What Rust Smells Like

Не сказать, что их вечер прошёл в таком же унынии, как в начале — всё же присутствие друг друга, лёгкий алкоголь и романтичный момент сделали своё дело. Но утро наступило слишком быстро. Не успев открыть глаза, Джаббер почувствовал пронзительную боль в пояснице, а затем и в спине. На груди чувствовался уверенный вес, который прижимал его к дивану. Шея Джаббера слегка пульсировала и ныла в некоторых местах. Открыв глаза, он увидел Занку. Тот лежал без верха, а на бледной спине виднелись царапины от ногтей. Голова парня покоилась у Джаббера на груди, рядом с лицом лежала его ладонь. Их ноги были переплетены, у столика стоял открытый ноутбук, экран которого потух, пустые банки и пачка чипсов. Диван не был разложен, под головой — только маленькая твёрдая подушка. Джаббер попытался осторожно пошевелиться, чтобы не разбудить Занку, но поясницу прострелило так резко, что он невольно шикнул сквозь зубы. Занка что-то невнятно пробурчал, не открывая глаз, и только сильнее уткнулся носом в футболку химика, запуская руку под его поясницу. В воздухе витал запах вчерашнего вечера: лёгкий аромат пивного солода, приторная соль чипсов и… густой, обволакивающий аромат тёплого молока — запах, который Джаббер теперь всегда узнавал как смущение, неловкость, но в этом контексте скорее нежность Занки, его спокойствие после близости. Однако где-то на периферии, едва уловимо, уже начинал пробиваться металлический шлейф ржавчины. Джаббер поморщился носом: значит, Занка уже проснулся или вот-вот проснётся не в духе. — Зан… — тихо позвал Джаббер, запустив свободную руку в светлые волосы парня, которые сейчас больше напоминали взрыв на макаронной фабрике. — Нам пора вставать. Если мы продолжим так лежать, мой позвоночник не скажет мне спасибо. Занка наконец приоткрыл один глаз. Его ярко-голубой зрачок сфокусировался на Джаббере не сразу. — Скажи, что сегодня всё ещё пятница и я просто перепил, — хрипло отозвался он, но, заметив на столике открытый ноутбук и пустые банки, обречённо вздохнул. Запах ржавчины стал резче, ударяя в нос. — Блять, суббота… — Суббота, — подтвердил Джаббер, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. — И сегодня ужин у твоих родителей. Занка резко сел, диван жалобно скрипнул. Он схватился за голову, его пепельные волосы рассыпались по плечам. В этот момент он выглядел таким потерянным, что у Джаббера привычно сжалось сердце. Запах ржавчины смешался с чем-то ещё — с пылью и старыми книгами — подавленные эмоции. Занка пытался их заглушить, но Джаббер чувствовал каждую трещинку. — На 17? — неуверенно переспросил тот. — У меня такое чувство, будто нас ведут на эшафот, а мы сами за это заплатили. — Он бросил взгляд на бардак в комнате. — Я неудачник, Джабб. Родители увидят это в моих глазах, даже если я надену самый дорогой костюм в мире. Джаббер поднялся вслед за ним, превозмогая боль, и подполз со спины, положив ладони на напряжённые плечи парня. Он чувствовал, как под пальцами перекатываются узлы мышц. Запах пыли постепенно вытеснялся запахом переутомления. Занка не спал нормально уже несколько дней. — Они увидят только то, что ты позволишь им увидеть, — мягко сказал Джаббер, утыкаясь подбородком в его плечо. — Я буду рядом. Если запахнет жареным — мы просто уйдём. Занка развернулся в его руках, и в его взгляде на секунду мелькнуло что-то тёплое. Он потянулся к лицу химика, потирая большим пальцем его скулу. Запах дыма ослаб, уступив место лёгкому карамельному оттенку — смущению, которое Занка редко показывал. — Ты слишком хороший для этого дерьма, химик, — горько усмехнулся он, наклонился и нежно поцеловал в уголок губ, а затем его взгляд упал на кольца Джаббера, поблёскивающие в утреннем свете. — Надень сегодня свои самые пафосные побрякушки. Нам понадобится весь твой вид «учёного-интеллектуала», чтобы они хоть на минуту закрыли рты. Джаббер рассмеялся, и этот звук немного разогнал тяжёлую атмосферу. Запах карамели исчез так же быстро, как появился. — Так точно, капитан! Пойду искать свою рубашку. А ты… иди в душ. И, ради бога, Зан, выпей кофе. Иначе ты развалишься ещё до того, как мы переступим порог их дома. Занка только фыркнул, но в его глазах наконец сверкнуло подобие жизни. Он встал, потянулся, и его суставы хрустнули. Запах ржавчины стал слабее. Предстоящий вечер обещал быть долгим. Сборы заняли больше времени, чем они рассчитывали. Джаббер перерыл половину своего скромного гардероба в поисках рубашки и в итоге остановился на том, что было под рукой: чёрные брюки, белая рубашка с длинным рукавом, которую он надевал всего пару раз на защиту курсовых, и тонкий чёрный галстук, завязанный довольно небрежным узлом; поверх рубашки он надел свой пиджак, в котором был последний раз на выпускном. Кольца — все до единого, на последних фалангах пальцев, — поблёскивали серебром при каждом движении. Занка вышел из душа через двадцать минут, и Джаббер замер, рассматривая его. На баристе были тёмно-серые брюки, белая рубашка, расстёгнутая на последние две пуговицы, поверх на нём был надет явно дорогой тёмно-синий блейзер с золотыми пуговицами. Волосы были аккуратно зачёсаны назад и собраны в низкий хвост. Никакой небрежности. Он выглядел как с обложки дорогого журнала. Или как человек, который готовится к собственному суду. — Выглядишь… просто ахуенно, — сказал Джаббер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Пока внутри всё сжалось: «Может, к чёрту эту встречу?» Занка усмехнулся ленивой ухмылкой. — Старался. Он взглянул на Джаббера и нахмурил брови, прошёлся по химику оценивающим взглядом. — Ты не пойдёшь в этом, — отрезал он и бесцеремонно подошёл к парню, снимая с него пиджак. — Почему? Что-то не так? — Джаббер замешкался, не понимая, что не так. Занка только кинул на него раздражённый взгляд и фыркнул. — Мало того что этот пиджак тебе мал, так он ещё не подходит тебе по цвету, и он ещё слишком официальный для обычного ужина! — Занка продолжал бурчать, когда отошёл в гардеробную. Химик остался стоять в комнате в недоумении, и спустя пару минут к нему вернулся бариста с чёрной рубашкой Джаббера. Занка подошёл к нему и стал расстёгивать рубашку на нём. — Хей, Зан, я могу и сам расстегнуть её… — Дай мне побыть твоим стилистом, — просто и спокойно ответил тот, освободив торс Джаббера от ткани. Через минуту рубашка уже была накинута на плечи и холодные пальцы Занки застёгивали пуговицы, оставляя последние две расстёгнутыми. Он стал подкатывать рукава, оставляя их слегка ниже локтей. После чего он задумался и глянул на Джаббера. — Снимай браслеты, кольца… их можешь оставить, но браслеты тут лишние, — он снова оглядел его. — Шею можно оставить пустой, часы тоже оставляй — они добавляют тебе официальности. И собери высокий хвост. Он заключил свои слова, и лёгкий запах карамели опередил то, как его уши слегка покраснели. Джаббер хихикнул про себя. — Нравится то, что видишь перед собой? — спросил он, снимая с запястья браслеты. Занка только закатил глаза. — Давай быстрее, нам ещё надо будет зайти к Энджину за машиной.

***

Встретив мужчину, они перебросились парой фраз; отдав ключи Занке, он пожелал им удачи. У Энджина был обычный классический седан чёрного цвета, а салон выполнен из бежевой искусственной кожи. Дорога до соседнего штата заняла чуть больше двух часов. Занка вёл молча, сцепив пальцы на руле, и только изредка бросал короткие взгляды на навигатор. Джаббер смотрел в окно, за которым мелькали осенние пейзажи. В салоне автомобиля пахло нейтральным фоном — чистым воздухом, бумагой. Но этот покой был обманчив. Джаббер чувствовал, как от Занки время от времени исходят короткие вспышки ржавчины — он снова прокручивал в голове предстоящий разговор. Тишину нарушил Джаббер своим вопросом: — Расскажи мне про них, чтобы я знал, к чему готовиться. — Отец — кардиохирург, — начал Занка. — Мать — биоинженер. Они познакомились в медицинском университете. — Прям романтика века. Занка прыснул смехом, обстановка слегка разрядилась. — Гока — мой старший брат, он средний в семье. Хирург; по идее, его не должно быть на ужине, он сейчас работает за границей, не думаю, что он припрётся сюда ради встречи с нами. Кёку ты уже видел. Она… нейрохирург. — Он сделал паузу, сжал челюсть. — В нашей семье медицина — это не профессия. Это призвание, родовое проклятие. — А ты сломал систему, — тихо сказал Джаббер. — Я её опозорил, — поправил Занка. — По их мнению. Повисла тишина. Запах ржавчины сменился дымом. — Они живут в закрытом районе, — продолжил Занка. — Частный сектор. Дом в классическом японском стиле. Сад с камнями, всё как положено. Внешне — идеальная семья. — А внутри? Занка криво усмехнулся, и запах дыма смешался с горькой золой — печалью и опустошением. — Увидишь. Между ними повисла пауза. Джаббер не выдержал, подключился с телефона к динамикам и стал выбирать песню. Заметив изменения на дисплее, Занка кинул на него вопросительный взгляд. Из динамиков стали раздаваться звуки, а на табло высветилось название Lady Gaga — Telephone. — Блять… — Занка протяжно выругался, после чего улыбнулся и стал постукивать в такт музыке. — Я тебя ненавижу, Джабб. Джаббер только рассмеялся и стал подпевать песне, Занка последовал его примеру. Хоть и ненадолго, но они забыли про напряжение. Район оказался именно таким, как описывал Занка: тихие улицы, высокие заборы, подстриженные сады. Дом, у которого они остановились, был из тёмного дерева, крыша из черепицы, каменная дорожка к входной двери. У входа стояла Кёка. Сегодня на ней было кимоно, волосы были уложены, и от неё пахло дорогими духами. Она выглядела так же холодно и безупречно, как и в их первую встречу. — Вы приехали, — сказала она, и в её голосе не было ни радости, ни злости. Только констатация факта. — Здравствуй, Кёка, — ответил Занка ровно, слегка поклонившись. Она перевела взгляд на Джаббера, окинула быстрым оценивающим взглядом — и едва заметно кивнула. — Проходите. Родители ждут. Внутри дом пах деревом и ладаном. Но главный запах, который уловил Джаббер, едва переступив порог, был другим — офисная бумага. Это дало ему надежду на то, что всё пройдёт спокойно. Они прошли через небольшую прихожую в просторную гостиную, где у низкого стола сидели две фигуры. Отец Занки — мужчина лет пятидесяти пяти, с чёткими чертами лица, седой с короткой стрижкой, в строгом тёмном кимоно. Он сидел с прямой спиной, сложив руки на коленях, и смотрел на них с выражением, которое невозможно было прочитать. Рядом сидела мать — женщина с идеальной укладкой и минимумом макияжа, в светло-бежевом кимоно. Её губы были сжаты в тонкую линию, смотрела она на них холодным оценивающим взглядом. От обоих — то же спокойствие, в котором не было ни капли тепла. Джаббер почувствовал, как внутри него поднимается тревога. — Занка, — отец кивнул, приглашая сесть. — Ты привёл гостя. По спине пробежался холодок, химик перевёл взгляд на парня. Занка слегка дрожал, но лицо было спокойно. Как он мог сохранять такое спокойствие? Для Джаббера это оставалось загадкой. Пока он размышлял, парень рядом зашевелился и стал расстёгивать свой блейзер; Джаббер помог ему снять его и повесил на вешалку. Пройдя в гостиную, Занка кивнул отцу. — Это Джаббер, — сказал он, опускаясь на подушку для сидения. Джаббер сел рядом, чувствуя, как напряглись плечи парня. От Занки снова запахло ржавчиной — остро, почти невыносимо. — Мой… партнёр. Слово зависло в воздухе. Мать чуть приподняла бровь — и тут же опустила. Отец застыл на секунду дольше. И в этот момент Джаббер уловил: от отца потянуло кислым запахом — едва заметным, но отчётливым. Ложь и фальшь? Он говорил одно, а чувствовал другое. Или просто скрывал истинное отношение. — Партнёр, — повторил отец. — В каком смысле? — В прямом, — ответил Занка, и его голос прозвучал твёрже, чем Джаббер ожидал. — Мы в отношениях и живём вместе. Думаю, я должен прояснить это. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Офисная бумага от родителей стала отдавать горчинкой — недовольством, которое они пытались скрыть. Кёка, сидевшая чуть в стороне, не проронила ни слова, оставаясь просто наблюдателем со стороны. — Мы позвали тебя не для этого, — наконец сказала мать. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. Девушка с характером, да? — Мы хотели поговорить о твоём будущем и обучении. — О будущем, которое вы для меня выбрали? — уточнил Занка. Это слегка шокировало родителей, они явно не ожидали, что парень станет отстаивать свои границы. — О будущем, которое достойно нашей семьи, — отец подался вперёд. — Ты бросил медицину. Ты работаешь в кофейне. Ты живёшь с… — он запнулся, бросил короткий взгляд на Джаббера, — с человеком, про которого не удосужился рассказать нам с самого начала. Ты себя слышишь? — Слышу, — ответил Занка. — И мне не стыдно. Мать покачала головой. От неё повеяло горечью — раздражением, которое переходило в нечто большее. — Ты не понимаешь. Ты позоришь семью. Тётя Ёсико спрашивала о тебе на прошлой неделе. Я не знала, что сказать, — проговорила она, пытаясь вызвать у парня стыд и сожаление. — Могли бы сказать правду, — усмехнулся Занка, но в усмешке не было веселья, только усталость и нотки нарастающего раздражения. — Что их племянник учится на философа, работает баристой и счастлив. — Счастлив? — отец повысил голос. Запах кислого сменился горячим железом — яростью, которую он больше не сдерживал. — Ты называешь это счастьем? Ты бросил учёбу, ты никем не станешь, ты… — Я называю это своей жизнью, — перебил Занка, и его голос дрогнул впервые с начала разговора. — Вы всегда решали за меня. Школа, кружки, университет. Я никогда не просил об этом. Я просто хотел… Он замолчал, сжал кулаки. От него пахло ржавчиной вперемешку с холодным дождём — болью, которую он пытался спрятать. — Что ты хотел? — спросила мать холодно. Запах от неё стал лекарственно-стерильным, как пахла Кёка. — Говори. Мы слушаем. — Я хотел, чтобы вы видели меня, — тихо сказал Занка. — Настоящего. Не того сына, которого вы придумали. А меня… Тишина заполнила всю комнату, было слышно только шелест деревьев за окном. Джаббер чувствовал букет запахов: от матери — кислый, едкий, почти ядовитый; от отца — железо; от Кёки — спирт; а от Занки — ржавчина, дым, холодный дождь и ещё что-то: пыль и старые книги. Подавленные эмоции, которые он не выпускал наружу, пытаясь удержать. — Ты неблагодарный, — тихо сказала мать. — Мы дали тебе всё! Образование, дом, возможности. А ты… — А я посмел быть собой, — закончил за неё Занка. — Простите, что разочаровал. Он встал. Даже без запахов было видно агрессивного Занку: его до боли в животе смешные брови, которые сейчас были нахмурены, а поза была будто боевая, будто он готов защищаться, если нападут. — Занка, сядь, — приказал отец; его тяжёлая ладонь хлопнула по столу. — Мы не закончили. — Закончили, — отрезал Занка полукриком. — Я всё сказал. Он повернулся к Джабберу и протянул руку. Запах гари начал утихать, уступая место пеплу и остывшему кофе. — Пошли, — его слова были так нежны и контрастировали с тем, какими они были до этого. Его рука повисла прямо перед лицом химика. Но тут заговорила Кёка. — Ты правда думаешь, что он останется с тобой? — обратилась она к Занке, затем взглянула на него. От неё пахло холодным потом и сыростью. Страх? Она боялась? Или пыталась запугать? Но она продолжила свой монолог: — Когда узнает, какой ты человек? Когда увидит, как ты срываешься? Когда ты останешься без денег, без работы, без ничего? Занка замер, его рука предательски дрогнула. Джаббер почувствовал, как внутри него поднимается волна — не гнева, нет, чего-то более холодного, более ясного. Он медленно встал, оказавшись рядом с Занкой, и взял его за руку. От него самого сейчас не исходило запаха — или он не обращал на это внимания. — Я уже знаю, какой он, — сказал Джаббер, и его голос прозвучал так спокойно, что все присутствующие перевели взгляд на него. — Я знаю, что он срывается. Что он может закрыться в себе. Что он боится быть отвергнутым теми, кто должен любить его безусловно. — Он посмотрел на Кёку, на отца, на мать. — И я всё равно остаюсь. — Ты ничего о нём не знаешь, — отрезала мать. От неё пахло кислым — ложью, которую она сама в себе не замечала. Или не хотела замечать. — Знаю больше, чем вы, — ответил Джаббер. Он чувствовал, как его собственное спокойствие передаётся Занке — запах ржавчины стал слабее, уступая место чему-то тёплому, доверию. Свежий хлеб примешивался к горечи момента. — Знаю, что он просыпается каждое утро и заставляет себя жить, хотя вы годами внушали ему, что он никчёмный. Знаю, что он держится, потому что боится сломаться при вас. Знаю, что он работает в кофейне и учится на философа, потому что это его выбор. И знаю, что он любит меня. Он встал плечом к плечу с Занкой и сжал его руку. — Вы можете считать меня кем угодно: чужим, временным, недостойным. Но я останусь. Потому что он — моя семья. А вы… — он взглянул на все эти лица перед собой, после чего просто отвернулся от них к парню. — …делайте выводы. Занка сжал его пальцы так сильно, что хрустнули костяшки. От него пахло тёплым молоком — смущением, нежностью, удивлением. Этот запах пробился сквозь ржавчину и дым, как солнечный луч сквозь тучи. — Уходим, — тихо сказал Занка. Джаббер кивнул и, взяв блейзер парня с вешалки, прошёл вместе с ним к выходу. Они вышли, не оборачиваясь. Джаббер последний раз вдохнул воздух родительского дома: офисная бумага, кислый привкус, спирт. И сырость подвала — запах страха, который исходил от Кёки. Чего она боялась? Потери контроля над ситуацией? Или того, что брат действительно будет счастлив? Или того, что он смог этого добиться? Он не знал. И, честно говоря, ему было всё равно. В машине Занка молчал. Он сидел, уставившись на руль, и его плечи мелко дрожали. Джаббер не спрашивал, не торопил. Просто ждал, пока парень хотя бы посмотрит на него; он уже знал алгоритм действий и то, как нужно его поддерживать. Запах ржавчины постепенно выветривался, уступая место холодному дождю и пыли. Подавленные эмоции. Занка сдерживался из последних сил. — Ты… ты щурил нос, — наконец сказал Занка. Голос был тихим, хриплым. — Во время разговора. Всё время, и… — он поднял свой взгляд на химика, смотря прямо ему в глаза, — ты постоянно так делаешь, это не в первый раз. Что это было? Джаббер замер. Он знал, что этот разговор рано или поздно случится, но не думал, что именно сейчас. — Ты заметил? — Конечно, заметил. Я не слепой, — Занка саркастично фыркнул. Снова неловкая тишина. В машине пахло пылью и холодным дождём. Джаббер сделал глубокий вдох, пытаясь сформулировать мысль в голове. — У меня есть… особенность, точнее гиперосмия, — сказал он, глядя в лобовое стекло. — Я чувствую эмоции людей как запахи. Точнее, это один из её симптомов, и по факту это обонятельные галлюцинации с точки зрения науки. Занка медленно повернул голову. — Что? — Ну… — он слегка замялся, став перебирать кольца на пальцах. — Я чувствую, что человек испытывает. Радость — как свежий хлеб. Спокойствие — как офисную бумагу. Гнев — как ржавчину. — Он сглотнул, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле. — Твой гнев я чувствую с первой нашей встречи. Занка смотрел на него секунду. Другую. Третью. От него пахло тёплым молоком и ванилью — смущением и влечением одновременно. Этот коктейль сбивал с толку. — Так вот почему ты всегда… — он замолчал, потом провёл рукой по лицу. — Вот почему ты так смотришь на людей. Ты их… типа сканируешь? — Не специально, — ответил Джаббер. — Это просто… происходит. — И ты ничего мне не сказал? — Я боялся, что ты подумаешь, будто у меня беда с головой. Занка издал тихий, почти безумный смешок. Запах ржавчины исчез полностью, остались только тёплое молоко и ваниль. И где-то глубоко — свежий хлеб. — Джабб… у нас у обоих беда с головой. Моя семья только что назвала меня позором, а я всё равно поехал туда, надеясь, что они изменятся. — Он покачал головой. — Так вот почему ты всегда знаешь, когда я злюсь. И когда мне страшно. И когда я… — Когда ты счастлив, — закончил Джаббер. — Ты пахнешь тёплым молоком. Когда смущаешься — тоже. А когда… когда хочешь меня, пахнет ванилью и молочной пеной. Занка покраснел — Джаббер увидел это даже в полумраке салона. Запах тёплого молока стал почти приторным. — Это ужасно мило, — тихо сказал Занка. — И ужасно жутко одновременно. — Знаю. — Но, — Занка посмотрел на него, и в его глазах наконец появился тот самый свет, который Джаббер так любил, — это объясняет всё. Почему ты никогда не лезешь с вопросами, но всегда оказываешься рядом. Почему ты знаешь, когда мне нужно помолчать, а когда — обнять. Ты… чувствуешь. — Чувствую, — подтвердил Джаббер. — И тебе не противно? — неожиданно спросил Занка. — Чувствовать всё это? Чужое дерьмо? Моё дерьмо? Джаббер задумался. В машине витал нейтральный фон — чистый воздух, бумага, тёплая вода. Но между ними — сплетение запахов, таких родных, таких живых. — Иногда, — честно ответил Джаббер. — Но твои запахи… они мои любимые. Даже ржавчина. Потому что это значит, что ты здесь, что ты живой, что ты не прячешься за маской. Занка отвернулся, провёл ладонью по лицу, пытаясь осмыслить всю информацию, что сейчас получил. Джаббер почувствовал, как холодный дождь — боль и одиночество — отступил, уступив место искренности и доверию, которые заполнили салон. А потом Занка резко притянул Джаббера к себе и поцеловал в губы. — Идиот, — прошептал он. Запах ржавчины не вернулся. Только тёплое молоко и ваниль — смущение, нежность, любовь. — Я знаю, — Джаббер обнял его в ответ, чувствуя, как дрожь постепенно уходит. — Идиот, — повторил Занка, и его голос дрогнул. — Ты невыносим. Ты ломаешь все мои барьеры просто тем, что существуешь. И это… это… — М? — Самое лучшее, что случалось в моей жизни, — выдохнул Занка. Они сидели так несколько минут, пока дыхание не выровнялось, пока запахи не стали спокойнее. Джаббер закрыл глаза и вдохнул: свежий хлеб, чистая ткань, утренний воздух. Редкий запах. Самый ценный. — Поехали домой, — наконец сказал Занка. — Я хочу заказать пиццу, напиться и забыть об этом дне. — Погнали! — Джаббер оживился, и на его лице появилась широкая улыбка. Дома они переоделись в домашнее, завалились на диван и включили какой-то глупый комедийный сериал, не вникая в сюжет. Пиццу съели молча, пили пиво из банок и только иногда касались друг друга — плечом, рукой. — Джабб, — тихо позвал Занка, когда Джаббер уже стал клевать носом. — М? — Спасибо… Что был там со мной. — Я же обещал, — хмыкнул Джаббер. Он чувствовал, как от Занки исходит ровный, спокойный запах. — Я знаю, — Занка повернулся к нему, обвил руками шею и поцеловал так нежно и любяще, что сон потихоньку стал отходить на второй план. Запах ванили и молочной пены заполнил пространство между ними. — Твоя суперспособность… она действительно объясняет всё. Теперь я понимаю, почему ты всегда смотришь на меня так, будто видишь насквозь. Потому что ты в каком-то смысле меня именно так и видишь. Только через нос. — Не только через нос, — возразил Джаббер, улыбнувшись. — Что тебе говорит нос обо мне сейчас? Джаббер притворно принюхался — Занка рассмеялся, и этот смех был самым чистым звуком за сегодня. — Ты устал, — сказал Джаббер, улыбаясь. — Но ты спокоен. Почти счастлив. И пахнешь… тёплым молоком. — И это всё? — И немного ванили, — добавил Джаббер тише. — Если присмотреться. Занка снова рассмеялся — впервые за сегодняшний день по-настоящему, без горечи, без надрыва. — Ты ненормальный, химик. — Знаю, — Джаббер притянул его ближе. — Но ты мой. — Твой, — подтвердил Занка и опустился к его губам. — Только твой.