Надолго ли? — Не знаю. — Эндрю посмотрел в окно, за которым занимался рассвет, окрашивая небо в розовые и золотые тона. — Но это её выбор. Не наш. Они сидели так до утра, держась за руки, и ждали, когда придёт новый день. Нить между ними пульсировала ровно, успокаивающе, напоминая, что они есть друг у друга. Что бы ни случилось, они справятся. Вместе. Как всегда.

***

Утро встретило их хмурым небом и мокрым снегом, который падал крупными хлопьями за окнами башни Когтеврана. Аарон смотрел, как снежинки кружатся в воздухе, цепляются за стёкла и тают, оставляя мокрые дорожки. — Надо идти завтракать, — сказал Эндрю, появляясь в дверях спальни. Он уже был одет, волосы зачёсаны назад, но под глазами залегли тени. — Не хочется. — Надо. — Эндрю подошёл и сел на край кровати. — Гарри будет волноваться. И Нотт. И Рон с Гермионой. Они же чувствуют, что что-то не так. — Ты им рассказал? — Нет. — Эндрю покачал головой. — Это наше. Не их. — Они друзья. — Знаю. — Эндрю помолчал. — Но это слишком личное. Слишком... больное. Не хочу, чтобы они смотрели на нас с жалостью. Аарон кивнул. Он понимал. Жалость была хуже ненависти. От ненависти можно защититься, а жалость разъедает изнутри. В Большом зале было шумно и многолюдно. Гарри махнул им рукой, указывая на свободные места рядом с собой. Рон уже уплетал яичницу, Гермиона читала какую-то книгу, делая пометки на полях. Нотт сидел чуть поодаль, но при их появлении поднял голову и внимательно посмотрел на них. — Всё нормально? — спросил Гарри, когда они сели. — Вы какие-то... бледные. — Нормально, — ответил Аарон, накладывая себе на тарелку тост. — Просто не выспались. — Кошмары? — Гарри понимающе кивнул. — У меня тоже бывают. Особенно после того случая с метлой. — Да, что-то вроде того, — уклончиво ответил Эндрю. Нотт продолжал смотреть на них, и в его взгляде читалось что-то большее, чем простое любопытство. Он словно чувствовал, что близнецы что-то скрывают, но не давил, не спрашивал. Просто сидел и ждал, когда они сами решат рассказать. После завтрака, когда все разошлись на уроки, Нотт догнал их в коридоре. — Вы как? — спросил он без предисловий. — Нормально, правда? — Правда, — ответил Аарон, глядя ему в глаза. — Спасибо, Теодор. Нотт кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. — Если что — я рядом. — Знаем, — ответил Эндрю. И это было правдой. Они знали. Знали, что, несмотря на все тайны, недомолвки и сложности, рядом с ними есть люди, которым не всё равно. Гарри, Рон, Гермиона, Нотт, Ваймак — каждый по-своему, но они были опорой. И это давало силы идти дальше. Даже когда прошлое тянуло назад, цеплялось за ноги холодными пальцами и шептало: «Вернись». Новый день наступил. И они были готовы встретить его. Вместе.

***

Атмосфера внутри замка оставалась напряжённой. После матча, едва не закончившегося трагедией, Гарри стал настоящей звездой. К нему подходили на переменах, просили автографы, приглашали посидеть за своим столом. Даже слизеринцы, хоть и кривились, но при встрече смотрели на него с невольным уважением — всё-таки поймать снитч, когда метла пытается тебя убить, это не каждому дано. Однако сам Гарри чувствовал себя неуютно от всеобщего внимания и старался проводить время в компании близнецов и Нотта, где можно было быть просто собой, а не легендой. — Опять пялятся, — буркнул он за завтраком, когда компания второкурсников с Пуффендуя чуть ли не носом влезла в его тарелку, разглядывая шрам. Они шептались, тыкали пальцами и делали вид, что просто проходят мимо, но их заинтересованные взгляды говорили сами за себя. — Привыкай, — усмехнулся Аарон, намазывая тост маслом. — Теперь ты не просто Мальчик-Который-Выжил, а ещё и Мальчик-Который-Летает. И Мальчик-Который-Почти-Разбился-Но-Чудом-Выжил. Это добавляет очков популярности. — Мальчик-Который-Чуть-Не-Сломал-Шею, — мрачно поправил Гарри, отодвигая тарелку. Аппетита не было. — Я до сих пор не понимаю, как я поймал этот снитч. Метла меня убить пыталась, я уже чувствовал, как руки соскальзывают, ветер в ушах свистит, земля всё ближе — и вдруг рука сама схватила что-то. Будто не я, а кто-то другой за меня это сделал. — Интуиция, — сказал Эндрю, не отрываясь от книги по тёмным существам, которую он стащил в Запретной секции. На обложке было изображение какого-то жуткого создания с множеством глаз и щупалец. — Или твой хваленый талант ловца. Или и то, и другое. Ты не думал — ты просто сделал. Так работают инстинкты выживания. Нотт, сидевший напротив, задумчиво помешивал какао. Он выглядел бледнее обычного — последние дни его мучили кошмары, но он не рассказывал о них даже близнецам. Только иногда вздрагивал во сне и просыпался с криком, но наутро отмалчивался. — Я всё думаю о Квиррелле, — тихо сказал он, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что их подслушают. — После матча он неделю не появлялся в Большом зале. Говорят, болел. А когда вышел — стал ещё бледнее обычного и заикается сильнее. Иногда мне кажется, что он вообще не заикается, а просто... притворяется. Или не может говорить иначе, потому что... — Потому что? — переспросил Рон, набивая рот яичницей. — Потому что у него во рту не один язык, — мрачно пошутил Эндрю, но никто не засмеялся. Шутка оказалась слишком близка к правде. — Или притворяется ещё лучше, — хмыкнул Рон, проглатывая яйцо. — Слушайте, а может, нам самим сходить на третий этаж? Ну, проверить, что там? Разведать обстановку? — Рональд Уизли! — Гермиона аж поперхнулась тыквенным соком, закашлялась и покраснела. — Ты сошел с ума? Там же пёс! Любой ценой! Если Дамблдор спрятал там камень, значит, туда нельзя соваться без разрешения! Это опасно! — Но если Квиррелл пытается его украсть, мы должны его опередить! — возразил Рон, размахивая вилкой. — Или хотя бы узнать, как выглядит этот камень, чтобы понять, когда его украдут! Не сидеть же сложа руки и не ждать, пока Волдеморт вернётся! — Рон прав, — неожиданно поддержал Гарри. — Сидеть и ждать — глупо. Мы должны знать, с чем имеем дело. Если Волдеморт действительно за этим камнем охотится, мы не можем просто сделать вид, что ничего не происходит. Аарон переглянулся с братом. Эндрю едва заметно кивнул. В их взгляде читалось полное понимание — они тоже чувствовали, что надвигается что-то опасное. Нить между ними пульсировала тревожно, предупреждая о грядущей беде. — Хорошо, — сказал Аарон. — Но сначала — информация. Нам нужно узнать про камень всё. Гермиона, ты можешь покопаться в библиотеке? — Я уже начала, — призналась Гермиона, поправляя очки. — Но информации почти нет. Философский камень — это легенда. Считается, что его создал Николас Фламель, но про него тоже ничего не известно. Только имя, и всё. — Фламель? — переспросил Гарри, нахмурившись. — Я где-то слышал это имя. Кажется, на какой-то старой карточке из коллекции шоколадных лягушек. Там была куча имён всяких известных волшебников. — В «Современной истории магии» есть сноска, — кивнула Гермиона. — Но только имя. Ни дат, ни фактов, ни описаний. Словно его специально вычеркнули из истории. — Значит, будем искать дальше, — подвёл итог Эндрю. — А пока — следим за Квирреллом. Рано или поздно он ошибётся.

***

Слежка оказалась делом скучным, холодным и, на первый взгляд, бесполезным. Квиррелл вёл себя как образцовый профессор-трус. На своих уроках он заикался, трясся, ронял книги и позволял студентам делать всё, что угодно — лишь бы не подходить к нему близко. Гарри, Аарон и Эндрю по очереди дежурили возле его кабинета, прячась за статуями и в нишах, кутаясь в мантию-невидимку, но ничего подозрительного не замечали. Профессор либо сидел взаперти, не выходя даже на ужин, либо ходил в Большой зал, либо, что случалось чаще всего, бродил по замку с таким видом, будто искал спасения от невидимых врагов, заглядывая в каждый угол и вздрагивая от каждого звука. — Либо он гениальный актёр, либо мы ошибаемся, — устало сказал Аарон после очередной ночи, проведённой в холодном коридоре под мантией-невидимкой. Гарри уговорил близнецов Уизли дать её на время, пообещав вернуть через неделю, но Фред только усмехнулся: «Пользуйтесь, мы всё равно её украли у отца, он и не заметит». — Я уже закоченел. Если я ещё хоть раз увижу этот коридор во сне, я закричу. — Не ошибаемся, — Эндрю потёр замёрзшие руки, дыхание вырывалось облачками пара. — Слишком много совпадений. Слишком странное поведение. И этот запах... Я вчера прошёл мимо него в коридоре, и чеснок перебивал что-то другое. Что-то гнилое. Сладковато-тошнотворное. — Может, у него проблемы с зубами? — предположил Гарри без особой надежды. — Или желудок? Может, он чеснок жуёт, чтобы убить бактерии? — У проблем с зубами другой запах, — отрезал Эндрю. — Это пахнет смертью. Разложением. Трупами. Я знаю этот запах. Аарон посмотрел на брата. Эндрю никогда не рассказывал, что именно они пережили до Хогвартса, кроме того, что было в приюте. Но иногда прорывались такие фразы, от которых становилось не по себе. Аарон знал, что брат видел смерть — может быть, не одну. И доверял его чутью. — Ладно, — сказал Гарри, решительно вставая и сбрасывая с себя плед, которым они укрывались в Выручай-комнате. — Если мы ничего не узнаем здесь, надо искать в другом месте. Я хочу посмотреть на этого пса. — Гарри! — ахнула Гермиона, которая как раз вошла в Выручай-комнату с книгой под мышкой и стопкой пергаментов. — Ты обещал не делать глупостей! — Я обещал не лезть в драку, — поправил Гарри. — А посмотреть — это не драка. Просто разведка. Разведка — это не глупость, это стратегия. — Я с тобой, — встал Аарон. — И я, — кивнул Эндрю. — Вы все сумасшедшие, — вздохнула Гермиона, но книгу отложила. В её глазах появилось то самое выражение, которое бывало перед особо сложными экзаменами — решимость, смешанная со страхом и азартом. — Ладно. Но я иду с вами. Кто-то же должен вас остановить, если вы решите погладить трёхголовую собаку или залезть к ней в пасть за косточкой. Без меня вы точно погибнете.

***

Ночью, когда замок погрузился в тишину, нарушаемую только завыванием ветра за окнами да редкими шагами Филча, который обходил коридоры в поисках нарушителей, четвёрка выбралась из гостиной. Мантия-невидимка была великовата для четверых, но они прижимались друг к другу, стараясь дышать в такт и не наступать друг другу на ноги. Путь до третьего этажа показался вечностью. Каждый скрип половицы, каждый шорох заставлял сердца замирать. Но Филч, по счастью, был занят где-то в подземельях — может быть, опять ловил Пивза, который устроил потоп в туалетах, затопив несколько кабинок. Третий этаж встретил их зловещей тишиной. Дверь в запретный коридор была приоткрыта. Тяжёлая дубовая створка с массивной ручкой в виде львиной головы чуть заметно покачивалась от сквозняка, издавая едва слышный скрип. — Странно, — шепнула Гермиона. — Дамблдор бы не оставил её открытой. Он слишком осторожен. Это же философский камень! — Значит, кто-то уже здесь, — ответил Эндрю, и его голос звучал так, будто он ожидал этого. — Или был здесь недавно. Они осторожно вошли. В коридоре горели факелы, отбрасывая пляшущие, неровные тени, которые метались по стенам, создавая иллюзию движения. В конце коридора виднелась массивная дверь с тяжёлым засовом, перевитая толстыми цепями. — Пёс там, — кивнул Аарон, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. И тут они услышали музыку. Тихая, печальная, почти колыбельная мелодия лилась из-за двери. Кто-то играл на арфе — нежно, завораживающе, с таким мастерством, что хотелось закрыть глаза и провалиться в сон. — Это чтобы усыпить пса, — догадалась Гермиона. — Как в легендах про Орфея, который усыпил Цербера своей музыкой. — Значит, Квиррелл там, — Гарри сжал кулаки. В его глазах загорелся холодный огонь. — Надо открыть дверь. — Ты с ума сошёл? — зашипел Рон, который тоже увязался за ними, несмотря на протесты Гермионы. — Если он там, он нас увидит! — Не увидит, — Эндрю показал на мантию. — Мы под прикрытием. Главное — не шуметь. Они подкрались к двери. Гарри осторожно приоткрыл её — ровно настолько, чтобы можно было заглянуть внутрь, не создавая лишнего шума. Зрелище открылось жутковатое и одновременно завораживающее. Огромный трёхголовый пёс, размером с небольшого слона, лежал на полу и мирно похрапывал, пуская слюни, которые образовывали на каменном полу целые лужицы. Все три головы были повёрнуты в разные стороны, но глаза закрыты, носы подёргивались во сне. Рядом с ним, прислонившись к стене, стояла арфа — она играла сама собой, зачарованная, и струны её мягко светились в полумраке. — Смотрите, — шепнул Аарон, указывая в центр комнаты. Люк в полу, который охранял пёс, был открыт. Тяжёлая крышка откинута, и из отверстия тянуло сыростью и холодом. — Он спустился, — выдохнул Гарри. — Квиррелл уже там. — Что будем делать? — спросил Рон. Голос его дрожал, но в нём чувствовалась решимость. — Ждать, — ответил Эндрю. — Если он вернётся, мы увидим, с чем. И узнаем, дошёл ли он до камня. Они ждали. Минуты тянулись бесконечно долго, каждая — как час. Пёс всхрапывал и дёргал лапами во сне, иногда поскуливая. Арфа играла одну и ту же печальную мелодию, и казалось, что она никогда не кончится. Наконец из люка показалась голова в тюрбане. Квиррелл вылез наружу, тяжело дыша, весь в пыли и паутине. Лицо у него было злое, разочарованное, почти бешеное. Он сплюнул на пол какую-то дрянь, поправил тюрбан дрожащими руками и, даже не взглянув на пса, направился к выходу, бормоча что-то себе под нос. Когда дверь за ним закрылась и шаги затихли в коридоре, Гарри выдохнул. Воздух вырвался из лёгких со свистом. — Не достал, — сказал он. — Камень всё ещё там. — Но он знает, что там внизу, — заметил Аарон. — И будет пробовать снова. Надо узнать, какие ловушки стоят дальше. — Как? — спросила Гермиона. — Спуститься и посмотреть, — ответил Гарри. — СЕЙЧАС?! — Гермиона едва не закричала, но вовремя прикрыла рот рукой. — А почему нет? — Гарри посмотрел на люк. — Квиррелл только что вышел. Пёс спит. Арфа играет. У нас есть мантия. Лучшего момента не будет. — Он прав, — неожиданно поддержал Эндрю. — Мы должны знать. Чтобы быть готовыми. Информация — это оружие. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но потом закрыла. В глазах у неё появилось то самое выражение, которое бывало перед особо сложными экзаменами — решимость смешанная со страхом. — Ладно, — сказала она. — Но если мы погибнем, я вам этого не прощу.

***

Люк вёл в тёмный, сырой проход. Они спускались по скользким каменным ступеням, прижимаясь друг к другу под мантией. Внизу пахло сыростью и чем-то сладковато-приторным, тошнотворным, отчего начало мутить. — Что это? — шепнул Рон, зажимая нос. — Сдохло что-то? — Не знаю, — ответила Гермиона. — Но запах знакомый... Как будто... Она не договорила. Они вышли в просторную пещеру, и свет факелов, зажжённых Аароном, выхватил из темноты нечто невероятное, почти немыслимое. Гигантское растение, сплетённое из толстых, как корабельные канаты, лиан, занимало всё пространство пещеры. Оно шевелилось, пульсировало, дышало, и время от времени одна из лиан тянулась к стене, будто ища добычу, ощупывая воздух слепыми отростками. — Дьявольские силки, — выдохнула Гермиона. — Это дьявольские силки! Они душат всё, что движется! Одно прикосновение — и они затянутся вокруг горла! — Как нам пройти? — спросил Гарри, невольно отступая на шаг. — Нужен свет, — вспомнила Гермиона, лихорадочно перебирая в памяти всё, что читала о магических растениях. — Они боятся света! И тепло! Аарон, дай факел! Аарон протянул факел, и Гермиона, сглотнув, шагнула к растению. Лианы зашипели, завозились и отпрянули, открывая узкий, извилистый проход в центре. — Быстро! — крикнула она. — И не прикасайтесь к ним! Один неверный шаг — и мы пропали! Они пробежали по проходу гуськом, стараясь не задеть извивающиеся стебли, которые тянулись к ним, но отскакивали от света факелов. В конце пещеры оказалась ещё одна дверь, за которой начинался коридор, усеянный ключами — сотнями, тысячами ключей, всех форм и размеров, которые летали под потолком, сверкая в свете факелов, как стая безумных птиц. — А это что за ловушка? — спросил Рон, задрав голову. Ключи метались, сталкивались, звенели, создавая невообразимый шум. — Смотрите, — Гарри указал на дверь в конце коридора. — Там замок. И нужен ключ. Но какой? — Тот, который подходит, — философски заметил Эндрю. — Но как его найти среди сотни? — Тот, который выглядит старым, — сказал Аарон, вглядываясь в летающие ключи. — И который отличается от других. Смотрите, у некоторых есть крылья, как у птиц. Наверное, они сами летают. Значит, ключ должен быть с крыльями. — Но у нас нет мётел, — расстроилась Гермиона. — Как мы до них достанем? — У Гарри есть, — напомнил Эндрю. — И он умеет летать. Гарри кивнул. Он скинул мантию, сбегал вверх по лестнице за метлой, которую спрятал в нише у входа, и через минуту уже парил под потолком, высматривая ключ. Это было похоже на ловлю снитча, только опаснее — один неверный ключ, и он мог провалить всё, разбудить пса или навлечь на них другие беды. Минуты тянулись. Ключи метались, уворачивались, но Гарри был быстрее. Он нырял за ними, кружил, делал мёртвые петли, и наконец схватил старый, потёртый ключ с надломленным крылом — он был меньше других, тусклее, но в нём чувствовалось что-то особенное. Замок щёлкнул, дверь открылась. За ней была огромная шахматная комната. Гигантские фигуры, выше человеческого роста, застыли на чёрно-белых клетках, готовые к бою. Они были вырезаны из чёрного и белого мрамора, с зловещими пустыми глазницами. — Шахматы, — сказал Рон, и в его голосе послышалось волнение, смешанное с азартом. — Настоящие магические шахматы. Чтобы пройти, надо сыграть партию. — Ты умеешь? — спросила Гермиона. — Я играю с детства, — гордо ответил Рон. — Близнецы меня научили. Если мы сыграем по-настоящему, фигуры будут убивать друг друга. И нас, если ошибёмся. — Значит, играем, — решительно сказал Гарри. — Рон, ты командуешь. Рон побледнел, но кивнул. Они расставились на доске — Рон вместо коня, Гарри вместо слона, Аарон вместо ладьи, Эндрю вместо пешки, Гермиона вместо ферзя. Игра началась. Это было страшно. Фигуры двигались сами, с грохотом разбивая друг друга. Когда белую пешку срубили, она разлетелась на куски, и Гермиона вскрикнула, зажмурившись. Когда чёрный слон напал на Аарона, замахнувшись тяжёлой каменной рукой, Эндрю, не раздумывая, бросился вперёд и принял удар на себя — его фигура разбилась вдребезги, а сам он отлетел к стене и затих, сползая на пол. — ЭНДРЮ! — закричал Аарон, рванув к брату, забыв об игре. — Играй! — прохрипел Эндрю, открывая мутные глаза. Он был бледен, губы дрожали, но в глазах горел огонь. — Играй, я в порядке. Добей их. Рон, сжав зубы до скрежета, пожертвовал себя, чтобы Гарри мог поставить мат. Когда чёрный король рухнул, разлетевшись на тысячу осколков, белые фигуры расступились, открывая проход дальше. — Рон! — Гермиона бросилась к нему. Рон лежал на полу, оглушённый, с разбитой губой, но живой. — Идите, — прошептал он. — Я догоню. Только... не умирайте там. Оставив Рона и Эндрю, Гарри, Аарон и Гермиона пошли дальше.

***

Следующая комната была пуста. Только по центру стояло огромное, до самого потолка, роскошное зеркало в золотой раме, украшенной затейливой резьбой. От него исходило мягкое, завораживающее сияние. — Что это? — спросил Аарон, чувствуя, как от этого зеркала веет чем-то древним и опасным. — Зеркало... — Гарри шагнул к нему и замер. Его лицо отразилось в стекле, но рядом с ним стояли не Аарон и Гермиона, а толпа людей. Мужчина с взлохмаченными чёрными волосами, в очках, женщина с ярко-зелёными глазами, как у Гарри, улыбающаяся, старики, дети... Они махали ему, улыбались, тянули руки. — Гарри? — позвала Гермиона. — Ты чего? Ты побелел. — Я вижу свою семью, — тихо сказал Гарри, и голос его дрогнул. — Родителей. Бабушек, дедушек. Они... они улыбаются мне. Мама такая красивая. И глаза у неё, как у меня. Гермиона подошла к зеркалу и ахнула. Она увидела себя в мантии магистра, с кучей наград на груди, с «Ежедневным пророком» в руках, где на первой странице была её фотография. А рядом — своих родителей, которые гордились ею, обнимали её, плакали от счастья. Аарон шагнул к зеркалу последним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он увидел себя и Эндрю — взрослых, сильных, стоящих на вершине какой-то горы, над облаками. Рядом не было никого, только они двое, и ветер развевал их волосы. А в небе огненными буквами было написано: «Вместе навсегда». — Это зеркало показывает самое сокровенное желание, — догадалась Гермиона, с трудом отрываясь от видения. — Я читала о нём. Оно опасно. Люди могут забыть обо всём, глядя в него. Сидеть перед ним днями, неделями, пока не умрут от голода и жажды. — Тогда зачем оно здесь? — спросил Аарон. — Чтобы охранять камень, — ответил Гарри. Он вдруг опустил руку в карман и вытащил что-то маленькое и красное, пульсирующее тусклым светом. — Он у меня. — Что?! — ахнули Аарон и Гермиона в один голос. — Я не знаю как, — Гарри смотрел на камень в своей ладони, чувствуя его тепло. — Я просто подошёл к зеркалу, посмотрел на семью, а потом подумал: «Как бы я хотел, чтобы Квиррелл не достал этот камень». И он... появился. У меня в кармане. Будто сам туда перепрыгнул. — Зеркало переместило его к тебе, — прошептала Гермиона, и глаза её расширились от понимания. — Потому что ты хотел его не для себя, не для богатства или власти, а чтобы защитить. Ты достоин. Ты единственный, кто может взять камень, не используя его во зло. — Или потому что Волдеморт хочет его для себя, — мрачно сказал Аарон. — А зеркало даёт камень только тем, кто не хочет его использовать. Кто не ищет выгоды. — Надо уходить, — решил Гарри, пряча камень поглубже в карман. — И спрятать его там, где Квиррелл не найдёт. Они развернулись и побежали назад. Рон и Эндрю уже пришли в себя и ждали у входа в шахматную комнату, опираясь друг на друга. Нотт стоял рядом, бледный, но держался молодцом. — Нашли? — спросил Эндрю, увидев лицо брата. По нити уже всё понял, но хотел услышать. — Нашли, — кивнул Аарон. — И теперь надо решить, что с ним делать.

***

На следующий день Гарри, несмотря на протесты друзей, пошёл к Дамблдору. Директор сидел в своём кабинете, заваленном серебряными приборами, которые тихо жужжали и вращались, и кормил Фоукса, своего феникса, печеньем. Феникс клевал крошки с ладони и довольно щурил золотые глаза. Увидев Гарри, он издал тихий мелодичный звук, похожий на звон колокольчика. — А, Гарри. — Дамблдор улыбнулся, и его длинная серебряная борода качнулась. — Я ждал тебя. Садись, пожалуйста. Лимонную дольку? — Нет, спасибо, — Гарри сел в кресло напротив, чувствуя себя неуютно под взглядом портретов бывших директоров, которые делали вид, что спят, но явно подглядывали. — Ждали? — переспросил Гарри. — Вы знали, что я приду? — Конечно. Зеркало Еиналеж не просто так оказалось в той комнате. Я знал, что рано или поздно кто-то из достойных найдёт камень. И я знал, что этим достойным будешь ты. Гарри вытащил камень из кармана и положил на стол. Камень тускло мерцал в свете свечей, переливаясь красноватыми отблесками. — Я не хочу его. Он мне не нужен. Просто... Квиррелл пытается его украсть. И за Квирреллом стоит... — он запнулся, не решаясь произнести имя. — Волдеморт, — спокойно сказал Дамблдор, и имя это прозвучало в тишине кабинета как удар грома. — Да, я знаю. Он прицепился к Квирреллу, как паразит. Питается его силами, живёт на его затылке под этим нелепым тюрбаном. Но Квиррелл не знает, что камень уже не в зеркале. Он ищет там, где его нет. — А где он теперь? — спросил Гарри. — Скоро будет в надёжном месте, — Дамблдор убрал камень в ящик стола, который заперся с мягким щелчком. — А ты, Гарри, молодец. Ты проявил не только храбрость, но и мудрость. И друзья у тебя хорошие. — Близнецы? — спросил Гарри. — Аарон и Эндрю? — Они особенные. — Дамблдор посмотрел на Гарри поверх очков. — Я чувствую в них силу. Не ту, что у тебя, но не менее важную. Они — опора. Для тебя, друг для друга. Такая связь, как у них, — редкость. Береги их. Гарри кивнул. — Что будет с Квирреллом? — Он сам решит свою судьбу, — загадочно ответил Дамблдор. — Но Волдеморт... он не оставит попыток вернуться. Ты должен быть готов. — Я готов, — твёрдо сказал Гарри. Выходя из кабинета, он чувствовал себя странно — легко и тяжело одновременно. Камень был в безопасности. Друзья живы. Враг отступил. Но что-то подсказывало ему: это только начало. Самый первый шаг на долгом, опасном пути.

***

Рождественский пир в Хогвартсе в тот год превзошёл сам себя. Когда ученики и преподаватели вошли в Большой зал, у них перехватило дыхание. Обычно строгий и величественный, сейчас он напоминал чертог снежной королевы, но тёплый и живой. Двенадцать огромных елей, словно по мановению волшебной палочки, были сняты с корнем и теперь грациозно парили под зачарованным потолком, который сегодня отражал тихое звёздное небо и мягкое северное сияние. Деревья медленно вращались, и с их пушистых лап сыпался не тающий серебристый снег, который, долетая до столов, с лёгким звоном превращался в съедобные сахарные звёздочки. В центре главного стола, на массивном золотом блюде, возвышался гигантский рождественский пудинг высотой в двенадцать футов. Он был похож на многоярусный торт, покрытый сугробами взбитых сливок, и каждые несколько минут из его недр вылетали маленькие шоколадные трюфели, которые разносили по залу проворные живые снеговики.

***

Близнецы выбрали необычное место. Вместо привычного стола Гриффиндора они устроились за сине-бронзовыми столами Когтеврана, рядом с Гарри, Роном и Гермионой. Аарон заметил, как Рон неловко тянется за жареной картошкой — его правая рука всё ещё была на перевязи, а на голове виднелась повязка. — Ну как ты, шахматный чемпион? — спросил Аарон, протягивая ему блюдо с картофелем. — Ещё не разучился жевать одной левой? — Я теперь вообще левша, — усмехнулся Рон, ловко орудуя вилкой. — Макгонагалл сказала, это судьба. Видимо, в следующей партии я пожертвую правую руку, чтобы выиграть королеву. Кстати, Гарри, должок за тобой. Мой конь был великолепен. Гарри, который уплетал индейку за обе щеки, смущённо улыбнулся: — Я поставлю тебе памятник. Прямо в гостиной. Из золотых галеонов. — Лучше отдай их мне, — вмешался в разговор подошедший Драко Малфой. Он был в безупречной мантии с серебристой оторочкой, но в его взгляде не было привычной язвительности, скорее усталое любопытство. — Из твоих галеонов, Поттер, даже носок не выйдет. Видел я твой сейф. Слишком много пергамента и старых носков. К удивлению многих, Гарри не огрызнулся, а лишь хмыкнул: — Зато у меня есть друзья, Малфой. А у тебя только Крэбб и Гойл, которые сейчас умяли половину пудинга. Драко скривил губы, но промолчал и отошёл к своему столу. Гермиона и эльфы Гермиона, как обычно, сидела с блокнотом. Она машинально зарисовывала узоры из снежинок на скатерти, когда Рон неосторожно обмолвился об эльфах. — Домашние эльфы? — её вилка замерла на полпути ко рту. Глаза за толстыми стёклами очков расширились до размеров блюдец. — Рональд Уизли, ты хочешь сказать, что в Хогвартсе всё это время работали разумные существа, а мы даже не знаем, в каких условиях они содержатся? — Она вскочила, и чернильница опрокинулась, залив её конспект по зельям фиолетовой лужей. — Да сядь ты! — Рон схватил её за рукав. — Им нравится! Это у них в крови. Добби, например, был счастлив получить носок. — Носок — это не зарплата, и не выходные, и не медицинская страховка! — пылко возразила Гермиона, но всё же опустилась на скамью, машинально промокая лужу салфеткой. — Я обязательно поговорю с Дамблдором. И название уже придумала: Г.А.В.Н.Э. — Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов. — Звучит как кваканье, — прыснул Рон, за что тут же получил тычок под ребра здоровой рукой. — А мне нравится, — неожиданно поддержал её Аарон. — «Гавнэ» — запоминается. Эльфы точно не забудут. Эндрю, сидевший рядом, лишь покачал головой и незаметно поправил съехавший воротник мантии Аарона — тот вечно забывал следить за одеждой. Брат даже не заметил, слишком увлёкшись спором.

***

Едва десерт был съеден, Фред и Джордж Уизли взмахнули палочками, и из их рукавов вырвались фейерверки. Заиграла музыка — невидимый оркестр заиграл плавную вальсирующую мелодию. — Эй, танцы! — Фред схватил Анджелину Джонсон за руку и увлёк в центр зала, где пары уже кружились под падающим снегом. Аарон галантно поклонился Гермионе: — Мисс Грейнджер, не желаете ли проверить теорию относительности движения на практике? Гермиона, всё ещё сердитая на Рона, улыбнулась и приняла руку. Они закружились в танце — Гермиона двигалась немного скованно, считая про себя шаги, а Аарон легко вёл её, улыбаясь её сосредоточенному выражению лица. — Расслабься, Гермиона, это не экзамен, — шепнул он. — Я не умею расслабляться, когда мои ноги делают что-то новое, — честно призналась она, но всё же позволила себе улыбнуться шире. Танец закончился, и Аарон галантно поцеловал её руку: — Благодарю за честь. Гермиона фыркнула, но покраснела и поспешила к столу, где её уже поджидал Терри Бут с расспросами о свойствах лунного камня. Аарон же, вместо того чтобы искать новую партнёршу, оглядел зал в поисках брата. Эндрю стоял у колонны, как обычно, наблюдая за танцующими с лёгкой улыбкой. Аарон направился к нему, лавируя между парами. — Опять прячешься? — Аарон остановился рядом, чуть запыхавшись после танца. — Наблюдаю, — поправил Эндрю. — Ты хорошо танцуешь. — Спасибо. — Аарон помялся. — Эндрю... пошли со мной. — Куда? — Танцевать. — Аарон протянул руку. — Один танец. Эндрю удивлённо поднял бровь: — Я не умею, Аарон. Ты же знаешь. — Я научу. — Ты младше. — И что? — Аарон упрямо мотнул головой. — Ты всегда меня всему учил. Дай я тебя хоть чему-то научу. Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. Потом, вздохнув, взял протянутую руку. — Только не смейся, — предупредил он. — Ни за что. Они вышли в круг, и Аарон, встав в позицию, вдруг понял, что не знает, что делать дальше. Эндрю терпеливо ждал. — Так... — Аарон неуверенно положил руку брату на талию. — Наверное, надо... — Ты ведущий, — напомнил Эндрю с лёгкой усмешкой. — Вот и веди. — Легко сказать, — пробормотал Аарон. Он сделал шаг, Эндрю послушно шагнул следом, и они тут же запутались в ногах. — Прости! — Аарон покраснел. — Ничего, — Эндрю покачал головой. — Давай ещё раз. Они попробовали снова. Аарон сосредоточенно считал про себя, пытаясь вспомнить, как двигался с Гермионой. Но с Гермионой всё было просто — она сама не умела танцевать, и он чувствовал себя уверенно. А сейчас, ведя старшего брата, он вдруг осознал, как это ответственно. — Расслабься, — тихо сказал Эндрю, словно прочитав его мысли. — Я не сломаюсь. — Я боюсь тебе на ноги наступить. — Уже наступил. Два раза. Я жив. Аарон не выдержал и рассмеялся. Напряжение отпустило. Они закружились медленно, неуклюже, то и дело сбиваясь с ритма, но уже не обращая на это внимания. — Ты ведёшь, — заметил Эндрю. — Стараюсь. — Получается. Аарон поднял глаза и встретил спокойный, тёплый взгляд брата. Эндрю улыбался — той самой редкой улыбкой, которая появлялась лишь в самые важные моменты. — Спасибо, что согласился, — тихо сказал Аарон. — Спасибо, что позвал. Они танцевали, и со стороны это выглядело немного странно — два брата в центре зала, младший неуклюже ведёт старшего. Но никто не смеялся. Наоборот, всё больше взглядов обращалось в их сторону с тёплым удивлением. Луна Лавгуд, проплывая мимо со своим странным танцем, улыбнулась им и помахала рукой. Полумна, танцующая с Джинни Уизли, одобрительно кивнула. Даже профессор Флитвик, наблюдавший за учениками с возвышения, прослезился и что-то быстро записал в блокнотик. Теодор Нотт, проходя мимо с Падмой Патил, на мгновение замер, увидев их, и вдруг улыбнулся — не криво и язвительно, а почти по-доброму. Падма шепнула ему что-то на ухо, и они закружились дальше. Когда музыка стихла, братья остановились. Аарон всё ещё держал руку на талии Эндрю, тяжело дыша. — Ты молодец, — сказал Эндрю. — Я наступил тебе раз пять, — выдохнул Аарон. — Я не считал. Они стояли посреди зала, под падающим сахарным снегом, и золотистые искры от фейерверков отражались в их глазах.

***

После танца братья вернулись к своей колонне. Эндрю протянул Аарону кубок с тыквенным соком. — Ты хорошо вёл, — сказал он. — Правда? — Аарон всё ещё сомневался. — Правда. — Эндрю помолчал. — Ты вообще молодец сегодня. И с шахматами, и с... этим. — Спасибо. — Аарон отпил сок. — Как плечо? Не врёт твоя целительская магия? — Терпимо, — Эндрю потёр плечо. Там, под мантией, всё ещё горел след от тёмного проклятия, но боль утихала. — Главное, что все живы. В зале стало тише. Фейерверки превратились в мерцающие золотые рыбки, которые плавали под самым потолком, оставляя за собой светящиеся следы. Большая часть учеников разошлась по гостиным. — Как думаешь, — тихо спросил Аарон, глядя, как последние пары покидают зал, — что покажет зеркало в следующий раз? Когда мы станем старше? Эндрю задумался. Он представил себе идеальную картинку: не просто маму и папу, стоящих за их спинами. Он увидел что-то другое. Себя и Аарона, уже взрослых, стоящих на страже чего-то важного. Может быть, у шахматной доски, где на кону стоит судьба всего мира. А может, просто сидящих в уютной комнате с камином, окружённых детьми. И танцующих вместе, как сегодня. Только теперь Аарон ведёт уверенно, без запинки. — Не знаю, — ответил он честно. — Может быть, то же самое. Может быть, что-то другое. — Он посмотрел на брата, и золотистые искры от угасающих фейерверков отразились в его глазах. — Но мы будем рядом. Это главное. Аарон кивнул и, вместо того чтобы пожать плечо брату, как обычно, вдруг обнял его — крепко, по-детски, уткнувшись носом в плечо. — Я люблю тебя, — пробормотал он. — Я тоже, — тихо ответил Эндрю, обнимая в ответ. — Пошли спать, младший. — Я не младший, я на пять минут младше. — Навсегда младший. Они вышли из Большого зала, оставляя позади сияющие ёлки и тихо падающий сахарный снег. Рождество в Хогвартсе удалось.

"Продолжение следует"