What Rust Smells Like

В понедельник утром он забыл дома флешку с доработанным проектом по аналитической химии. Пришлось сломя голову нестись обратно в квартиру, и в итоге он влетел в аудиторию, когда мистер Зодил уже открывал журнал. Преподаватель бросил на него долгий, ничего не выражающий взгляд, и Джаббер кожей почувствовал, как от него повеяло сухой, холодной бумагой — запахом разочарования. — Садитесь, мистер Вонгер, — только и сказал Зодил. Это было хуже, чем если бы он отчитал его при всех. Во вторник на лабораторной по органической химии он перепутал порядок добавления реагентов. Раствор, который должен был стать прозрачным, помутнел и приобрёл мерзкий жёлто-коричневый оттенок. Лаборантка, пожилая женщина с вечно уставшими глазами, покачала головой и поставила в журнале пометку. — Вы обычно внимательнее, Вонгер, — сказала она без осуждения, но Джабберу и не нужно было осуждение. Он сам чувствовал себя нашкодившим щенком. В среду он проспал первый будильник. И второй. Проснулся от того, что Занка уже стоял над ним в джинсах и фартуке, сжимая в руке чашку кофе. — Ты чего? — спросил Джаббер хрипло, щурясь от света. — Это я у тебя хочу спросить, чего, — Занка поставил чашку на тумбочку. — Ты вчера до двух ночи сидел над конспектами? — Надо было доделать, — Джаббер всё же сел на кровать и потянулся к кружке кофе на тумбе. — Надо было — ложись пораньше. Джаббер не ответил. Просто сделал глоток обжигающего кофе и понял, что снова опаздывает. — Я побежал, — сказал Занка, целуя его в макушку. — Вечером буду. — Угу. Джаббер допил кофе, натянул джинсы, схватил сумку — и снова забыл конспекты. Он вспомнил о них, когда уже сидел в аудитории. Выругался про себя. «Ты разваливаешься», — подумал он. — «По швам». В четверг его вызвал декан. Джаббер знал Бундуса только по лекциям — высокий, седой мужчина с такой же белой бородой и усами, с тяжёлым взглядом и привычкой смотреть поверх очков. От него всегда пахло офисной бумагой и табаком. Он был довольно добрым мужчиной с большим опытом, любящим пошутить или рассказать какую-то историю из жизни. Правда, когда дредастый зашёл в кабинет, декан был в совершенно другом настроении, на его лице виднелась довольно непривычная гримаса серьёзности. — Вонгер, — Бундус даже не пригласил сесть. Просто смотрел на него из-за стола. — Ты был одним из лучших на потоке. Что случилось? — Ничего, — ответил Джаббер. — Просто.. Он не смог подобрать слов. Что «просто»? Просто он потерял контроль над своим собственным графиком, над своей учёбой? Просто он влюбился, и ему теперь хочется посвящать всё своё время Занке? Мистер Бундус прервал это молчание, его голос стал на тон тише и спокойнее. — Я не буду читать тебе нотации, — Бундус снял очки, протёр их платком. — Скажу прямо. Если ты не войдёшь обратно в строй к концу следующего месяца, мы пересмотрим вопрос о стипендии. Ты меня понял? — Понял, — ответил Джаббер. — Иди, — мужчина махнул ему рукой в сторону двери. Он вышел из кабинета, прикрыл за собой дверь и несколько секунд просто стоял в коридоре, глядя в пол. Голова гудела. Перед глазами всё плыло. «Стипендию уберут. И что тогда?» Он не знал. И не хотел думать. Домой Джаббер вернулся позже обычного — около пяти. Занка был на смене до десяти, так что квартира встретила его тишиной и запахом утреннего кофе, который уже выветрился, оставив после себя только слабый горьковатый след. Он бросил сумку у порога, стянул куртку повесив ее на крючок, прошел на кухню. Налил как обычно воды. Сел на высокий стул у барной стойки и уставился в стену. Мысли крутились вокруг одного и того же его провалов за последние пару недель, за степендию. И Занка. Всегда Занка — где-то на заднем плане, тёплый, уютный, как запах молока. Он не успел додумать эту мысль, как в прихожей раздался дверной звонок. Послышались два коротких сигнала. Что было... странно? Если бы это была соседка, она бы позвонила один раз. Занка обычно звонил два долгих раза, да и он брал сегодня с утра ключи. Если бы потерял, то написал бы. Джаббер никого не ждёт. Если бы ждал Занка, он бы тоже ему про это сказал. Парень подошел к двери и глянул в глазок. На площадке стояла молодая женщина лет двадцати пяти — двадцати семи, тёмно-коричневые короткие волосы и чёлка набок, которая была убрана шпильками, тёмно-красное пальто, дорогая сумка через плечо. Выражение лица — холодное, оценивающее. Она смотрела прямо в глазок, будто знала, что он там. Джаббер неохотно открыл дверь. — Вам кого? Женщина посмотрела на него слегка удивленно, после этого ее взгляд сменился долгим, изучающим взглядом — с головы до ног, как на вещь. — Здесь живет Занка? — спросила она, будто переспрашивая. Голос ее был ровныв, без эмоциональным. Но Джаббер уловил резкий, медикаментозный запах. Спирт, стерильность и операционная. Холодная, почти агрессивный запах чистоты. — Да, — ответил он. — А вы? — Я его сестра. Кёка. Джаббер замер. Сестра? Та самая, о которой Занка рассказывал? Он оценивающе взглянул на неё. И вправду они были похожи, у неё были более тёмный синий цвет глаз и схожие черты лица с Занкой. — Он на работе, — сказал Джаббер. — Вернется к половине одиннадцатого. — Я подожду, — Кёка переступила порог, даже не спросив разрешения. Сняла пальто, повесила на крючок. Джаббер закрыл дверь и пошёл за ней. Девушка прошла в гостиную, огляделась — быстро, цепко и оценивающе. Будто сканировала пространство на предмет чего-то неподобающего. Её взгляд задержался на стене, разглядывая сасумату, после чего послышалось, как она цыкнула. После она села на диван, сразу поправляя свою рубашку с брюками, положила сумку рядом. Подняла на него взгляд. — А вы, собственно, кто? — спросила она. В голосе не было грубости — только холодное любопытство. — Друг? Сосед по комнате? Парень на минуту замер обдумывая свой ответ. Занка явно не хотел бы что бы он рассказывал про них. Сделав выводы из его рассказов, Джаббер мог понять, что у него довольно консервативная семья. — Сожитель, — ответил Джаббер пытаясь не запнуться. Кёка приподняла бровь. Ничего и не сказала. Но запах изменился — стал острее, резче. — Давно? — Примерно месяц. — Понятно. Она отвернулась. Начала рассматривать комнату — полки с сувенирами, стену с сасуматой, диван, книги. Джаббер стоял и смотрел на нее, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Кофе? — предложил он, чтобы хоть что-то сказать. — Нет, — ответила Кёка, даже не повернув головы. — Я не надолго. Она снова посмотрела на него — теперь дольше, внимательнее. — Вы сказали, сожитель. — Она почти выплюнула это слово. — В каком смысле? — В прямом, — ответил Джаббер. — Мы живем вместе. — Вместе, — повторила она и хмыкнула. Она замолчала. Джаббер чувствовал, как от нее исходит холод — не физический, а тот, который он привык чувствовать носом. Запах стерильности. Запах человека, который всё уже решил про тебя, даже не зная ничего сделав свои выводы. — Вы давно знакомы? — спросила она. — Немного дольше чем живём вместе. — Месяц — и уже живете вместе? — Кёка скептически усмехнулась. С неким презрением во взгляде. — Быстро вы. — Бывает, — ответил Джаббер стараясь не съязвить. Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Между ними висела плотная, враждебная тишина. — Я позвоню ему, — сказал Джаббер. — Скажу, что вы здесь. — Я сама ему позвоню, — ответила Кёка, доставая телефон. — И без вас разберусь. Занка прибежал через двадцать минут. Его шаги на лестнице можно было услышать ещё до того, как ключ в спешке повернулся в замке. Дверь распахнулась, и Занка влетел в прихожую, даже не сняв пальто, только стянув свои кеды. Он был бледным. Очень бледным. Его и так белоснежная кожа стала ещё более нездорового оттенка. Запах ржавчины, резкий, металлический, почти невыносимый, перемешался с гарью и... запахом страха? Джаббер чувствовал его даже с другого конца комнаты. — Кёка, — сказал Занка. Он не удивился, а просто как будто подтвердил то, что видел перед собой. — Здравствуй, — она поднялась с дивана. — Что ты здесь делаешь? — Занка встал будто в боевую стойку, готовясь к тому, что его сейчас будут морально атаковать. — Хочу поговорить, — Кёка сохраняла спокойствие, рассматривая своего брата с ног до головы. — О чём? — О тебе, — Кёка перевела взгляд на Джаббера. — И о нём. О том, что ты от нас скрываешь. Занка снял пальто — резко, почти срывая его с плеч — и бросил на возвышенный стул. — Я ничего от вас не скрываю, — сквозь зубы процедил тот. Джаббер стоял по другую сторону от них возле шкафа, он прекрасно видел то, как Занка был зол, но также он видел его страх перед старшей сестрой. Обычно спокойный Занка сейчас готов был защищать себя и пойти против своей собственной сестры. — Не скрываешь? — Кёка сделала шаг вперед. — Ты перестал отвечать на звонки. Ты избегаешь встреч. Ты даже не сказал, что у тебя есть... — она запнулась, скривилась, будто слово было горьким, — что у тебя кто-то живет. — А зачем? Чтобы вы снова начали читать нотации? — Мы волнуемся. — Вы волнуетесь о своей репутации, — голос Занки стал тише, но жёстче. — Вам не важно, счастлив я или нет. Вам важно, чтобы я был таким, каким вы меня придумали. — С каждым словом его голос становился громче, а ладонь билась о грудь, сжимая рубашку. Кёка посмотрела на него долгим, холодным взглядом. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — сказала она. — Я приехала за тысячи километров, чтобы поговорить с тобой от лица всей семьи. А ты… — она не успела договорить. — А что я? — перебил Занка. — Я живу своей жизнью. Впервые за свои двадцать лет — своей. Не вашей. — И это называется «своей»? — Кёка кивнула в сторону Джаббера. — Снимать квартиру с каким-то... с человеком, которого знаешь месяц? Бросить учёбу? Работать в кофейне? — Я не бросал учёбу. Я перевёлся на заочку, — рявкнул Занка. — На заочку, — повторила Кёка с таким отвращением, будто речь шла о чём-то постыдном. — Чтобы было больше времени на... это. Занка сжал кулаки так что его костяшки побелели. — Не смей. — Что — не смей? Говорить правду? — Кёка повысила голос. — Ты позоришь семью, Занка. Ты это понимаешь? Мать плачет по ночам. Отец не знает, что сказать знакомым, когда спрашивают о тебе. — И что вы говорите? — спросил Занка тихо. — Что я позор семьи и вы выгнали меня? — Я говорю, что ты в творческом поиске, — Кёка усмехнулась. — Звучит лучше, чем «мой брат бросил медицину, работает баристой и живёт с парнем». Джаббер стоял в стороне и слушал. Каждое слово Кёки было как пощечина. Не ему — Занке. Но от этого было не легче. Он чувствовал запахи. Ржавчина от Занки — острая, почти кровавая. Спирт от Кёки — холодный, стерильный. И где-то между ними — пустота. Та самая пустота, которая появляется, когда люди, которые должны быть близкими, говорят друг другу такие вещи, которые не прощаются. — Ты поэтому приехала? — спросил Занка. — Чтобы сказать мне, какой я позор? — Я приехала, потому что ты мой брат, — ответила Кёка. — И потому что я хочу, чтобы ты одумался, пока не поздно. — Одумался? — Занка рассмеялся — горько и надрывно. — Ты серьёзно? Я не в секте. Я просто живу. С человеком, которого люблю. — Любишь? — Кёка снова посмотрела на Джаббера — с тем же холодным, оценивающим взглядом, но теперь в нём читалось отвращение. — Ты его знаешь месяц, Занка. Ты ничего о нём не знаешь. — Я знаю достаточно. — Ты знаешь, кто его родители? Где он вырос? Чем занимался до того, как вы встретились? — Кёка говорила быстро и жёстко. — Ты ничего не знаешь, Занка. Ты просто... влюбился. Как ребёнок. — А тебе какое дело? — Занка повысил голос. — Это моя жизнь! — И жизнь нашей семьи! — Кёка не отступала. — Твои поступки отражаются на всех нас. Ты думаешь только о себе? — А вы когда-нибудь думали обо мне? — Занка почти кричал. — О том, что я хочу? О том, что мне нужно? — Тебе нужно закончить нормальное образование, найти нормальную работу и перестать позорить семью, — отрезала Кёка. Повисла тишина. Гулкая, холодная и беспощадная. Джаббер смотрел на Занку. Тот стоял, опустив плечи, сжав кулаки. От него пахло ржавчиной так сильно, что у Джаббера закладывало нос. В этот момент он заметил, как его плечи задрожали. — Уходи, — тихо сказал Занка. — Что, прости? — Уходи, — повторил он громче. — Прямо сейчас. Кёка посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла сумку, пальто, не торопясь, с достоинством. — Ты пожалеешь, Занка, — сказала она на пороге. — Когда все это кончится. Когда ты останешься один. Ты пожалеешь. — Вы этого не дождетесь, — ответил он. Кёка посмотрела ещё раз на своего брата, накинула пальто и вышла. Дверь закрылась с хлопком. Занка стоял посреди комнаты и смотрел в пол. Джаббер не двигался. Он чувствовал запах ржавчины — резкий, металлический, почти невыносимый. А потом — что-то ещё: горечь, старую бумагу, подавленные эмоции, которые Занка пытался затолкать внутрь, но не получалось. — Зан, — тихо сказал Джаббер. — Не надо, — ответил Занка, подняв ладонь в его сторону, не поднимая головы. — Пожалуйста. Не надо. Джаббер замолчал. Но не отошёл. Он смотрел на Занку — на его сжатые кулаки, на то, как напряжены плечи, как он будто пытается удержать себя от того, чтобы не развалиться на части. И внутри у Джаббера всё перевернулось. «Он сейчас сломается. Прямо здесь. А я ничего не могу сделать». Он хотел сказать что-то правильное. Что-то, что вернёт того Занку, который огрызается, язвит, закатывает глаза и называет его придурком. Но слова застревали в горле. «Его сестра только что назвала его позором. При мне. А он... он даже не выгнал её сразу. Он слушал. Впитывал. И теперь стоит здесь и молчит. Потому что боится, что если откроет рот — разревётся». Джаббер почувствовал, как у самого защипало в носу. Но не от жалости. От злости. На Кёку. На родителей Занки. На всю эту чёртову семейку, которая сделала его парня таким — напуганным, загнанным, готовым поверить, что он никто. «Он не никто! Он — всё.. Но как ему это объяснить, если он сейчас даже смотреть на меня не может?» Занка всё ещё стоял, опустив плечи, сжимая кулаки. И Джаббер понял: никакие слова сейчас не помогут. Он просто шагнул ближе, несмотря на поднятую ладонь, и остановился в шаге. — Она не права, — сказал он шёпотом. Занка не ответил. Джаббер хотел добавить что-то ещё. Что-то вроде «ты не один» или «я здесь». Но понял, что это будет звучать пусто. Слишком пусто для того, что сейчас творилось у Занки внутри. Вместо этого он просто стоял рядом. Ждал. И думал: «Пусть падает. Я подхвачу». — Права, — глухо ответил Занка. — Во многом права. — Нет. — Я пошёл в философию. Работаю баристой. Живу с человеком, которого знаю месяц. — Он поднял голову. В его глазах была такая усталость, что Джабберу стало больно. — Она права, Джабб. Я никто. — Его глаза стали стеклянными, и в воздухе появился лёгкий запах золы. У Джаббера сжалось сердце. — Ты не никто, — твердо сказал дредастый. — И не смей так о себе думать. Занка смотрел на него долго. Потом шагнул вперёд и уткнулся лицом ему в плечо, опустив руки по бокам. Джаббер обнял его крепко, так, чтобы он чувствовал, что тот здесь, что не ушёл, что не уйдёт. И поцеловал в макушку. — Я люблю тебя, — сказал Джаббер. — Слышишь? И мне плевать, что там думает твоя сестра и семья... — он запнулся, думая, что нужно сказать. — Я рядом. Занка не ответил. Только сильнее вцепился пальцами в его спину. А Джаббер стоял, гладил его по волосам и думал о том, что в груди у него поселилось чувство тревоги, которое появляется, когда чувствуешь, что что-то идёт не так. Что-то, о чём Занка замалчивал всё это время. Им точно стоит поговорить и узнать друг друга получше.