Дорога в Египет

Еще день назад он ждал, когда они доберутся до Асуана. Сейчас он хотел бы вернуться обратно на день назад, чтобы Какеин был цел. Интересно, есть ли такие стенды, которые могут управлять временем? Джотаро надеется, что нет, это было бы уже слишком. В Асуане мерзко. Не от жары, хотя она тоже успела порядком надоесть. Джотаро и сам не может понять, от чего именно. От того, что Какеина нет рядом? От того, что Какеин ранен? От того, что Джотаро ничего не сделал, чтобы помочь ему? От того, что Джотаро ничего не может сделать сейчас? Не знает, что ему сделать? Он уходит от общей компании, потому что именно сегодня они все, даже Абдул, как назло, ведут себя слишком шумно и раздражающе. К тому же, он хочет навестить Какеина в одиночку. Зачем ему это, он и сам понять не может. Он никогда не был силен в поддержке. И к тому же, его сегодня все бесит, даже почему-то Какеин, который не смог уберечься. Хотя уж в этом его вины точно нет, на кого Джотаро должен злиться, так это на себя — это ему стоило бы защищать тех, кто… Нет, не кто слабее. Тех, кто ему важен. Некстати вспоминается, как раненый Какеин лежал головой на его коленях, потому что так меньше мотало в машине на скорости, стискивал зубы и пытался дышать ровнее, несмотря на боль. Его перевязали сразу, но бинты на глазах очень быстро промокали от свежей крови, которая никак не останавливалась. И все-таки Джотаро идет один, поворачивает с одной улицы на другую. В какой-то лавке на улице взгляд цепляют темные ягоды, и Джотаро берет с собой черешню. Тупой выбор, Какеина, наверное, уже тошнит от того, что все пихают ему вишню или что-то, напоминающее ее, но ничего умнее Джотаро придумать не может. Когда он заходит в палату, Какеин лежит на спине, откинувшись на тонкую подушку. Джотаро машинально хмурится еще сильнее от того, что палата, пусть и самая лучшая в этой больнице, выглядит все равно убого. А еще от того, что даже на расстоянии заметно, какие бледные у Какеина лицо и даже губы. Какеин, должно быть, спал, но как только услышал, что кто-то вошел, начал ворочаться. Он приподнимается на кровати, чтобы сесть. Теперь Джотаро отчетливо видит белые бинты, полностью скрывшие глаза, и сжимает челюсть. Он не хотел, чтобы так получилось. Он подходит к кровати и встает в ногах. Какеин ведет кончиком носа, принюхиваясь, и улыбается. — Джотаро, — констатирует он. — Ты один. — Остальные тоже скоро придут, — говорит он. — А ты уже неплохо ориентируешься на слух. Какеин улыбается снова и неровно пожимает плечами, не говорит ничего в ответ. Джотаро продолжает стоять. Сердце тревожно стучит где-то в горле. Хочется закурить прямо здесь. Джотаро вспоминает, что в руке держит пакет с черешней, и именно он мешает сделать то, что хочется. — Я принес тебе черешню, — говорит он и подходит еще ближе, кладет ягоды на прикроватную тумбочку. — Спасибо, Джотаро, — Какеин улыбается снова, поднимает голову, смотрит примерно в его сторону, но все равно немного вбок. От этого сердце еще сильнее сбивается с ритма. Джотаро понимает, как ему не хватает сейчас того, что всегда было привычным — чтобы Какеин на него посмотрел. Он уже привык обмениваться взглядами, а теперь смотрит на белую повязку будто на пустую стену. Он подтаскивает стул, чтобы все-таки сесть рядом с кроватью. Стул настолько хлипкий, что кажется, одно неверное движение, и он развалится. И снова он ошибся — если хотел закурить, то стоило бы отойти от Какеина подальше. Он все делает как-то не так, неправильно. Каким же идиотом он себя здесь чувствует. — Врачи ничего не говорили тебе? — спрашивает Какеин осторожно. Джотаро качает головой, потом понимает, что Какеин его не видит, и говорит вслух: — Нет. Какеин дергает уголком рта. Должно быть, он боится, что больше не будет видеть. Врачи сказали сразу, как только Какеина привезли в больницу, что зрачки не задеты, но это все равно не гарантия того, что зрение удастся восстановить. Джотаро этого тоже боится, хотя, если рассуждать здраво, это далеко не самое худшее из всего, что могло бы произойти. — Больно? — спрашивает он и прямо сразу понимает, как это тупо звучит. — Нет, — Какеин качает головой, улыбается ему снова. — Я же на обезболивающих. Какеин сейчас почему-то кажется в два раза худее, чем обычно, и очень хрупким, настолько, что непонятно, как к нему прикасаться. Слишком бледным, даже всегда рыжие волосы как будто поблекли, только серьги-вишенки все такие же яркие. Рука Какеина, лежащая поверх белого покрывала, тоже бледная, несмотря на прилипший к ней за время путешествия загар. Джотаро тянется к ней и все же накрывает светлую кисть своей. Какеин тут же вцепляется в его пальцы с такой силой, какой Джотаро от него не ожидал. В следующую секунду из рукава пижамы вылетают зеленые ленты и оплетают сначала руки целиком, а потом и шею, притягивают ближе, и Джотаро практически падает на Какеина сверху. Еще секунда — и ленты Иерофанта исчезают, а шею оплетают уже руки Какеина. Все такие же сильные, и Джотаро становится хоть немного спокойнее. Пальцы зарываются в его волосы на затылке, фуражка слетает в сторону. Джотаро теперь обнимает тоже, притягивает к себе за плечи, целует бледные губы и закрывает глаза сам, чтобы не видеть белых повязок. Какеин нежный, пылкий, горячий сейчас, в его объятиях, все никак не отпускает, притягивает к себе как можно ближе, откидывает голову, подставляет под поцелуи шею. А потом, постепенно, все-таки успокаивается и просто обнимает, кладет лоб на плечо и затихает. Джотаро гладит его по спине. — Ничего не помогает, — говорит Какеин глухо, едва слышно. Джотаро хочет невозможного — спрятать его, такого хрупкого сейчас, от всего мира подальше. Чтобы ему помогли, и чтобы его больше никто не посмел тронуть. — Тебя перенаправят врачам Фонда, — говорит Джотаро на ухо, продолжает гладить, потому что не знает, что еще можно сделать. — Они лучшие. Они сделают все, чтобы ты снова мог видеть.  Он хотел бы сказать что-нибудь более позитивное, но врать Какеину хочется еще меньше. Он тоже не знает, насколько ранение серьезно. Какеин качает головой, вздыхает. — Я боюсь не потерять зрение, Джотаро. Это странно… — он мотает головой и тихо, нервно смеется. — Я больше всего боюсь застрять в больнице и не успеть добраться до Каира и до Дио. Это будет полный провал. Я раньше думал, что боюсь Дио, но, когда попал сюда, понял, что просто не дойти до цели будет еще хуже. Джотаро не знает, что сказать на это тоже, поэтому просто продолжает гладить по спине, массировать шею сзади и затылок. Он думает, что они справятся и без Какеина — потому что варианта «не справиться» у них нет. У него нет. Но это явно не то, что Какеин хочет услышать. — Но, может, это и правильно, — продолжает Какеин задумчиво. — Слабые выбывают, таковы в этой игре правила. Мне повезло, что я вообще остался жив. Джотаро мотает головой. — Это не твоя вина. Скорее, это мне стоило прикрывать тебя лучше. Какеин замирает, и Джотаро чувствует, как его тело в объятиях становится твердым, жестким, непослушным. Кажется, он все-таки сказал что-то не то. — Что за бред? Ты не должен был прикрывать меня, я не дама в беде, — Какеин говорит резко и жестко, со злостью в голосе, стискивает челюсть, толкает его в грудь. — Ты должен думать только о том, как победить противника. Я тоже должен думать только об этом. Если я оказался слабее и выбыл, это только моя проблема. — Это наша общая проблема, — говорит Джотаро, качая головой, но Какеин этого все равно не видит. — Да-да, я знаю, нужна любая помощь, даже моя, — Какеин говорит с горькой усмешкой. Потом вздыхает и пытается расслабиться снова, приближается, наощупь трогает губами шею, целует под подбородком. — И все равно. Ты не должен меня защищать. Ты должен думать только о битве. Джотаро делает глубокий вдох и кивает. Какеин, конечно же, снова прав, он и сам это все знает. Дело прежде всего, а эмоции только мешают. Раньше у него никогда не возникало с этим проблем. — Принято, — говорит Какеин, коротко целует Джотаро в шею в последний раз и отстраняется. — Если ты не против, я бы отдохнул еще немного. Спасибо, что пришел. Джотаро, естественно, соглашается и покидает палату. Думает, что Какеин не отдохнет сейчас, потому что остальные все равно скоро придут. Но он, кажется, понял, что это был лишь предлог, чтобы тактично избавиться от него. Какеин не в настроении. Может быть, злится на него. Впрочем, это и неудивительно. Джотаро медленно спускается по лестнице вниз. Ему все равно не понравилось то, о чем Какеин говорил. Даже несмотря на то, что это правильно. На самом деле, идеально было бы, если бы лечение просто затянулось и Какеин не добрался бы до Каира вовремя. Он даже размышляет о том, кому предложить денег, чтобы Какеина продержали в больнице до нужного времени. Только вот собственных денег у него нет, а если он попытается их получить, дед тут же узнает. Дед в любом случае узнает, если Джотаро попытается связаться с Фондом самостоятельно. Когда он понимает, о чем думает, то от самого себя становится мерзко. Он не должен вмешиваться. Какеин хочет получить свою битву, и Джотаро не должен вставать у него на пути, даже если ему очень хочется. Он сам был бы в ярости, если бы кто-то пытался защищать его и не пускать в бой. Нужно выдохнуть и заниматься делом дальше. Н’Дур был Гебом и говорил про остальных египетских богов. Сколько их там осталось? Джотаро не против разобраться с одним из них прямо сейчас. Они уезжают из города уже днем, а к вечеру прибывают в Луксор. Только там дед может связаться с Фондом и узнать, как дела у Какеина. К счастью, зрение можно будет восстановить, и даже довольно скоро. Джотаро не знает, хорошо это или плохо, и в любом случае, прямо сейчас это не имеет значения, потому что прямо сейчас им нужно покончить с Анубисом. Но вечером, на закате, когда Джотаро оставляет Польнареффа в номере и выходит подышать свежим воздухом, он смотрит на тысячелетние колонны Карнакского храма, где в алых солнечных лучах можно прочитать всю египетскую историю, и думает, что Какеину здесь точно понравилось бы. И если бы Какеин сейчас был рядом, Джотаро это было бы интересно тоже. Теперь древние колонны — это просто огромные куски камня, которые люди когда-то очень давно притащили сюда, чтобы поклоняться своим богам, сейчас тоже давным-давно мертвым.