Добро пожаловать домой, или как исправить ошибку прошлого.

***

Воздух над бассейном в саду особняка Паков дрожал от полуденного зноя. Под широким белым зонтиком на шезлонге лежал Чимин, кожа, еще влажная от воды, покрывалась мелкими мурашками под ласковым дуновением ветерка. На серебряном подносе рядом апельсиновый сок конденсировал капли на хрустальном стакане, а кусочки арбуза и манго блестели, словно драгоценные камни. Идеальная картина покоя, с горечью подумал Чимин, закрывая глаза. Но за веками немедленно всплыли другие образы. Брачный агент — женщина с лицом, не знающим эмоций, щёлкала стилусом по iPad. — Церемония в соборе или отеле. Сто двадцать гостей или больше. Фотосессия — отдельно, в ботаническом саду или «Небесный сад» на крыше Сеульской Metropolitan Library. Цветовая гамма… Кремовый, слоновая кость, приглушенное золото. Не кричаще. Дорого. Чонгук, сидевший рядом, лишь кивал, его массивная рука лежала на подлокотнике в сантиметре от предплечья Чимина. Он не настаивал, не диктовал. Он спрашивал: «Тебе нравится этот зал?», «Эти цветы не слишком пахнут?», «Этот фасон соответствует твоему вкусу?». Его бархатный голос был тихим, почти заботливым. Именно это и бесило больше всего. Натянутая вежливость была бы предсказуема. Но эта… мягкость — нет. Сердце Чимина, предательски, пропускало удар при каждом случайном касании их пальцев над образцами. Запах Чонгука в тот день был приглушенным, но от этого не менее всепоглощающим. Он окутывал, словно невидимый плащ, заставляя омегу делать глубокий вдох, чтобы поймать хоть немного чистого воздуха. Лжец. Манипулятор. Зверь… твердил себе Чимин, но под этим, как подземный родник, пробивалась другая мысль, постыдная и честная: «а если… если это искренне?» Он резко оборвал себя, вонзив ногти в ладонь. Боль была отрезвляющей. Его спасением были другие воспоминания — не Сеул, а Нью-Йорк. Не пахнущий озоном и страхом офис, а мастерская, пропахшая краской, кофе и пылью с блестками. Он видел себя за кульманом, с пальцами в угольной пыли, лихорадочно переводящего на бумагу вспышки вдохновения. А потом подиум. Не модельный, а его собственный, на первом показе его бренда «MUSE». Музыка. Свет. Он сам выходил в финале в одном из своих творений. Аплодисменты были признанием, а не шумом. Он был не телом. Он был творцом. А здесь, под корейским солнцем, он снова становился никем. Предметом сделки.

***

В спальне Чонгука царил прохладный полумрак. Гигантские окна были затемнены, только слабая полоса вечернего света падала на тёмную шелковую простынь, на которой он сидел, откинувшись на подушки. В руке — планшет. Палец неторопливо скользил по экрану, листая архив. Он нашел все, что мог. Фото из Инстаграма Чимина. Не школьные — тех не было в сети, да и Чонгук стер свои собственные цифровые следы той эпохи. Зато были другие. Чимин на крыше нью-йоркского лофта с бокалом вина, ветер в его пшеничных волосах. Чимин на выставке, улыбающийся, с умными, светящимися глазами. Уверенный. Свободный. Чужой. Запах альфы в комнате начал меняться. Стабильные ноты мускуса и кожи стали острыми, в них проступила терпкость старого виски и холодной стали. Чонгук прикусил губу. И тогда он открыл другую папку. Скрытую. На каком-то портфолио-сайте. «Работы Пак Чимина. Эскизы и фотосессии». Первые кадры были стильными, даже целомудренными. Чимин в белоснежной рубашке на голое тело, только нижняя пуговица застегнута. Дразнящий взгляд через плечо. Потом — сложнее, откровеннее. Кружевное белье цвета черной смородины, ремешки, подчеркивающие тонкую талию и белизну его кожи. Просвечивающие топы, сквозь которые угадывалась нежная плоть аккуратных сосков. Чонгук замер. Дыхание стало глубже, горячее. Его взгляд прилип к изображению, где Чимин лежал на бархате, одетый только в полупрозрачные шорты из черного шифона. Тень между ног, изгиб бедер, пухлая линия губ, приоткрытых в полувздохе. Ревность, едкая и ярая, клубящимся дымом поднялась в груди. Эти кадры видели другие. Фотографы, стилисты… кто еще? Его Чимин. Его омега. Выставлял себя напоказ миру, который не заслуживал и крупицы его красоты! Но ревность тут же была поглощена более мощной, животной волной. Внизу живота затянулся тугой, раскаленный узел вожделения. Кровь прилила к паху, и он почувствовал, как член, тяжелый и налившийся, упруго подался вперед, упираясь в ткань спортивных штанов. С резким движением Чонгук развязал пояс, засунул руку внутрь. Его пальцы обхватили горячую, пульсирующую плоть. Он сжал, и низкий стон вырвался из его горла. Глаза не отрывались от экрана. Он представлял теплую, живую кожу под своими ладонями. Не статичное изображение, а то, как эти пухлые, розовые губы, которые он видел на фото, приоткрываются сейчас не для вздоха, а для него. Как они облизываются, нервно, прежде чем принять его. Как Чимин, на коленях, с покорностью в больших глазах, склоняется к его члену. «Открой рот, милый, — мысленно приказал он, и его рука заработала быстрее, скользя по набухшему стволу, смазанному каплями собственной влаги. — Да, вот так». Он видел это: как кончик его члена касается влажных губ, как они смыкаются вокруг него, обжигающе горячие, нежные… Как его рука вплетается в эти мягкие пшеничные волосы, направляя в нужном ритме. Сочно, влажно… Глаза Чимина, полные слез, устремленные на него. Его собственный запах теперь был диким коктейлем: дым, сталь, пряный мускус и темный, горький шоколад — запах абсолютного, неконтролируемого желания. «Ты мой, — рычал он в своей фантазии, тело напрягаясь в дуге. — Ты всегда был мой. Сосешь так хорошо… для меня…» Волны наслаждения сходились в тугой пружине внизу. Он стиснул зубы, его бедра дернулись в такт движению руки. Экран планшета затуманился перед глазами. Последним, что он увидел, был собственный живот и напряженные мышцы пресса, и образ Чимина на коленях в его голове. С громким, хриплым рыком, больше похожим на звук дикого зверя, чем на человеческий стон, Чонгук кончил. Горячие струи били на его руку, на кожу живота. Он откинулся на спинку, тяжело дыша, в глазах стояли белые точки. В комнате повис густой, тяжелый запах альфы и неудовлетворенная ярость. Он откинул планшет в сторону. — Скоро, — прошептал он в пустоту, голос хриплый от недавнего крика. — Скоро это будет не фантазия.

***

Вечер навис над Сеулом тяжелым лиловым покрывалом. Чимин стоял перед зеркалом в своей комнате, поправляя складки на темно-синем шелковом пиджаке. Под ним — простая чёрная блуза и строгие чёрные брюки. Элегантно, сдержанно, как броня. Он сделал глубокий вдох. Надо сказать им о Чонгуке. Всё объяснить… как смогу. Он спустился по широкой дубовой лестнице, его шаги были беззвучны на толстом ковре. В гостиной, освещенной мягким светом бронзовых ламп, уже были все. Отец, Чанхён, в строгом домашнем костюме, стоял у камина с бокалом виски. Папа Сынхо, нервно поправлял вазу с орхидеями на рояле. Хосок что-то оживлённо обсуждал с Юнги, который сидел, откинувшись в кресле, мрачный, как туча, и вращал в своих пальцах стакан со льдом. И был четвертый. Незнакомый альфа. Он поднялся с кресла, когда Чимин вошел. Высокий, почти как Чонгук, но другого сложения. Дорогой серый костюм сидел на нем безупречно. Волосы, уложенные с небрежной искусственностью, открывали высокий лоб и умные, холодные глаза цвета темного янтаря. — Чимин, наконец-то, — голос отца прозвучал формально. — Познакомься. Это Ким Намджун, глава инвестиционного фонда «Чхонъе». Намджун, мой старший, омега, Чимин. Намджун шагнул вперед. Его взгляд был не изучающим, как у Чонгука, а… сканирующим. Он скользнул по лицу Чимина, шее, открытому вырезу, задержался на тонкой талии, обтянутой тканью, медленно спустился по длине ног и так же неторопливо поднялся обратно. Улыбка, появившаяся на его губах, была слишком знающей. — Пак Чимин. Наслышан о вашем таланте и красоте, — его голос был бархатным, но в нем звенела фальшивая нота. Он протянул руку. — Честь для меня. Чимин, стиснув зубы, протянул свою. Ладонь Намджуна была сухой, пальцы длинные, но хватка железная. Он не просто пожал руку. Он задержал ее, и его большой палец на долю секунды провел по тонкой коже на внутренней стороне запястья Чимина. Омега вздрогнул, пытаясь отдернуть руку, но альфа не отпускал. — Отец, вы сказали, есть разговор? — проговорил Чимин, наконец высвободив кисть. Его запах, пион и ваниль, дрогнул, в нем проступила нота тревоги — сладковатый, едва уловимый персик. — Да, сын. Садись, — Чанхён жестом указал на диван. — Господин Намджун предложил нам… выход. Решение наших финансовых трудностей. — Очень простое решение, — вступил Хосок, его запах цитрусов стал резким. — Он готов закрыть все долги. В обмен на… брачный союз. С тобой, Чимин-а. Тишина в комнате стала густой, как сироп. Чимин почувствовал, как леденеет кровь в жилах. Он медленно перевел взгляд с отца на улыбающегося Намджуна, затем на папу, который смотрел в пол, и на Юнги. Тот не отрывал взгляда от своего стакана, но его скула дернулась. — Я… что? — растерянно выдохнул Чимин. — Это честное предложение, Чимин, — сказал Намджун, отпив вина из бокала. Его запах, черный перец, дорогой парфюм и что-то металлическое, заполнил пространство. — Мы составим контракт. Все будет прозрачно. А вы получите статус, безопасность. А ваша семья стабильность. — Мы еще не дали ответа, — поспешил добавить отец, но в его голосе не было силы. Была усталость. И надежда. — Но… это спасение, Чимин. Единственное, что возможно для нас сейчас. В этот момент со стороны столовой раздался голос папы. — Ужин подан, прошу к столу. За столом, накрытым белоснежной скатертью и сервированным старинным фарфором, напряжение висело в воздухе плотнее аромата тушеной говядины. Намджун сел рядом с Чимином. Его колено намеренно коснулось колена омеги. — Вы много времени провели в Америке, я слышал, — завел он беседу, его голос стал интимно-тихим. — Должно быть, там… свободные нравы. Наверное, вам будет скучно с нами, консервативными корейскими альфами. — Свобода — это прежде всего состояние ума, господин Намджун, — холодно парировал Чимин, отодвигая ногу. — А не география. — О, вы ещё и умны, — усмехнулся Намджун. — Мне нравится. Мне всегда нравились умные омеги. Их так… интересно приручать. Юнги грохнул ножом о тарелку. Все вздрогнули. — Может, хватит флиртовать за общим столом? — проворчал он, не глядя ни на кого. — Не все здесь хотят это слушать. — Юнги! — отец бросил на него сердитый взгляд. — Не мешай взрослому разговору. — Знаешь, если договоримся, мы с Джином могли бы сыграть свадьбу вместе с тобой и Намджуном. Двойной праздник. — Хосок попыталсь разрядить обстановку. Это была последняя капля. Чимин медленно встал. Салфетка с колен упала на пол. Каждое движение было неестественно плавным, автоматическим. — А мой жених, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар хлыста, — будет против. Все замерли. Намджун поднял бровь. — Чимин, что ты… — начал отец. — Мой жених будет против, — повысил голос Чимин. — Против этого цирка. Против того, чтобы вы продавали меня, как последнюю безделушку на распродаже! Я хотел вам сказать… я решил остаться. Я хотел вас познакомить… Он сделал паузу, глотая воздух. Глаза его горели. — Мы с Чонгуком. Мы планируем свадьбу. Мы любим друг друга. Со школы. Он спасет вашу компанию, покроет долги. Все уже решено. В комнате воцарилась гробовая тишина. Папа, Сынхо, схватился за грудь, его глаза стали огромными. Хосок онемел. Юнги наконец поднял взгляд, и в его темных глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. — Ты… ты что несешь?! — первым опомнился Хосок, вскочив. — Чон Чонгук?! Тот, кто нас и гробит?! Он хочет пустить нас по миру, ты дурак! — Он простит долг! — крикнул в ответ Чимин, и его голос сорвался. — Намджун тоже ведь не из благотворительности всё это делает! В чем разница?! А для меня есть… разница в том, что я… я его люблю! Он выкрикнул эту ложь с такой яростью и болью, что на секунду сам в нее поверил. По щекам потекли горячие слезы. — Я готов заплатить долг вашей семьи, — спокойно, как будто комментируя погоду, сказал Намджун. — Это просто бизнес. — Бизнес?! — Чимин захохотал, и этот звук был ужасен. — Мой брак — это бизнес?! Для вас, да! А для меня это жизнь! Мои чувства! Но вам ведь это не важно, правда? Важны только цифры в ваших отчетах! Ну так вот вам цифры! Дата нашей свадьбы уже назначена! Долгов у вас не будет! Он повернулся и бросился к лестнице, срывая с себя пиджак. Его плечи тряслись. За ним раздались голоса — отца, пытающегося что-то сказать Намджуну, папы, зовущего его, Хосока, что-то кричащего брату. Чимин не слышал. Он ворвался в свою комнату, схватил дорожную сумку и начал сгребать в нее вещи, не глядя. Через несколько минут в дверь постучали. Вошел Юнги. — Дай ключи или мне вызвать такси… — бросил Чимин, не оборачиваясь. — Забудь. Сам отвезу, — коротко сказал тот. Они ехали в молчании. Апартаменты Юнги, в которые он переехал после университета, были воплощением высоких технологий. Двухуровневые, с холодным светом интегрированных светильников. Ничего лишнего. Стойкий запах мокрого камня, кедра и одиночества. Гостевая комната была немного мягче остального интерьера. Огромная кровать с кремовым бельем, уютные кресла, элегантный торшер. Чимин бросил сумку на пол. — Ты веришь в эту сказку про любовь? — спросил Юнги, прислонившись к косяку. — Тебе не обязательно в нее верить. Это моя жизнь. — Слишком большое совпадение. Он нас уничтожает и вдруг у вас свадьба… Чимин повернулся к нему, и в его глазах была вся накопленная за вечер ярость. — Вы все, младшие, вы не видели, с кем я общался в школе! Вы ничего не знаете о моей личной жизни! Довольно! Дело мое… Решение принято. Юнги смотрел на него долго. Потом кивнул. — Дело твоё. Я только надеюсь, хён… что ты будешь счастлив. По-настоящему. Он вышел, закрыв дверь. Как только щелкнул замок, ноги у Чимина подкосились. Омега опустился на край кровати, уткнулся лицом в ладони. Сначала он просто сидел, потом плечи затряслись. Тихие, беззвучные рыдания вырывались из его горла, разрывая грудь. Он плакал от унижения, от страха, от лжи, которую только что подарил своей семье, от ловушки, в которую сам же и шагнул. — Ничего… ничего… всего на год… — шептал он себе сквозь слезы, пытаясь ухватиться за эту мысль, как за спасательный круг. Я справлюсь. Переживу и это. Я должен. За окном Сеул светился миллионами холодных огней, ни один из которых не сулил ему тепла.

***

Утро было ясным и пронзительно свежим после ночного дождя. Особняк Чонгука, расположенный в самом престижном холмистом районе, больше походил на частную крепость в стиле нео-классицизма. Белоснежный фасад с колоннадой, идеально подстриженные газоны, каскадный фонтан, вокруг которого росли цветы. За высоким забором с кованными воротами неслышно двигались фигуры охраны. Внутри, в подземном спортзале размером с теннисный корт, Чонгук заканчивал утреннюю рутину. Его тело, облитое потом, напрягалось под тяжестью штанги. Каждая мышца на спине и плечах играла под кожей. Запах в зале был концентрированным — соленый пот, горячее железо, и та базовая, животная нота его альфа-запаха, ставшая острее и агрессивнее. Он опустил штангу на стойки с глухим стуком, выпрямился, растирая шею полотенцем. Именно в этот момент в холле наверху раздался сдержанный гул голосов. Чонгук нахмурился, накинул полотенце на плечи и вышел из зала, поднимаясь по лестнице в главный холл. Пространство фойе было просторным и высоким, выдержанным в палитре слоновой кости, черного мрамора. На стенах настоящие полотна, узнаваемые для знатока: тут Климт, там — абстрактная композиция Ротко. И в центре этого холодного великолепия стоял он. Пак Чимин. Омега был в мягком бежевом тренче свободного кроя, под которым виднелась футболка дымчато-розового цвета и светлые брюки. На ногах — белые кроссовки. Просто. Дорого. Невероятно красиво. В его руке — та самая дорожная сумка. Он оглядывался по сторонам с выражением не столько страха, сколько глубокой, ледяной отстраненности. Чонгук замер на последней ступени. Он видел, как взгляд Чимина скользнул по нему. Видел, как зрачки омеги расширились на долю секунды, как он сглотнул. Видел, как по щеке Чимина пробежал легкий румянец, а запах, чистый пион и ваниль, дрогнул. В него вплелась первая, едва уловимая нотка теплого меда. «Он смотрит не без удовольствия», — подумал Чонгук, и в его паху знакомо и властно кольнуло. — Сэр, — обратился к нему дворецкий в безупречном костюме. — Господин Пак Чимин… — Я знаю кто это, — перебил Чонгук. Его голос, низкий и хриплый от недавнего напряжения, прозвучал громко в тишине холла. — Это мой жених. Он подошел ближе, и его запах, усиленный тренировкой, накрыл Чимина волной. — Отнеси его вещи в мою спальню. Теперь это наша спальня. Подготовьте все. Освободите половину гардеробной, полки в ванной. Поменяйте постельное белье. Он повернулся к Чимину, который все еще стоял, завороженный этим бесцеремонным распоряжением. — Какие цвета ты предпочитаешь? Для спальни. Чимин вздрогнул. — Я… кремовый. Пепельно-розовый. Чонгук кивнул дворецкому. — Поменяйте на эти цвета. И завтра с утра — дизайнер. Полный план редизайна спальни и прилегающих комнат по желанию господина Пака. Чтобы он чувствовал себя здесь как дома. Когда дворецкий с сумкой удалился, в холле воцарилась тишина. Чонгук стоял, уперев руки в бедра, полотенце свисало с шеи. Капли пота скатывались по виску, по рельефу грудных мышц, просвечивающих сквозь мокрую майку. — Ты закончил?» — спросил он тихо, и в его глазах играли искорки. — Что? — не понял Чимин. — Закончил разглядывать меня? Или тебе нужно еще время, чтобы составить полное впечатление? — в голосе Чонгука прозвучала откровенная насмешка. Чимин покраснел до корней волос, его запах стал слаще, гуще. — Вот еще! Мне тут и смотреть-то не на что! — выпалил он, но голос дрогнул. Альфа усмехнулся. — Пойдем. Поговорим наедине. Он повел его по коридору, устланному ковром. Чимин, краем глаза, отмечал детали: скульптуру из черного обсидиана, витраж в нише, дверь в винный погреб. Все говорило о безупречном, но бездушном вкусе. Пока они не вошли в кабинет. Он был непохож на остальной дом. Светлые стены, высокие окна, залитые утренним светом. Книжные полки из светлого дуба, бирюзовый шелковый диван, глубокое кресло из мягчайшей коричневой кожи. На столе старинный письменный прибор и стопка бумаг. Здесь пахло кофе, старыми книгами и… мускусом. Приглушенным, спокойным. Это была личная территория, обжитая. Чимин невольно расслабился на долю секунды, прежде чем поймал себя на этом. Он сел в кресло. Чонгук опустился на диван напротив, развалившись. — Рассказывай. Что случилось? Чимин, кратко, без эмоций, изложил суть ужина и своего «признания». Чонгук слушал, не перебивая. Когда история была закончена, он одобрительно кивнул. — Ты поступил правильно. Как омега. Защитил свою территорию, даже если это ложь. Запомни: отныне, когда мы не наедине в четырех стенах, ты — мой влюбленный жених. Если я коснусь тебя, обниму, возьму за руку — ты отвечаешь соответствующим образом. Улыбка. Взгляд. Наклон головы. Ты понимаешь? Только здесь, — он указал пальцем на пол между ними, — ты можешь быть самим собой. Ненавидеть меня. Молчать. Плакать. Неважно. Но за порогом этой комнаты — игра началась. — Понимаю. Не надо меня учить, я не ребенок, — отрезал Чимин, глядя в окно. — Ладно. Значит, теперь это твой дом. Минимум на год. Обустраивайся как хочешь. Завтра утром дизайнер. Потом мы поедем, купим тебе все, что нужно. Одежду. Машину. Аксессуары. И я присмотрел три здания под твою компанию. В Итэвоне, в Чонногу и в Апкуджоне. Выбери. Подпишем документы на аренду. Чимин обернулся, глаза его широко раскрылись. — Это… это слишком. Мне не нужно столько. — Нужно, — жестко сказал Чонгук. — Это нужно не только тебе. Это нужно мне. Статус моего омеги — это мое отражение. Ты должен быть одет, обут и размещен лучше всех в этом городе. И твой будущий бизнес тоже будет говорить обо мне. Скромность — не для нашего положения. Понял? Чимин молча кивнул, а в голове пронеслось: «Скорей бы этот год закончился». — И еще. Не проси не увлекаться ролью жениха на публике, — добавил Чонгук, и в его голосе снова зазвучала опасная игривость. — Возможно, и поцелую, тогда тебе придётся отвечать. Чимин встал. Его фигура, тонкая и изящная на фоне огромного окна, казалась одновременно хрупкой. Он подошел к двери, взялся за ручку и обернулся. — Чон Чонгук, — сказал он четко, с ледяным достоинством. — Тебе не дождаться от меня поцелуя. Поцелуи — только для любимых. Он вышел, мягко закрыв дверь. Чонгук остался сидеть один. Улыбка, медленная и уверенная, тронула его губы. В кабинете чувствовался запах омеги, пион, ваниль и тот предательский, сладкий мед. — Значит, я должен сделать всё, — тихо проговорил он, и его глаза горели азартом охотника, нашедшего самую ценную дичь, — чтобы ты сам захотел меня поцеловать. За окном было солнечное летнее утро, а в доме начался обратный отсчёт.

***