Глава 5 ~ "Узы".
17 января 2026 г., 10:13
***
В огромной лофт-студии в Чонногу было прохладно, витал запах профессиональной косметики и свежего кофе. Солнечные лучи, проникавшие сквозь окна, выхватывали из полумрака островки декораций: современный диван из белого велюра, конструкцию из зеркал в полный рост, стену, покрытую живым мхом. Чимин стоял перед одним из таких зеркал, позволяя стилисту поправлять прядь его медово-пшеничных волос. На нем был эффектный образ. Узкие белоснежные брюки из тяжелого шёлка, облегающие, как вторая кожа, и прозрачная блуза из черного шифона, сквозь которую просвечивал тонкий торс и кружевной топ телесного цвета. Макияж подчёркивал его глаза, делая взгляд томным и загадочным, а сочные губы сияли влажным розовым блеском. Чонгук вышел из гримерной, и Чимин почувствовал его приближение раньше, чем увидел. Запах — сегодня особенно выраженный: мускуса и виски с нотой чего-то бодрящего, вроде грейпфрута, — предварял его появление.Альфа был одет в идеально сидящий смокинг глубокого бордового цвета, под которым не было рубашки, только голое тело. Незавязанный галстук-бабочка с небрежной элегантностью довершал образ дерзкого, современного аристократа. — Выглядишь съедобно, — тихо произнес Чонгук, останавливаясь за спиной омеги. Их взгляды встретились в зеркале. — А ты — как будто собираешься не жениться, а объявить поглощение, — парировал Чимин, не отводя глаз. Фотограф, энергичный омега с короткой стрижкой, начал руководить. Первые кадры были отстраненными: они стояли спиной друг к другу, смотрели в разные стороны, их разделяло расстояние. Затем — ближе. Рука Чонгука на талии Чимина. Щека, почти касающаяся виска. — Отлично! Теперь давайте что-то более… интимное! Господин Чон, может, сядете? А вы, господин Пак… — фотограф заколебалась. Чонгук, не дожидаясь предложения, опустился на белый диван. Он потянулся, развалившись, и устремил на Чимина приглашающий, полный вызова взгляд… — Садись. Это не было просьбой. Чимин, чувствуя, как по спине бегут мурашки, медленно подошел. Он собирался сесть рядом, но Чонгук одним плавным движением обхватил его за талию и усадил прямо к себе на колени. Чимин ахнул, инстинктивно вцепившись руками в плечи альфы. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Запах Чонгука обрушился на него лавиной: теперь к мускусу и виски добавились тёплые, животные ноты кожи и той самой дразнящей альфа-силы, от которой кружилась голова. Собственный запах Чимина в ответ вспыхнул, отвечая возбуждением, раскрывшись нотами спелого персика и теплого меда. — Идеально! Не двигайтесь! — щелкала камера. Чонгук одной рукой крепко держал его за талию, а пальцы другой, лежавшей на бедре Чимина, начали совершать медленные, едва заметные круговые движения. Через тонкую ткань шелка тепло его ладони жгло кожу. Омега замер, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, а внизу живота затеплился тот самый, предательский, сладкий жар. Он ненавидел себя за эту реакцию. — Расслабься, милый, — прошептал Чонгук так, чтобы слышал только он. Его губы почти касались уха Чимина. — Только для фото. Или… нет? Его пальцы продвинулись чуть выше, к самому чувствительному месту на внутренней стороне бедра. Чимин вздрогнул, и его руки, обхватившие шею альфы, непроизвольно сжались. В глазах Чонгука вспыхнули огоньки. — Прекрасно! Взор полный страсти! Держите это! — кричал фотограф. Позже, в традиционных ханбоках, все казалось благородным и сдержанным. Шелк цвета индиго на Чонгуке и небесно-голубой на Чимине. Позы, подсказанные стилистом, были полны достоинства: они стояли рядом, касаясь плечами, или сидели за низким столиком, имитирующим чайную церемонию. Но даже здесь, под слоем традиции, сквозило напряжение. Когда Чонгук по просьбе фотографа должен был поправить заколку в волосах Чимина, его пальцы задержались на шелковистой пряди дольше необходимого, а взгляд, упавший на обнаженную линию шеи омеги, был таким тяжелым и голодным, что Чимин почувствовал дрожь, не связанную с холодом. Финальная студийная съемка для «семейного» портрета проходила на фоне темно-серой стены. Фотограф предлагала классические позы: стоя рядом, сидя на двух стульях. — Скучно, — отрезал Чонгук. Он подошел к высокому барному стулу, сел и жестом подозвал Чимина. — Сюда. Так будет… естественнее. Чимин, уже уставший и измотанный близостью, покорно подошел. Чонгук вновь усадил его к себе на колени, но на этот раз поза была иной — Чимин сидел боком, одна его нога свешивалась между колен альфы, другая упиралась в пол. Чонгук обхватил его обеими руками, сцепив пальцы на его животе, и притянул спиной к своей груди. Его подбородок уперся в висок Чимина. — Господин Пак, откиньтесь на грудь вашего альфы или обнимите за шею, расслабьтесь, представьте, что это конец долгого дня, — советовал фотограф. Чимин, скрепя сердце, обвил его шею руками. Их щеки почти соприкасались. Он чувствовал дыхание Чонгука, каждое микродвижение его грудной клетки. Запахи их сплелись в неразрывный, дурманящий коктейль: сила и покорность, вызов и трепет. И тогда Чонгук, под предлогом поиска лучшего ракурса, повернул голову. Его губы, теплые и сухие, на мгновение прикоснулись к чувствительной коже прямо под ухом Чимина… словно метка. Чимин вздрогнул так сильно, что Чонгук едва удержал его. По всему телу пробежала электрическая волна, сконцентрировавшись в том самом, постыдном месте. В ушах зазвенело. Он услышал низкий, довольный смешок альфы прямо в ухо. — Поймал, — прошептал Чонгук. И щелчки затвора запечатлели этот момент: омега, застывший в объятиях альфы, с полуприкрытыми глазами и пылающими щеками, а на его губах — невольный, потерянный вздох.***
Вечером было тепло. В приватном зале традиционного ресторана «Ханок», воссоздающего атмосферу старой корейской усадьбы, но со всеми современными удобствами, царила напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом шелковых ханбоков и звоном фарфора. Комната, отделанная темным деревом, с раздвижными дверями, расписанными вручную, и видом на внутренний каменный садик с кленом, была изысканна. Но длинный европейский стол на двадцать персон и высокие стулья напоминали, что это — поле для переговоров, а не семейное чаепитие. Чимин сидел, выпрямив спину, в изысканном костюме мягкого лавандового цвета. Рядом, занимая собой все пространство, был Чонгук в строгом черном костюме, его рука лежала поверх руки Чимина на столешнице, пальцы сцеплены — демонстративно, властно. С одной стороны стола — семья Пак. Отец, Чанхён, выглядел собранным, но усталым. Папа, Сынхо, нервно теребил салфетку. Хосок пытался казаться непринужденным, и Юнги спокойно наблюдавший за происходящим. С другой стороны — семья Чон. Отец Чонгука, Инсок, с лицом, высеченным из льда, и пронзительным взглядом. Рядом — его супруг, омега Чон Минсок, человек с удивительно мягким для этой семьи лицом и внимательными глазами. И дедушка со стороны папы, старый, но невероятно живой альфа, чей взгляд, казалось, видел насквозь. Атмосфера висела в воздухе, густая, как суп из морских ежей, который подавали в начале ужина. Чимин чувствовал, как его ладонь под рукой Чонгука слегка влажнеет. Он ловил на себе оценивающие взгляды: холодные — от отца Чонгука, и сочувствующие — от своего папы. Разговор вертелся вокруг погоды, последних тенденций в экономике, ни к чему не обязывающих тем. Пока Чонгук не положил этому конец. Он слегка сжал пальцы Чимина, привлекая к себе внимание. — Я думаю, всем здесь присутствующим интересно знать, как будут выглядеть наши дела после свадьбы, — начал он, его бархатный голос звучал спокойно и властно. — Контракты на слияние активов подписаны. Долгов у семьи Пак больше нет. Облегченный выдох со стороны отца Чимина. Кивок Инсока. — Но, — продолжил Чонгук, делая паузу для эффекта, — управление вашим текстильным бизнесом останется в ваших руках. Хосок и Юнги продолжат свою работу. Акции, которые по плану переходят мне… Он выдержал ещё одну паузу, глядя прямо на своего отца, а затем на Чимина. — …будут сегодня же переоформлены на имя Пак Чимина. Тишина, которая воцарилась, была оглушительной. Даже невозмутимый Инсок поднял бровь. Папа Чимина аж подпрыгнул на стуле. Хосок раскрыл рот. Юнги улыбнулся. — Что… что ты сказал? — прошептал Чанхён. — Я сказал, что они будут принадлежать моему будущему супругу, — четко повторил Чонгук. — Это моя гарантия и демонстрация искренности намерений. Чтобы ни у кого, — его взгляд скользнул по лицу отца, — не осталось сомнений, что наши отношения могут быть фиктивны, а брак — лишь сделка. Я ничего не забираю. Я дарю. «Вот же хитрый лис», — пронеслось в голове у Чимина, застряв где-то между восхищением и ужасом. Чонгук юридически отрезал себе путь к простому захвату, сделав Чимина формальным владельцем части своего же состояния. Играл ва-банк, ставя на кон свою репутацию. Чонгук поднял руку Чимина к своим губам. Его взгляд, с такой неподдельной, такой убедительной нежностью, был прикован к лицу омеги. Губы коснулись костяшек пальцев ненадолго. — Мне от тебя ничего не нужно, Чимин-а, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Кроме одного. Чтобы ты был рядом. До конца жизни. Щеки Чимина вспыхнули ярким румянцем. Он попытался отвести взгляд, но не смог. В этом фарсе была капля такой опасной, такой притягательной правды, что у него перехватило дыхание. Его запах, несмотря на все усилия, выдал его — пион и ваниль расцвели густыми нотами меда и мускуса… сладкими и пьянящими. Обед после этого пошел иначе. Напряжение спало, сменившись почти праздничным настроением. Даже отец Чонгука позволил себе пару скупых улыбок, разговаривая с Чанхёном.***
В лимузине по дороге домой царила тихая, уставшая атмосфера. Сеул вечерний проплывал за тонированными стеклами — река огней, неоновых вывесок и темных силуэтов небоскребов. Чимин, прислонившись головой к стеклу, смотрел в никуда. В голове крутились обрывки фраз, взгляды, интонации… «Правильно ли это?» "Что я наделал?» Тепло прикосновения заставило его вздрогнуть. Чонгук, не говоря ни слова, взял его руку, лежавшую на сиденье, и укрыл ее своей ладонью. Его пальцы, большие, с выступающими венами, начали медленно, почти медитативно гладить тыльную сторону ладони Чимина, затем скользнули к запястью, к тонкой коже, где пульсировала жилка. Чимин замер. Он ждал подвоха, колкости, очередной провокации. Но ничего не последовало. Только это размеренное, успокаивающее поглаживание. Тепло от руки альфы растекалось по его телу, разгоняя холодок сомнений. Его собственный запах, еще не успевший вернуться к нейтральному, снова заиграл теплыми нотами, но теперь без тревоги — скорее, с недоумением и… принятием. Он не отнял руку, позволив этому продолжаться. За окном мелькали огни, а в салоне машины, в пространстве между их соединенными руками, висело хрупкое, немое перемирие. Чимин закрыл глаза. На секунду ему показалось, что так могло бы быть всегда. Если бы всё было по-настоящему. Если бы он спускался вечером встречать мужа с работы… Его мысли, опасные и сладкие, уносили его прочь, и он не сопротивлялся. Чонгук смотрел на профиль омеги, освещенный мелькающими огнями. Его лицо в полумраке казалось уязвимым и прекрасным. Чувствуя под пальцами мягкую кожу и легкую дрожь, он думал только об одном: «Мой. Скоро. Полностью».***
Предчувствие пришло за два дня — резкая перемена в запахе, лихорадочная энергия, агрессивная собранность. Гон. Чонгук знал его признаки. Он не мог позволить этому случиться в особняке, рядом с Чимином. Не сейчас. Он уехал в свой пентхаус в «Ханьяне», сообщив лишь, что уезжает на несколько дней по неотложным делам. Люкс поглотил его своим стерильным, холодным великолепием. Но внутри него бушевал пожар. Запах Тэхёна, шоколад с вишневой кислинкой, появился в номере еще до того, как сам омега переступил порог. Он вошел в своем обычном амплуа: в узких кожаных штанах, полупрозрачной сетчатой майке, густо накрашенный. — Скучал, альфа? — его голос был сладким, как сироп. Чонгук не ответил. Он стоял у панорамного окна, спиной к комнате, его плечи были напряжены до предела. Запах стал невыносимым — дым, сталь, пряная, почти удушающая животная агрессия. Гон лишал его всяких покровов, обнажая животный инстинкт. — Разденься, — прорычал он, не оборачиваясь. Тэхён послушался, его движения были отработанными, соблазнительными. Когда он остался в одних трусах, Чонгук обернулся. Его глаза горели темным огнем. Член, огромный и налившийся, отчетливо выпирал сквозь ткань его брюк. — На колени. Покажи, зачем ты здесь. Тэхён опустился, не сводя с него глаз. Его пальцы потянулись к ширинке Чонгука, расстегнули ее, высвобождая тяжелую, пульсирующую плоть. Он облизнул губы, а затем, без прелюдий, взял в рот. Чонгук закинул голову, его руки впились в собственные бедра. Тэхён работал ртом и руками с циничным профессионализмом, глубоко заглатывая, стимулируя языком, издавая грязные, хлюпающие звуки. Слюна стекала по его подбородку. Чонгук наблюдал за этим, его дыхание становилось все тяжелее. Гон требовал не чувств, а разрядки. Жестокой, безжалостной. — Довольно, — хрипло произнес он, отталкивая Тэхёна. Тот откашлялся, смахивая слюну с губ. Чонгук схватил его за волосы и потащил к огромной кровати. Швырнул на черные шелковые простыни. Руки альфы сорвали с омеги последний лоскут одежды. Он не тратил времени на подготовку, лишь плюнул в ладонь и смазал себя и вошёл в растянутое, привыкшее к вторжениям отверстие Тэхёна. Первый грубый толчок вырвал у Тэхёна сдавленный крик. Чонгук вогнал член в него по самые яйца одним мощным движением, разрывая узкую плоть. Тело под ним выгнулось. — Двигайся, шлюха, — прошипел Чонгук, начиная безжалостный, раздирающий ритм. — Ты для этого и существуешь. Кровать скрипела под их весом. Воздух был наполнен запахом пота, секса, боли и дикой альфа-ярости. Чонгук впивался пальцами в бедра Тэхёна, оставляя синяки, кусал его плечо, зализывая затем укусы. Он кончил быстро, с низким рыком, изливая сперму глубоко внутрь. Но гон не утихал. Он вытащил ещё твердый член и, видя, как его семя вытекает на простыни, перевернул Тэхёна на живот. — Вытри, — приказал он. Тэхён, дрожа, провел пальцами по своим бедрам, собирал липкую жидкость, и облизал пальцы, глядя на Чонгука вымученно-соблазнительным взглядом. Это зрелище снова дико возбудило альфу. Он снова вошел в него, теперь сзади, с еще большей яростью, хватая за волосы и придавливая голову к матрасу. Так прошли сутки. Временами Чонгук засыпал на час, чтобы проснуться с тем же неутолимым голодом. Он использовал тело Тэхёна без остатка, во всех позах, какие приходили в голову, доводя омегу до слез, криков и конвульсий от перестимуляции. Это был не секс. Это было утверждение власти над плотью, попытка заткнуть голос совести и желания, которые звучали в нем совсем другим тембром — мелодичным, как журчание воды. Когда на третий день гон наконец отступил, оставив после себя опустошение и липкую усталость, они лежали на разгромленной кровати. Тэхён, покрытый синяками, укусами и засохшими пятнами спермы, с сигаретой в дрожащих пальцах, флегматично наблюдал, как Чонгук натягивает халат. — Интересно, — хрипло произнес Тэхён, — твой будущий муженек знает, чем ты занимаешься? Чонгук замер. Его спина напряглась. — Пока не муж — могу себе позволить. И запомни, Тэхён. Это в последний раз. Все, что нас связывает теперь — бизнес. Ты следишь за клубами. И на этом всё. Тэхён рассмеялся, резко, беззвучно. — Ох, не сомневаюсь. Твой Чимин, этот недотрога… Он тебе и в половину не даст того, что даю я. Скоро будешь сам себе натирать руку до мозолей в своей идеальной спальне. И тогда… ты вспомнишь обо мне. Прибежишь. Как маленький, злой, недолюбленный щенок. Это было слишком. Ярость, копившаяся три дня, вырвалась наружу. Чонгук, рыча, рванулся к кровати, схватил Тэхёна за волосы и стащил на пол. — Заткнись! — его голос был ужасен. Он потащил его к двери, не обращая внимания на попытки омеги удержаться. Распахнул дверь. В коридоре, как тень, стоял Минхо, его лицо было каменным, а запах металла и хвои — нейтральным. — Он твой, — бросил ему Чонгук, отталкивая Тэхёна. — Делай с ним что хочешь. Он мне больше не нужен. Тэхён, пошатываясь, выпрямился. Он не выглядел испуганным. На его губах играла та же циничная улыбка. — Посмотрим, — сказал он, глядя прямо в горящие глаза Чонгука. — Время покажет, альфа. Минхо молча взял его под локоть и увел. Чонгук, захлопнув дверь, прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Запах в комнате был отвратителен. Запах его падения. Его животной, низменной сущности. Он закрыл глаза, и перед ним встал образ Чимина. Чистый. С запахом пиона и ваниль. С блеском в умных глазах. Он стиснул кулаки. Нет. С ним все будет иначе. Должно быть иначе.***
В особняке Чонгука царила тишина. Чимин бродил по пустым залам, чувствуя себя незваным гостем. Отсутствие альфы было почти физическим — дом потерял свой магнитный полюс, свое напряженное энергетическое поле. Мысли Чимина возвращались к тому, о чем он давно не думал. К своей природе. Он пил блокаторы с тех пор, как уехал в Нью-Йорк. После того, что сделал Чонгук, сама мысль о том, чтобы подпустить кого-то близко, вызывала панику. Были романы, ухаживания, но дальше поцелуев дело не заходило — его тело словно заморозилось, отключив инстинкты в целях самосохранения. «А что, если… что, если с настоящим альфой? Не с насильником, а с партнером? Как проходит течка у омег, которые не подавляют ее? Сладостная мука, полное растворение в другом, потеря контроля». Он ловил себя на этих мыслях, краснея в пустой комнате. Его рука непроизвольно потянулась к собственному животу, где теплился тот самый, знакомый трепет. Он думал о Чонгуке. О его запахе. О его руке, державшей его в машине. Если бы… если бы не было прошлого… если бы он был другим… Но прошлое было. И оно кричало в нем каждый раз, когда запах альфы становился слишком густым.***
Прошла неделя. Вечер опустился на Сеул бархатным, темно-синим покрывалом, усеянным ранними звездами. В саду особняка зажглась подсветка, превращая фонтан в струящийся световой столб. Чимин спускался к ужину. Он был в простых мягких домашних брюках и свободной тунике песочного цвета. Босиком. Он уже привык к этой тишине, к этому ожиданию. И тогда он услышал звук открывающейся входной двери. Шаги в прихожей — тяжелые, уверенные, знакомые до боли. Он замер посреди холла. Из полумрака коридора вышел Чонгук. Он выглядел… другим. Уставшим, но спокойным. В его руках был огромный, небрежный букет пионов и белых гортензий. Он был в простых темных джинсах и белой футболке, его волосы были слегка всклокочены, а на щеках — тень щетины. Их взгляды встретились через пространство холла, освещённого только светом от люстры. И в эту секунду Чимин поймал себя на мысли, чистой и ясной, как капля росы: «Как было бы хорошо, если бы это было по-настоящему. Встречать его так каждый вечер. Своего альфу. Своего мужа.» А Чонгук, остановившись, смотрел на него. На этот образ домашнего уюта и тихой красоты. Босые ноги на холодном мраморе. На широкие, доверчивые глаза. И все, что было — гон, Тэхён, ярость, цинизм, — рассыпалось в прах. Внутри что-то щелкнуло, встав на место с тихим, необратимым звуком. Он улыбнулся. Не той хищной, торжествующей улыбкой, а другой. Мягкой. Почти недоумевающей. Словно говоря: «Вот и все. Ты. Теперь только ты.» — Я дома, — просто сказал Чонгук, и в его хриплом голосе прозвучала та самая, неуловимая до этого момента, нота — принадлежности. Он сделал шаг вперёд, протягивая цветы. И Чимин неосознанно сделал шаг ему навстречу.***
