Дорога в Египет

Он оказывается в темноте. Повязка на глазах плотная, и врач в асуанской больнице, который делал срочную операцию, сказал ничего не трогать до того момента, пока его не осмотрит его коллега из Фонда Спидвагона. Доктор из Фонда приезжает спустя всего пару часов и сразу же, на месте, проводит еще одну операцию. Нориаки, казалось бы, уже должен был привыкнуть к тому, что здесь все делается быстро, но его это до сих пор удивляет. Но, может быть, если все так стремительно, то и глаза получится восстановить вовремя? Зато он намного раньше остальных оказывается в Каире — его просто перевозят на вертолете. Нориаки летит в полной темноте, слыша только шум лопастей, и пытается не думать о том, что и остальные могли бы поступить так же. Но… нет, рисковать все же не стоит. Если бы они сели на тот вертолет в пустыне, который доставил для них Игги, то разбились бы все вместе из-за Геба. А так пострадал только он, и такую цену Нориаки считает вполне разумной. И даже если на этот вертолет снова нападут, опять пострадает только он — и, разумеется, снова агенты Фонда. Он даже пытается подумать о том, какой же смелостью обладают эти ребята, если готовы помогать в борьбе с врагом, который для них совершенно невидим. Но эта мысль не идет далеко, потому что голова до сих пор плохо работает из-за убойной дозы лекарств и наркоза. Когда они прибывают в Каир, уже вечер. Нориаки чувствует себя заложником из американских боевиков, когда его с завязанными глазами сажают в машину и везут куда-то, петляя по узким улицам, и потом ведут по широким гулким коридорам. Только с заложниками наверняка никто не обращается так бережно. — Какеин Нориаки, — слышит он спокойный мужской голос и осторожно идет ему навстречу. — Я доктор Вебер, главный врач каирского филиала Фонда Спидвагона. Доктор снимает с его глаз повязку, и Нориаки снова практически слепнет от красного, кричаще-яркого закатного света. Он резко отворачивается от окна спиной и инстинктивно закрывает лицо ладонями, которые тут же становятся мокрыми от слез. Спустя несколько минут резь под веками проходит, и он сквозь опущенные ресницы пытается посмотреть снова. Большой рабочий стол. Кресло. Стопки белых бумажных листов на столе. Какая-то женщина в белом халате — то ли секретарь, то ли помощница. Картинка сильно размывается и плывет куда-то в сторону, на глаза давит изнутри, слез стало еще больше, но это такая мелочь по сравнению тем, что он снова может увидеть хоть что-то. И дальше должно становиться только лучше. — Сколько займет восстановление, доктор? — спрашивает Нориаки сразу же. — Пару недель, не меньше, — все тот же спокойный голос. — Мне нужно меньше. Осталось десять дней, — отвечает Нориаки, и его собственный голос звучит глухо и дрожит от напряжения. Доктор громко вздыхает. — Вы все одинаковые. Мистер Абдул тоже не мог сидеть на месте спокойно и все время просил выпустить его поскорее, — говорит он вместо ответа. — Постарайся побольше отдыхать. Поговорим с тобой через неделю. Нориаки кивает скрепя сердце. Даже если врачи не отпустят его вовремя, он сбежит и найдет Джотаро и остальных самостоятельно, но пока что ему нужно использовать все возможности для того, чтобы восстановить зрение по максимуму. Если он будет полуслепым, вряд ли от него будет хоть какая-то польза. Зато… Это было хоть и искаженным, но все же исполнением его желания. Он жаловался на то, что устал и выдохся — и жизнь дала ему возможность для отдыха. Теперь он может только и делать, что спать и думать, потому что для всего остального нужны глаза. Он мог бы посмеяться сейчас, но как-то невесело. В комнате, которую ему выделили, Нориаки смотрит в зеркало и видит, хоть и очень размыто, две длинные красные полосы, четкими вертикальным линиями перерезающие его глаза. Он осторожно ощупывает нижние и верхние веки, и пальцы находят свежие рубцы, сшитые аккуратными стежками. Вид у него сейчас, наверное, как у главного героя фильмов ужасов, которые он когда-то очень давно любил. Но это не важно. Все равно здесь ему не перед кем красоваться. Девять дней. Очертания предметов становятся чуть более четкими, но ощущение давящей тяжести в глазах ничуть не уменьшается. Нориаки сидит в удобном глубоком кресле в большой, хорошо обставленной комнате, одной из комнат старинного особняка, где располагается каирский филиал Фонда. Здесь задернуты плотные шторы, поэтому яркий солнечный свет с улицы не режет глаза, но его достаточно, чтобы видны были очертания предметов. Нориаки думает, ничего другого сейчас делать не в состоянии. Он вспоминает. Он стоит в коридоре школы, там тоже темно, светит только лампа в конце коридора, потому что вечер, и все другие ученики давно ушли. За дверью мама разговаривает с учителем вполголоса, но Нориаки все равно слышит каждое слово. — Я его совсем не понимаю, — говорит мама, и от каждого слова в груди становится все холоднее. Он знал, что родители его не понимают, но когда мама говорит об этом учителю вот так, спокойно, Нориаки окончательно осознает, что он чужой даже для собственных родителей. — В детстве он был общительным и дружелюбным мальчиком, а потом вдруг изменился. Когда ему было пять лет, он сильно побил других мальчиков и после этого ни с кем больше не дружил. Наверное, сейчас его тоже обидели, и он дал сдачи. Я поговорю с ним дома, и обещаю, он больше так не будет. Нориаки, как ни странно, помнит тот момент — тогда над ним действительно пытались поиздеваться дети из класса на год старше. Он никогда не использовал свои способности, чтобы нападать на кого-то, но стенд сам защищал его, если возникала опасность. Еще четче оно помнит тот день, когда он в первый раз увидел Зеленого Иерофанта. Тогда остальные ребята не поверили ему, начали обидно смеяться и называть его чокнутым, толкали в грудь и в спину и тыкали в него, и Иерофант помог ему ответить. После этого ни о какой дружбе с ними больше не могло быть и речи. Нориаки не был чокнутым, и он согласился бы дружить только с теми, кто увидит то же самое, что и он сам. Восемь дней. Давление на глаза постепенно уменьшается, слезы текут меньше. Нориаки смотрит в зеркало в своей комнате, видит на веках и скулах черные стежки швов, и улыбается сам себе. Да, теперь он выглядит по-настоящему жутко. В школе он был бы даже рад такому — тогда он пугал бы других еще сильнее, и к нему бы никто больше не лез. Днем по-прежнему нечего делать, и он ходит по коридорам особняка, рассматривает резные узоры на деревянных дверях и старинную мебель, но ему быстро надоедает, да и слабость все еще накатывает, как высокие волны в прилив. Он снова уходит к себе в комнату и спит почти весь день. И нет ничего удивительного в том, что к ночи спать не хочется совсем. Зато теперь, когда солнце село, он может выйти на улицу, во внутренний сад. Здесь в сторонке курит несколько сотрудников, и Нориаки отходит от них подальше, садится на скамейку под цветущим кустом олеандра. Ему кажется, что он чувствует их взгляды. Разговор тоже затихает, его рассматривают, как нечто странное и чуждое, может быть, опасное. Или просто неприятное. К таким взглядам он тоже давно привык. Забавно, наверное, но теперь он и Дио похожи — теперь и он тоже может выходить на улицу только ночью, как настоящий вампир. Хорошо, что это ненадолго, всего лишь на несколько дней. Потом, как сказал доктор, он сможет смотреть на свет даже днем, просто надевая солнцезащитные очки. Нориаки вспоминает, каким чудом тогда для него это стало — понимать, что Дио видит его Иерофанта. Кажется, в тот момент Нориаки окончательно убедился в том, что он не сумасшедший. Тогда он сказал об этом Дио, и тот посмеялся над ним — снисходительно, но мягко и нисколько не обидно. И… протянул ему руку, но не свою, а другую, одетую в золотой доспех. Рука выросла откуда-то из воздуха, и когда Нориаки пожал ее, она наощупь была теплой и крепкой, совершенно настоящей. Кажется, это был шок, потому что Нориаки держал эту руку в своей руке намного дольше, чем полагалось любыми правилами приличия. И кое-как наконец заставил себя ее отпустить. — Будем же друзьями, Какеин, — сказал ему тогда Дио, наклонившись низко, прямо к его лицу. Нориаки, хоть и не имел никакого опыта, дураком не был, и даже тогда он хорошо осознавал, что новый знакомый улыбается ему слишком соблазнительно и придерживает рукой за талию слишком тесно, чтобы это можно было называть дружбой. Но тогда его все устраивало — да что там говорить, его устраивало даже то, что Дио был вампиром. Ну да, конечно, он не был дураком. А кем же еще, если повелся на это? Сейчас за собственное поведение стыдно. В собственных глаза его оправдывает только то, что он все равно не смог бы сбежать от Дио, даже если бы и захотел. Ночь становится слишком душной, и Нориаки уходит к себе в комнату. Вспоминает, что паразита давно нет, что Джотаро извлек его, рискуя собственной жизнью. Вспоминает, каким красивым был Джотаро, когда Нориаки увидел его впервые — настолько красивым, что рука сама потянулась нарисовать его несмотря на совершенно четкое желание убить. И потом… Эти мысли хорошие, и Нориаки, убаюканный ими, постепенно погружается в сон. Семь дней. После той ночи они с Дио больше не встречаются, но это и не нужно — Дио всадил в мозг Нориаки паразита за секунду. Больше в Египте его не интересует ничего, но он продолжает вместе с родителями ездить по достопримечательностям, чтобы случайно не выдать того, что с ним что-то случилось, что где-то глубоко внутри него поселилась паранойя. Теперь он знает, что должен вернуться домой, найти Джотаро Куджо и убить его. Только тогда он сможет спокойно жить дальше. Сейчас он понимает, что Дио просто всадил в него паразита с собственными страхами, но тогда он был уверен, что все мысли и чувства — его собственные. На то, чтобы найти Джотаро в Японии, уходит почти три месяца. Нориаки везет дважды. В первый раз, когда он отчаивается найти хоть какую-то зацепку и отыскать нужного человека среди всех Куджо в стране, он случайно заходит в музыкальный магазин, и глаза сами собой выцепляют среди всех кассет и дисков на прилавках нужную фамилию. Еще несколько дней Нориаки проводит в библиотеке, по уши зарывшись в старые подшивки музыкальных журналов, пока наконец не находит нужное — Джотаро действительно сын этого известного джазового музыканта. Еще месяц, и Нориаки находит школу, в которой учится Джотаро Куджо. Удивительно, но оказывается, что они сверстники. Что ж, тем лучше. Так ему нужно будет перевестись в эту же школу, стать одноклассником Джотаро, и тогда можно будет изобрести массу вариантов, чтобы уничтожить его своим Иерофантом. Тогда он снова сможет спокойно спать по ночам, и постоянное напряжение в голове и во всем теле наконец отпустит. Он еще задавался вопросом раньше, как он узнает Джотаро Куджо? Сколько он ни искал, он не нашел ни одной фотографии. Но когда он видит Джотаро впервые, то узнает его сразу — каким-то шестым чувством, как будто бы в самый центр его существа вшит магнит, который притянулся к этому человеку. То, что у Джотаро тоже есть свой стенд, Нориаки знает. Но не ожидает, что стенд Джотаро намного превосходит по силам его Иерофанта. Он знает, что не выиграет эту битву, но и сдаться не может. Или победить — или умереть. — Эй, привет! — слышит он голос и выныривает из воспоминаний, открывает глаза и только сейчас понимает, что почти уснул, сидя на скамейке во внутреннем дворике. Перед ним стоят два парня, на вид — чуть старше него самого и намного квадратнее. — Привет, — Нориаки отвечает осторожно и вежливо, недоумевая, кто это такие и что им от него нужно. — Ты нас, наверное, не помнишь, но это мы везли тебя на вертолете из Асуана. Ах, вот оно что. Нориаки улыбается и оттаивает немного. Смотрит на парней. Один блондин, второй брюнет, и это практически все, что он сейчас может увидеть, но кажется, им неловко не меньше, чем ему, и это сбавляет его напряжение еще на несколько градусов. — Спасибо за то, что доставили сюда, — отвечает он и улыбается им настолько дружелюбно, насколько вообще может. Его собеседники неуверенно посмеиваются, переглядываются друг с другом. — Как ты себя чувствуешь? Вчера мы не решились подойти к тебе, я думал, вдруг ты будешь против компании… — Спасибо, мне намного лучше, — говорит Нориаки и добавляет: — Если бы не вы… Вы меня спасли, буквально, да и вообще… Вы просто герои. — Делаем свою работу, — усмехается брюнет довольно. — А если мы ее не сделаем, то ее не сделает и ваша команда, и тогда следующей целью Дио будет как раз наш филиал. Нориаки хмыкает. Да, об этом он не думал, а теперь знает, что от их победы зависят и все люди, работающие в этом здании. Один из его собеседников пихает второго локтем вбок. — Видишь, я же говорил, что все будет нормально! — а потом обращается уже к Нориаки. — Он просто думал, что такие супергерои со стендами, как вы, не захотят общаться с обычными людьми. И тут Нориаки снова становится очень стыдно, настолько, что голова сама собой опускается вниз. Да, он действительно не хотел с ними общаться, но совсем не потому, что чувствовал себя супергероем, а потому что боялся их сам. Но со стороны, кажется, он выглядел надменным малолетним придурком. Он все-таки поднимает голову и улыбается, пожимает плечами: — Никогда не думал о себе как о супергерое из каких-нибудь комиксов. Но наверное, это мне все-таки нравится больше, чем быть просто чокнутым, если другие не видят твой стенд. — А можешь показать что-нибудь? Ну, такое… что твой стенд умеет? Нориаки кивает, улыбается им уже спокойнее, думает, что такого он может сделать, и тянется лентами вверх, срывая с веток пальмы пару бананов. Шесть дней. Как ни странно, он не побеждает Джотаро в бою, но и не умирает. Наоборот, после того как Джотаро вытаскивает из его головы паразита Дио, становится намного легче. Несравнимо. Нориаки лежит на футоне в чужом доме и смотрит в потолок, переводит взгляд на седзи, видит за ними темные очертания аккуратно подстриженных кустарников, по веткам которых прыгают маленькие птички. Голова все еще немного побаливает, да и тело ноет в тех местах, где Джотаро и его стенд приложили Нориаки особенно сильно, но это такие мелочи. Дверь с едва слышным шелестом отъезжает в сторону, и в комнату заходит женщина — невысокая европейка с русыми волосами. В руках она держит поднос. — О, ты уже проснулся, — улыбается она и подходит ближе, ставит поднос рядом с футоном. Она улыбается не просто губами, но как будто бы всем лицом. Нориаки, наверное, никогда в жизни не видел человека, который был бы настолько рад его видеть. — Нет-нет, не вставай, если плохо себя чувствуешь! Я Холли Куджо, мама Джотаро. Я принесла тебе расслабляющий чай с травами и лед, чтобы приложил к синякам. У тебя тут… — и она показывает аккуратным пальчиком себе на скулу. Нориаки двигает мышцами на лице и понимает, что она права. — В первые двадцать четыре часа это помогает. Джотаро, конечно, никогда даже не думает прикладывать лед, но я надеюсь, что хотя бы ты будешь разумнее. Нориаки кивает ей и улыбается в ответ — это получается автоматически. — Спасибо, Куджо-сан. Под ее внимательным и добрым взглядом Нориаки садится и берет из миски лед, завернутый в ткань, прикладывает к своей щеке. — У тебя тут еще ссадины, я принесу йод и обработаю, хорошо? — Все в порядке, спасибо, я справлюсь сам, — Нориаки качает головой. — Ох, вы, мальчики, все одинаковые, — смеется она, прикрыв рот ладонью. — Только ты хотя бы отвечаешь вежливо. Хорошо, я пока не буду тебе мешать, а ты, когда проголодаешься, приходи на кухню, я тебя чем-нибудь накормлю. Я наготовила просто гору еды! — Не стоит беспокоиться так, пожалуйста, — Нориаки кажется, что от ее дружелюбия напора он сейчас начнет краснеть. Но ему все равно приятно такое внимание. Он хотел убить ее сына, а она лечит его и предлагает еду. — О, ничего страшного, я обожаю, когда у нас гости! Жаль, что Джотаро никого не приводил домой раньше! Ну, я пойду, у меня бульон для рамена уже почти готов. Когда она уходит, Нориаки поднимается на ноги, все еще прижимая к щеке лед, и продолжает улыбается. У Джотаро замечательная мама. Хорошо, что Джотаро оказался настолько сильнее него. Хорошо, что у Нориаки ничего не получилось. И все-таки, почему Джотаро не просто оставил его в живых, но даже притащил к себе домой, даже вылечил его? Пять. Картинка, которую он видит, постепенно становится все четче, постепенно уходит ощущение, что глаза хотят вылезти из орбит. На ежедневном приеме врач-офтальмолог торжественно вручает ему темные очки, и только потом медленно открывает жалюзи, впуская в комнату потоки солнечного света. — Не угадал с формой, — хмурится врач. — А вообще уже должно быть нормально. Нориаки кивает. Поначалу глазам еще было немного больно, но они быстро адаптируются, и Нориаки не может не порадоваться тому, что он наконец-то может закончить с вампирским образом жизни. — Зайди к Марии, она просила. Марией зовут помощницу главного врача, и Нориаки бодро проходит по коридору, чтобы добраться до его приемной. — О, Нориаки, привет! Рада тебя видеть, — тут же начинает она, как только он просовывает голову в приоткрытую дверь, чтобы убедиться, что войти действительно можно. — Что за ужасные очки, как будто без глаз у нас не ты, а твой врач! Ничего, подберем тебе другие завтра. И раз уж ты можешь теперь ходить днем, зайди в оперативный штаб, двести десятый кабинет. Кажется, в Фонде наконец заметили, что он слоняется без дела, и дело все же нашлось — он как можно подробнее должен рассказать обо всех стендах и их владельцах, которых они успели повстречать в путешествии. И это не лишено смысла хотя бы потому, что большинство из их противников все еще живо, а значит, они могут продолжать действовать и вредить окружающим. Первым вражеским стендом на его пути была Башня, а ее владельцем — мерзкий старик Грэй Флай, который, пользуясь невидимостью стенда для остальных людей, устраивал теракты по всему миру. Нориаки тогда очень хотел одолеть его. Естественно, ему было отвратительно то, что делал старик. На самом деле, ему самому и в голову никогда не приходило, что при помощи своего невидимого друга можно совершать преступления, которые легко сойдут с рук, потому что доказательств никто не найдет. Но еще больше ему хотелось попробовать себя в бою и доказать своим новым друзьям, что он способен им помочь. Он помнит, как сейчас, вкус победы, когда ему все-таки удалось поймать этого чертового злобного жука-убийцу. Этот вкус смешивался с адреналином, бешеным стуком сердца в ушах, вкусом собственной крови во рту. Да, ему неслабо досталось, ему было больно, но он ни на секунду не усомнился в том, что оно того стоило. Он доказал всем — и в первую очередь, себе самому, — что его взяли в поход против Дио не просто так, что он тоже может быть полезен. И Джотаро тогда посмотрел на него долгим и совершенно непонятным взглядом. Это был первый раз за все время с тех пор, как они покинули дом Куджо — до этого и после Джотаро только и делал, что прятал глаза под большим козырьком своей фуражки. Тогда Джотаро казался ему избалованным вниманием, незаинтересованном в компании и резким до грубости — и все равно к нему тянуло. А еще ему казалось, когда они сидели в самолете, что Джотаро постоянно смотрит на него с кресла сзади. Четыре. В Гонконге к ним привязывается Жан-Пьер Польнарефф, у которого из головы Джотаро тоже достал паразита Дио. Нориаки думает, что если Дио не удалось подчинить его волю без помощи паразита, то этот неумолкающий ни на минуту, увивающийся за каждой юбкой француз чего-то да стоит. Но пока что он просто слишком много болтает, а Нориаки к этому еще не привык. Они остановились в одном номере — он, Абдул и Польнарефф. Время близится к полуночи, хочется завалиться спать, но французу, кажется, все нипочем: целый день на ногах, сражение с огненным стендом Абдула, болезненное поражение от него, не менее болезненное — Нориаки отлично знает это из собственного опыта — извлечение из мозга паразита. А может быть, это только ему было так плохо, потому что паразиту Дио удалось легко заразить собой каждую клетку мозга, а у Польнареффа все было как-то иначе? Он лежит на своей кровати и рассматривает брошюрки с достопримечательностями Гонконга, которые он, конечно, не сможет увидеть. Не то, чтобы он был сильно разочарован этим, но все же немного обидно. — Ты правда предсказатель? И ты можешь предсказывать будущее? — не унимается Польнарефф, подсев на кровать к Абдулу. — Да, профессиональный, — усмехается Абдул, один за другим снимая с предплечий тяжелые металлические браслеты. — Я предсказывал людям судьбу на рынке в Каире и неплохо этим зарабатывал, пока Дио не согнал меня с насиженного места. — Я всегда думал, что такие предсказатели — это мошенники чистой воды, — вставляет Нориаки, потому что эта тема интересует и его тоже, но он сам просто так не завел бы этот не слишком-то вежливый разговор. — Таких много, — Абдул пожимает плечами спокойно. — Практически все, если быть честным. Но у меня это что-то вроде семейного ремесла. — Наверное, я бы не хотел узнать свое будущее, — говорит Нориаки и переворачивается на спину, кладет голову на локти. — Если бы я знал, например, когда я умру, как бы это мне помогло? Я бы только волновался из-за этого. — Я никому такого и не говорил, — отвечает Абдул. — Таро не дает прямых ответов, речь идет об интерпретации символов, которые выпадают из колоды. Просто у меня это хорошо получается. — Тогда можешь предсказать мне что-нибудь? — тут же влезает неуемный Польнарефф. — Не хочу, — Абдул качает головой и смотрит на него с мягкой насмешкой. — Я могу выкинуть тебе карты, но думать над ними будешь сам. — Но это не интересно! Для чего мне тогда настоящий египетский предсказатель, если я буду просто вытягивать карты? — Я могу тебе и без карт сказать, что твой длинный язык и резкий характер когда-нибудь доведут тебя до беды. А может, и не только тебя. Будь чуть сдержаннее. Польнарефф кривится, но ничего на это не отвечает. Нориаки думает, что он бы, наоборот, попробовал вытянуть карту. Или нет. Но он думал об этом слишком долго, потому что Абдул, раздевшись, забирается под одеяло и гасит свет. Польнарефф тоже мгновенно затихает и засыпает — и правда, как попугайчик, на клетку которого накинули плотную ткань. Нориаки улыбается этому сравнению в темноте и думает о том, что в следующий раз он точно окажется с Джотаро в одном номере, без разницы, как, он что-нибудь придумает, потому что здесь он просто теряет время зря. Его снова зовет к себе Мария, на ее широком рабочем столе — несколько десятков самых разнообразных солнцезащитных очков. — Ну что вы, не стоило, — Нориаки улыбается, и ему все равно очень приятно несмотря на то, что неподходящая форма очков — это сущие пустяки. — Не могу на это смотреть, — она недовольно мотает головой. — Такой красивый мальчик, зачем портить вид, если можно сделать лучше? Они примеряют очки почти два часа, и, с одной стороны, это весело, а с другой — у Нориаки снова ощущение, что он просто зря тратит время. Почему вообще он до сих пор здесь? Он уже видит достаточно хорошо, чтобы его могли выпустить отсюда. Наконец, они находят то, что устраивает обоих. — Вот теперь ты восхитителен! — смеется женщина, стоя напротив него с зеркалом в руках. — И не обращай внимания на шрамы, когда заживут, станет даже лучше, чем было, интереснее. Тебя в Японии ждет девушка? Ей должно понравится! Последний вопрос напрочь стирает все остатки хорошего настроения. — У меня нет девушки в Японии, — отвечает он, выделяя интонацией оба последних слова. — Спасибо еще раз, я, наверное, пойду, еще не успел рассказать обо всех стендах. Только вместо этого Нориаки идет к себе в комнату и садится на кровать с ощущением, что его оглушили. Этот дурацкий вопрос про девушку всколыхнул столько всего… Но самое главное — он и не думал до этого момента, насколько сильно скучает по Джотаро. Как бы он хотел бы его увидеть. Поцеловать. Посмотреть в глаза. Почему он прогнал Джотаро, когда тот приходил к нему в больницу? Сейчас, когда Нориаки никак не может его увидеть, прошлая обида кажется верхом глупости. Может быть, у него все-таки получится уговорить доктора выпустить его хотя бы на день раньше? Три. — Нет, — говорит ему доктор Вебер после того, как все швы с лица сняты. — Я не могу отпустить тебя ни сейчас, ни даже на день раньше. Нориаки стискивает челюсть и ничего на это не отвечает. Встает со стула, надевает темные очки и отходит к большому окну: во внутреннем дворике паркуются две новенькие, только что купленные машины скорой помощи. В животе неприятно тянет, потому что Нориаки понимает, что эти машины предназначены для них. И хорошо еще, если они действительно окажутся полезными. — Успокойся, пожалуйста, — уже в который раз за все эти дни говорит доктор, стоя за его спиной. — Тебе так не терпится умереть раньше времени? — Я не собираюсь умирать, — говорит Нориаки, не может не сделать эту последнюю попытку, хотя и так ясно, что его никуда не выпустят. — И я мог бы помочь. Доктор вздыхает за его спиной с раздражением. Нориаки его раздражение не волнует, он и сам не в лучшем настроении. — Сейчас твои друзья справятся и без тебя, — поясняет доктор уже спокойнее. — Твоя помощь нужна будет здесь, когда они доберутся до Дио. Твой врач не раз говорил тебе, что после травмы физические нагрузки тебе будут противопоказаны еще как минимум пару недель. Я выпущу тебя через три дня, и ты сможешь пробегать ночь, а дальше твои глаза снова нужно будет восстанавливать. Если я выпущу тебя сейчас, ты просто впустую потратишь свой шанс. Нориаки сжимает кулаки и стискивает зубы еще сильнее. Он знает, что доктор Вебер прав, но от этого ему не легче. Целый день он проводит в оперативном штабе, пытаясь отвлечься на то, чтобы быть полезным хотя бы здесь. Но голова не хочет вспоминать о противниках, которые уже были повержены. Вместо этого она то и дело подкидывает совсем другие картинки. Как Джотаро обнимал его в поезде в первый раз, и сам волновался не меньше его самого. И все-таки обнимал и не хотел отпускать. А Нориаки, несмотря на волнение, чувствовал себя так спокойно, как никогда в жизни. Как в Калькутте Джотаро сам нашел его руку и сжал ее, а у Нориаки от этого чуть было сердечный приступ не случился. Как ночью в том безымянном пакистанском городке они возвращались в гостиницу слишком долго, потому что целовались в каждом переулке, если считали его достаточно темным. Как в Карачи Нориаки думал, что умрет от смеси желания и испуга, когда он понял, что они наконец-то получили номер в свое распоряжение на целую ночь. Если бы Джотаро не был тогда настолько уверенным в том, что делает, Нориаки точно сорвался и психанул бы, потому что нервы были на пределе, потому что слишком близко, слишком остро, слишком рано, но и ждать дальше было невозможно. Как на яхте он хотел взять в рот член Джотаро, но так и не решился, подумав, что потом еще будет время, чтобы попробовать и это тоже. Вечером он возвращается в свою комнату раньше обычного и закрывает дверь на замок. Садится на кровать, опускает ладонь на пах и нажимает, член отзывается жаром мгновенно, и это естественно — он и так проходил с этими мыслями половину дня. Нориаки закусывает нижнюю губу и запрокидывает голову, представляя, что вместо собственной руки могла бы быть рука Джотаро, гладит и сжимает себя сначала сквозь плотную ткань брюк, потом расстегивает молнию и стягивает их с бедер. Он не любит привлекать к дрочке Иерофанта, и особенно сейчас, когда он ощутил, как велика разница между своими прикосновениями и прикосновениями того, в кого влюблен по уши. Но вариантов у него сейчас мало — или свои пальцы и вывернутая рука, или верный зеленый друг. Нориаки окончательно избавляется от одежды. Тонкая лента стенда тянется к сумке, вытаскивает упаковку смазки, тюбик перелетает в зеленые руки Иерофанта, который уже сидит на кровати между его разведенных бедер и, кажется, смотрит на него с пониманием, хотя это лишь работа воображения — Нориаки лучше всех знает, что у Иерофанта отсутствует выражение лица. Он все равно закрывает глаза, чтобы не видеть свой собственный стенд, чтобы можно было представить на его месте Джотаро. Поначалу ощущения от пальцев Иерофанта в заднице откровенно странные и не особо приятные, но собственная рука на члене помогает расслабиться, а вслед за ритмичными движениями подключается и воображение, и память, и Нориаки вспоминает, как Джотаро раздвигал его колени — пальцы стенда наконец находят нужную точку внутри — и совершенно по-собственнически освоившись, отдрачивал ему на яхте, прижимая за бедро, нависая сверху, впившись в губы своими губами, ртом ловя каждый долгий выдох. Нориаки выплескивается на свой живот со стонами, которые прорываются даже сквозь закушенную губу. И казалось бы, после этого он должен был успокоиться и заснуть. Но еще несколько часов Нориаки чувствует себя паршиво и никак не может проглотить застрявший в горле комок. Ему до слез обидно от того, что он не может быть с рядом с Джотаро прямо сейчас и не сможет до того момента, пока Дио не будет побежден. Это почему-то кажется ужасно несправедливым. Не помогает прийти в себя даже осознание, что все его проблемы сейчас надуманные и вообще очень глупые и мелкие по сравнению с тем, что действительно важно.  Помогает прорыдаться, коротко и бурно, а затем успокоить себя тем, что осталось всего несколько дней, и заснуть на мокрой подушке. Два. Время — странная штука, оно то сжимается, то растягивается. Те дни, когда они ехали через полмира, промелькнули настолько быстро, что сейчас кажутся несколькими часами. А здесь, в прохладном и комфортабельном офисе Фонда, он сидит взаперти, по ощущению, целый год. Как ни странно, после этой ночи становится легче. Нориаки как будто бы что-то решил глубоко внутри себя и смирился с этим. Теперь остается только переждать еще два дня. За то время, пока он здесь, с ним успели перезнакомиться практически все местные сотрудники, и все они без исключения относятся к нему хорошо. Но это все равно не то. Нориаки рад, что и люди без стендов могут быть нормальными, а его не считают сумасшедшим, но все его настоящие друзья сейчас далеко. Он вспоминает последнюю ночь, когда они все еще были вместе. Уже в Африке, в пустыне на территории Египта, где они остановились на ночь. Тогда им удалось найти сухие ветки, чтобы развести костер, и в его дрожащем свете Нориаки рассматривал всех своих спутников по очереди, радуясь в душе тому, что Абдул наконец-то вернулся к ним. — Про эти способности я ничего не знаю, — говорит Абдул спокойно, поддерживая огонь своим стендом. Он удобно устроился щекой на плече Польнареффа. С другой стороны к нему так же уютно привалился мистер Джостар, который то и дело недовольно тычет пальцем Польнареффу в ребра, если тот пытается ускользнуть в сторону. Нориаки шлет к черту почти все правила приличия и так же ложится на плечо Джотаро, и тот совсем не торопится его скидывать. Рука Джотаро за его спиной незаметно для остальных поглаживает его поясницу. Ему хорошо лежать вот так, на теплом плече, когда лица касаются теплые потоки воздуха от костра, и он готов уснуть прямо сейчас, веки постепенно тяжелеют и опускаются… — Если они названы именами богов, они будут еще сильнее, чем все, кто нам встречался до этого? — спрашивает Польнарефф. — Может быть, — Абдул пожимает плечами. — А может, и нет. Мне кажется, что в Египте называться именами древних богов — не самая лучшая идея. Если они все еще живы, они не обрадуются самозванцам. Нориаки тихо смеется. Ему нравится ход мыслей Абдула и хочется, чтобы это было правдой. — Кажется, сегодня мы будем подушками, да, Джотаро? — говорит Польнарефф и зевает. — Только половину ночи, — отвечает Джотаро, вытаскивая очередную сигарету. — Вторую половину я буду спать на Какеине, а у тебя будет лежанка из двоих. Рука, которая до этого гладила поясницу, спускается ниже и теперь путешествует по ягодицам. Нориаки от этого просыпается, но только для того, чтобы устроиться поудобнее и дать руке Джотаро больше простора. Один. В последний день время выкидывает совсем уж странные фокусы — оно то ускоряется до невероятной скорости, то замедляется настолько, что почти останавливается. Нориаки приходится даже смотреть на часы, следя за секундной стрелкой, чтобы убедиться, что она бежит по кругу так же быстро, как обычно. Он выходит на улицу, заходит обратно, слоняется по всем коридорам большого особняка. Успевает перекинуться парой слов с каждым, кто встретится на пути. Ни на чем полезном он все равно не в состоянии сконцентрироваться. Нориаки думает, что ночью от волнения не сможет заснуть, но засыпает практически сразу, стоит только голове коснуться подушки. Во сне он видит ни Дио или Джотаро, ни бесконечные пески или ласковое голубое море. Во сне он видит бабушкин сад, над его головой — бесконечные розовые лепестки цветущей вишни. Жизнь красива, хрупка и мимолетна.