Трансформеры. Перерождение Скандалиста.

Старскрим неспешно, почти вальяжно, прошелся по металлической палубе «Предвестника». Каждый шаг отдавался легким эхом, подтверждая его единоличное присутствие на этом корабле, который теперь был его временным троном. На его фейсплейте застыла хищная, самодовольная улыбка – та самая, что всегда предвещала беду для его врагов и, чаще всего, для его союзников. Автоботы. Эти наивные, предсказуемые дураки теперь были в его руках, на его крючке, как он любил выражаться. Они помогут свергнуть Мегатрона, он знал это с абсолютной уверенностью. С ними всегда так легко договариваться, так просто манипулировать. В своем родном мире он и не таких усмирял. Его процессор услужливо подкинул несколько ярких, почти осязаемых воспоминаний. Всплыли образы: тот паникер-автобот, чьи страхи он умело использовал, чтобы заставить его плясать под свою дудку; или эти глупые, доверчивые аэроботы, которых он обводил вокруг пальца, как детей, заставляя выполнять самые абсурдные приказы, пока они не осознавали, что их просто использовали. Он был мастером интриг, виртуозом обмана. И здесь, в этом новом, чужом измерении, автоботы оказались такими же идиотами, ничуть не изменившимися. Их предсказуемая мораль и наивная вера в добро были его лучшим оружием. Но вдруг, среди этих триумфальных, самодовольных воспоминаний, он почувствовал… укол. Странное, непривычное ощущение, которое пронзило его искру. Тоску. По родному миру. По Кибертрону, каким он был до войны, или даже во время нее, когда все было понятно, когда он знал свое место, пусть и всегда стремился к большему. Командиру ВВС Десептиконов, второму после Мегатрона, испытывать такое? Это было абсурдно, нелепо, недостойно! Старскрим резко отмахнулся от назойливой мысли, словно от назойливого инсектоида, пытаясь сосредоточиться на предстоящем триумфе. Но воспоминания, словно непослушные голограммы, не отступали. Они продолжали накатывать, одно за другим, проникая сквозь его броню цинизма. Сколько раз он мог прикончить Мегатрона? Сотни, тысячи раз! Но он лишь играл с ним, дразнил, подрывал авторитет, но никогда не наносил смертельного удара, не выкладывался по-настоящему. Почему? Он всегда оправдывал это тем, что Мегатрон был полезен, что он был символом, но в глубине искры… была ли там другая причина? Вспомнились и сикеры, его триада, с легкой, почти незаметной горечью: Скайварп и Тандеркрекер. Да, между ними были конфликты, особенно с Тандеркрекером, который постоянно ставил под сомнение его решения, его гениальные, как он считал, планы. Этот упрямый, вечно сомневающийся болван! А Скайварп… его собачья преданность Мегатрону всегда раздражала Старскрима до скрежета сервоприводов. Как можно быть таким слепым? Но даже сквозь эту раздражительность пробивалась тонкая нить чего-то другого. Привычки? Принадлежности? Они были его триадой. Его.. Опорой И тут, совершенно некстати, всплыл Джетфайр. О, Джетфайр. Это имя, словно ледяной осколок, пронзило его процессор. Они были напарниками. Доверяли друг другу. До того, как он пропал среди льдов Арктики. Старскрим помнил, как он искал его, как втайне, глубоко внутри, надеялся найти его живым. И когда он нашел его вновь, когда Джетфайр был еще десептиконом, Старскрим, к своему собственному удивлению, ощутил… облегчение? Радость? Он втайне надеялся, что тот останется с ним, с десептиконами. Что они снова будут вместе, как раньше. Но Джетфайр предал его. Предал их всех. Перешел на сторону автоботов. И Старскрим убил его. Без сожаления, как он тогда думал. Он предатель! Предателям нет места! Но сейчас, в этой тишине «Предвестника», вдали от Кибертрона, от Мегатрона, от всех, кто мог бы увидеть его слабость, эта уверенность начала крошиться. Он предатель. Да. Но… он ли? Внутри Старскрима начала проявляться мысль, которую он отрицал с яростью, с каждым фибром своего существа, но в глубине искры, в самом ее ядре, он понимал. Он понимал, что все эти автоботы, они не те. Они не его. Это не его мир. И эта мысль, словно вирус, начала разъедать его самодовольство, его уверенность. Эти автоботы, которых он так легко обводил вокруг пальца, были лишь бледными копиями тех, кого он знал. Их реакции были предсказуемы, их мораль – упрощена. Они не обладали той глубиной, той историей, той сложной сетью взаимоотношений, что были у его настоящих врагов и Его триада. Скайварп и Тандеркрекер. Здесь их не было. Не было их вечных препирательств, их нелепой преданности, их привычного присутствия, которое, как он теперь осознавал, было частью его собственной идентичности. Он был командиром ВВС, а они были его крыльями. Без них он был… неполным. И Джетфайр. Тот Джетфайр, которого он убил, . Он был его Джетфайром, тем, с кем он делил небо, с кем он доверял свою спину. Убийство Джетфайра не принесло ни удовлетворения, ни облегчения. Только пустоту. Он был здесь чужаком. Одиноким. Все его триумфы, все его интриги, все его победы над этими «идиотами» были бессмысленны, потому что они не были его идиотами. Они не были его врагами. Они не были его миром. И эта тоска, которую он так яростно пытался отбросить, теперь захлестнула его с новой силой. Это была не просто тоска по месту, а тоска по смыслу. По той сложной, запутанной, но такой знакомой игре, которую он вел на Кибертроне а позже и на земле . Здесь же все было слишком просто, слишком предсказуемо. Он был гением интриг, но для кого? Для этих примитивных автоботов, которые падали в его ловушки с такой легкостью, что это даже не приносило удовлетворения? Для этого Мегатрона, который был лишь улучшенной и более сильной копией его истинного врага? Его искра сжалась от осознания. Он всегда стремился к власти, к признанию, к тому, чтобы быть первым. Но здесь, даже если он свергнет этого Мегатрона и захватит этот мир, что он получит? Пустой трон в пустом мире. Мире, где нет его настоящих соперников, его настоящих союзников, его настоящих проблем. Мире, где его гений был растрачен на дешевые трюки. Он посмотрел на свои манипуляторы, на идеально отполированный металл, отражающий тусклый свет «Предвестника». Эти манипуляторы, которые так часто сжимали рукоять бластера, отдавали приказы, плели интриги. Здесь они казались… бесполезными. Его острый ум, его хитрость, его амбиции – все это было слишком велико для этого мелкого, незначительного конфликта. Внезапно, вся его самоуверенность, вся его надменность, словно тонкая пленка, лопнула, обнажая глубокую, зияющую пустоту. Он был Старскримом, командиром ВВС Десептиконов, но здесь он был никем. Просто чужаком, заброшенным в чужую игру, правила которой он знал, но которая не приносила ему никакого удовольствия. Мысль, которую он так отчаянно гнал, теперь кричала в его искре, заглушая все остальные звуки: "Это не мой мир! Это не мой мир! И я здесь не принадлежу!" Он ощутил нечто, что было чуждо его холодной, расчетливой натуре – отчаяние. Не отчаяние от поражения, а отчаяние от бессмысленности. От того, что все его усилия, все его планы, все его победы были лишь миражом, не имеющим реальной ценности. Он был одинок. По-настоящему одинок, как никогда прежде. Даже рядом с Мегатроном, в постоянной борьбе за власть, он чувствовал себя частью чего-то большего, частью великой войны. Здесь же он был лишь актером на чужой сцене, играющим роль, которая ему не подходила. Его фейсплейт, до этого искаженный самодовольной улыбкой, теперь принял выражение глубокой задумчивости, почти меланхолии. Он не хотел этого признавать, но его искра болела. Болела от осознания того, что он потерял не просто мир, а часть себя. Часть своей идентичности, которая была неразрывно связана с Кибертроном, с его триадой, с его вечным противостоянием Мегатрону, даже с тем Джетфайром, которого он когда-то знал. И теперь, глядя на пустые коридоры «Предвестника», он понимал, что даже если он достигнет своей цели, даже если он станет правителем этого мира, он все равно останется Старскримом, который потерял свой дом. И эта потеря была куда более глубокой и болезненной, чем любое поражение от автоботов или любой гнев Мегатрона. Он был изгнанником, не по своей воле, а по воле судьбы, и эта мысль, словно ржавчина, начала разъедать его изнутри. Он был Старскримом, но он не был Старскримом этого мира . *** Мысли Старскрима вновь устремились к Мегатрону, и он не мог сдержать волны восхищения, захлестнувшей его. Какая пропасть, бездонная и ослепительная, лежала между тем грубым, неуклюжим болваном, которого он знал, и этим Мегатроном, что стоял перед ним сейчас. Тот, кого он помнил, развязал войну без цели, без искры праведности, просто из жажды власти. Этот же, этот Мегатрон, поднял знамя революции, зажег огонь равенства на истерзанном Кибертроне. И Старскрима поражало, как легко и естественно за ним шли, как будто сама воля его, не нуждаясь в грубом вмешательстве в процессор, подчиняла себе других. Он не просто внушал трепет своим внушительным обликом, нет – он был воплощением силы и справедливости, на деле доказывая свое право вести за собой. Он не сломался. Не сломался под безжалостным натиском шахт, где каждый удар молота отдавался болью в костях. Не сломался в гладиаторских ямах Каона, где энергон и сталь были единственной валютой. Не сломался под тяжестью многовековой войны, что выжгла целые континенты. И что до сих пор вызывало у Старскрима почти болезненное удивление – этот Мегатрон побеждал Оптимуса. В его родном мире, в его реальности, Мегатрон был лишь бледной тенью, вечно проигрывающей своему противнику. И где-то на самых дальних, пыльных затворках его сознания, зародилась дерзкая, почти еретическая мысль: если ему, Старскриму, суждено когда-нибудь стать лидером в своем мире, то он будет таким же – непоколебимым, вдохновляющим, победоносным, как этот Мегатрон.