Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. ................ POV «Кенни»       Я открыл дверь резко — и тут же пожалел об этом.       Лео стоял на пороге слишком тихо, слишком прямо — и у меня внутри что-то неприятно сжалось, будто я сам боялся занять лишнее место в пространстве. Я машинально распахнул дверь шире, потом спохватился и оглянулся вглубь дома. Тишина.       Все спят. Сердце всё равно забилось быстрее. Я снова посмотрел на него. Уже по-другому. В темноте он казался меньше. Его пальцы сжали ручку спортивной сумки. — Заходи, — сказал я тише, чем собирался, и отступил в сторону.       Когда он прошёл мимо, я уловил, как он вздрогнул — от того, что дверь за ним закрывается. Хотя закрыл я её аккуратно.       Замок щёлкнул чересчур громко.       Мы оба замерли.       Чёрт. — Ты… — начал я и замолчал. Слова застряли где-то в горле. Я потёр шею. — Ты уверен, что всё окей?       Он кивнул. Быстро. Слишком. — Да.       Не верю. Я не стал давить, забрал сумку из его рук раньше, чем понял, что делаю. Просто потому что она была слишком тяжёлой для него. Или мне так показалось. Я пошёл по коридору показывая ему идти за мной. Шаги у него были осторожные, будто он шёл по тонкому льду. Я поймал себя на том, что иду медленнее, чем обычно, чтобы он не отстал.       В комнате я включил только настольную лампу. Жёлтый свет сжался вокруг нас, отрезал всё лишнее. Казалось... так безопаснее. — Можешь лечь. Или… — я запнулся. — Я принесу воды.       Мне нужно было выйти. Дать ему пару минут. И себе тоже. На кухне я стоял дольше, чем нужно, просто глядя на стан в руках. Я не спрашивал, останется ли он на ночь. Если не задавать вопрос — не придётся отвечать.       Я взял первую попавшуюся футболку с сушилки. Старую. Мягкую. Пусть будет моя. Когда я вернулся, он сидел на краю кровати. Пружины тихо скрипнули — он дёрнулся, будто его поймали на чём-то запрещённом. — Переоденься. Если хочешь, — сказал я и протянул футболку.       Он взял её, и я заметил, как он сжал пальцы на ткани. Секунду. Две. — Спасибо.       Он не смотрел на меня. И я был за это благодарен — я бы не выдержал его взгляда. В ванной он задержался надолго. Я лёг на кровать поверх одеяла и уставился в потолок, закинув руки за голову, делая вид, что мне нормально. Что я не считаю секунды. Что внутри не крутится одна и та же мысль: только бы он не сбежал.       Когда он вернулся, я сказал первое, что пришло в голову: — Я подумал, ты можешь лечь с краю. Я… не храплю. Вроде.       Глупо. Мы же уже ночевали вместе несколько раз. Всё лучше, чем молчать.       Он лёг. Осторожно, как будто кровать могла его вытолкнуть обратно. Между нами осталось расстояние — небольшое, но ощутимое. Его хватило бы, чтобы потеряться.       Тишина давила. — Лео, — позвал я, тихо. — Ты не обязан ничего объяснять. Просто… знай.       Он сглотнул. — Я знаю.       Даже если и так — слова всё равно были нужны.       Я пошевелился, медленно, проверяя каждый сантиметр. Мой локоть коснулся его руки. Я замер. Он будто перестал дышать. — Скажи, если тебе не окей, — почти прошептал я.       Он покачал головой. — Всё нормально.       И на этот раз я ему поверил. Я не стал его обнимать. Потому что хотел. И потому что боялся — не смогу отпустить. Просто остался рядом. Наши плечи почти соприкасались, и я почувствовал, как его дыхание постепенно выравнивается.       Он уснул первым.       Я накрыл нас одеялом осторожно, стараясь не задеть его лишний раз. Как будто он мог проснуться от одного неверного движения — и исчезнуть. Я лежал, слушал его дыхание и в голове была только одна простая мысль:       Я здесь. И я не дам его в обиду.       Даже если придётся притвориться, что мне самому ничего не нужно.

***

      Сон был прерывистый и тревожный.       Отец врывается в комнату, я что-то ищу — не могу найти, спасаю вянущий сад — в лейке песок, за дверью меня зовут — не могу её открыть. Стоило провалиться в сон — как я тут же просыпался в холодном поту.       Вдруг Лео мне тоже почудился?       Нет. На кровати слишком мало места. Он здесь. Можно спать дальше.       Мне срочно нужно найти пачку «честности с собой». Что за бред? Конечно же, это невозможно. Как только я увижу эту пачку — меня сразу придавит рояль.       Я иду с тележкой мимо бесконечных стеллажей.       «Маринованная защита шутками».       «Синдром старшего брата».       «Консервированное бессмертие».       «Бисексуальность»?! У меня этого полно дома!       От холодильников с «инстинктом самосохранения» дует. Пойду подальше от этого дерьма.       Случайно натыкаюсь на «честность с собой». Девяносто пяти процентная. Хочу взять её... — Закончилась.       Ну конечно. Кто же ещё. Лео смотрит на меня пустым взглядом. Он здесь работает. — А что осталось? — Лютиковое молоко. Я его обожаю.       Я не знаю, что это, но безумно хочу попробовать.       Открываю бутылку. Хочу выпить — но изнутри слышатся странные звуки.       Прислоняю горлышко к уху.       Кто-то плачет.       Но как залезть в эту бутылку?       В комнате жарко. Во рту сухо. Звуки из сна всё ещё гудят в ушах.       Поворачиваю голову в сторону Лео. Он лежит ко мне спиной. Дрожит. Дышит рвано, слишком поверхностно.       Сон уходит сразу, без остатка.       Он плачет. — Лео? — шепчу я и осторожно тянусь к его плечу.       Он дёргается так резко, будто его ударили, и шипит — от боли.       Чёрт.       Почему я не подумал сразу.       Злость поднимается мгновенно, горячо, до дрожи в пальцах. Я давлю её обратно. Не сейчас. Потом. Сейчас важно другое.       Я вскакиваю, щёлкаю свет. Свет режет глаза. Я жалею об этом сразу же — как будто вытащил его наружу без разрешения.       Лечу за аптечкой.       Когда возвращаюсь, он сидит, ссутулившись, будто пытается стать меньше. Лицо мокрое. Глаза блестят. Он не смотрит на меня — куда-то мимо, в пол. Я сажусь рядом, но не слишком близко. Кладу руку ему на колено — легко, чтобы он мог убрать её в любой момент. — Пожалуйста… — голос предательски садится. Я сглатываю. — Разреши мне обработать твои… — Я могу сам, — быстро говорит он.       Слишком быстро. — Знаю, — говорю я тише. — Я просто… хочу помочь.       Жду.       Секунду.       Вторую.       Он кивает.       Я осторожно приподнимаю край футболки — и понимаю, что этого недостаточно. В груди снова клокочет злость. Я запихиваю её глубже. Она мешает рукам быть аккуратными. — Снимешь футболку?       Я готовлюсь к отказу заранее. Принимаю его ещё до того, как он успевает ответить. Боль не должна была исходить от меня. Ни при каких условиях.       Но он снова кивает. Футболка оказывается у него на коленях, смятая, зажатая в пальцах. Плечи сжимаются, будто он ждёт удара. Он отворачивается. Как будто синяки — его вина. Обрабатывать приходится всю спину. Даже смотреть больно. Руки дрожат — не от страха, от ярости.       Я злился не на него. На то, что он вообще оказался здесь. Я ненавижу того, кто это сделал. И себя за то, что не помог раньше.       Когда Лео становится похож на мумию, мы снова ложимся. Я боюсь его задеть. Боюсь сделать ещё больнее.       Он всё ещё дрожит.       Я протягиваю руку, не касаясь. — Если боишься… можешь взять меня за руку.       Он медлит. Потом его ладонь — холодная, чуть меньше моей — осторожно ложится в мою. Как будто проверяет, не передумаю ли.       Он постепенно успокаивается. Дыхание выравнивается.       Я не обещаю ничего. Я просто не ухожу.       Его тихое сопение убаюкивает и меня.       Пусть хотя бы эту ночь ему не нужно быть одному.

***

      Я проснулся раньше него.       Сначала просто от ощущения тепла — чужого, непривычного. Одеяло лежало тяжело, ровно, и рядом было дыхание. Настоящее. Не сонное воспоминание, не шум из головы.       Я не шевелился. Утро делает всё настоящим. А я не был готов к настоящему. Слушал, как он дышит, и ловил себя на тупой, упрямой мысли: если я двинусь, утро сломается и всё откатится назад.       Вдруг он зашевелился. Сначала совсем чуть-чуть — вдох стал отрывистым, потом тело напряглось. Проснулся и вспомнил, где он. Он резко распахнул глаза. Я видел это боковым зрением.       Чёрт.       Я лежал, не двигаясь. Он смотрел на потолок, пол залитый солнечным светом, бинты на своем теле — отмечал реальность, как будто проверял, не сон ли это. Я был слишком близко. На расстоянии вытянутой руки. Я это знал — и знал, что нам обоим это понятно.       Задержал дыхание, сел осторожно, как будто кровать могла взорваться от лишнего звука. Пружины всё равно тихо скрипнули. Он стиснул зубы — я заметил, как напряглась его челюсть. — Чёрт… — вырвалось у меня.       Он вздрогнул и резко обернулся. Я смотрел на него — ещё мутно, но слишком внимательно, чтобы делать вид, будто всё ещё сплю. — Ты в порядке? — спросил я сразу.       Без «доброе утро». Без улыбок. Он кивнул. Быстро. Слишком быстро. Опять. — Лео.       Я сказал это спокойно, но внутри щёлкнуло. Он опустил взгляд, будто его поймали на чём-то неправильном. — Я просто… — он запнулся. — Я сейчас уйду. Не хочу мешать.       Я сел, практически подскачил. — Стоп. Куда «уйду»? — Ну… — он пожал плечами, и в этом жесте было столько выученной осторожности, что меня перекосило. — Ты же не подписывался на это всё.       Я смотрел на него и не мог поверить, что он правда так думает. — Ты серьёзно?       Он кивнул, сжимая край моей футболки, как спасательный круг. — Я не хочу привыкать, — вырвалось у него.       И вот тут что-то внутри меня окончательно сорвало. Я встал с кровати и прошёлся по комнате. Слишком быстро. Раздраженно. Туда-сюда. Как зверь в маленькой клетке. Руки сами сжимались в кулаки.       Я ударил ладонью по столу. — Блядь.       Он вздрогнул. — Прости, я не— — Нет, — резко сказал я, разворачиваясь. — Не смей.       Лео замер. — Что? — Не смей извиняться так, будто ты тут лишний, — голос дрогнул, и от этого стало ещё хуже. — Ты не сделал ничего плохого. Вообще ничего.       Он смотрел на меня растерянно, будто я говорил на другом языке. — Они не имели права, — продолжил я, чувствуя, как злость жжёт изнутри. — Ни вчера. Ни раньше. Ни когда-либо. — Кенни, всё нормально, — автоматически сказал он. — Я привык.       Я остановился. Очень медленно. — Вот это и бесит больше всего.       Я подошёл ближе, но оставил между нами расстояние. Не потому что не хотел быть рядом — потому что боялся напугать. — Ты не должен привыкать к такому, — сказал я тише. — Это не норма. Это не «воспитание». Это…       Я замолчал. Если бы продолжил, сорвался бы окончательно. Я вдохнул и добавил уже спокойнее: — Ты можешь просто... Позавтракать. Поспать ещё. Не принимать решений. Не сегодня.       Лучше пусть будет недосказать, чем сказать и не смочь.       Он сидел тихо, и я видел, как внутри у него что-то трескается. Не громко. Почти незаметно. — Я боюсь, — сказал он шёпотом. — Я тоже.       И в этот момент мне показалось, что мы стоим не по разные стороны пропасти — а рядом.       И это было важнее любых обещаний.

***

      Несколько дней мы жили как в бесконечной вечеринке с ночёвкой — и мне это почему-то казалось правильным. Как будто так и должно быть. Фильмы до ночи, чипсеки, попкорн, мы втроём на диване — я, Карен и Лео.       Карен сидела с учебниками, а Лео терпеливо объяснял ей задания, и я каждый раз ловил себя на том, что наблюдаю за этим чересчур внимательно. Он был спокойный, собранный — совсем не такой, как...       Я учил его играть на гитаре. Вернее, делал вид, что учу. Он схватывал быстрее, чем я ожидал, и это почему-то злило и радовало одновременно.       Днём мы расходились на работу, а вечером снова собирались дома. Делали вид, что это просто временно. Перед сном болтали. В основном болтал я — как всегда. Но со временем Стотч начал отвечать не односложно, а потом и вовсе рассказал, почему сбежал из дома. И я… чёрт, я был им горд. Реально горд.       И ещё — рад, что он так и не поехал в универ. Хоть от этого и было стыдно. Радоваться чужому бегству — херовая черта, но я ничего не мог с собой сделать.       Он почти не выходил из комнаты. Боялся попасться на глаза моим родителям. Я его понимал. Мать уже дня три не вылезала из спальни — рыдала там, как по расписанию. Папашу я не видел неделю. Когда они срутся — это норма. В этот раз я даже был благодарен их новой войне. Чем дольше они были заняты друг другом, тем безопаснее было Лео.       Хуёво стало, когда этот гандон всё-таки объявился.       С порога начал орать на Лео из-за тачки у дома. Просто потому что мог. Потому что ему нужен был повод. У меня руки зачесались — хотелось разбить ему ебальник, заткнуть, но меня остановили две пары испуганных глаз.       Карен и Лео усадили его за стол. Накормили. Как будто еда может сделать человека нормальным. На время он и правда заткнулся.       Ненадолго.       Потом до него дошло, что Лео тут не «в гости». Он начал требовать деньги за свет и воду. Я едва не рассмеялся. Лео уже протягивал ему какие-то купюры, но папаша был послан на три весёлых буквы. Прямо и без вариантов. И вот тут у него поехала крыша.       Он орал про то, что видит, как мы спим в одной кровати. Как пожираем друг друга взглядами. Как ищем любой повод потереться друг о друга.       Каждое слово — как плевок.       «Ему не место в нашем доме».       «У этого психа Стотча только такой сын и мог появиться».       «Голубой офисный планктон».       Когда он схватил Лео за волосы, я услышал это шипение раньше, чем понял, что происходит. Крышу сорвало уже у меня.       Хорошо, что Карен была в школе.       Дуло упёрлось ему в спину. — Отпусти, — сказал я.       И не узнал свой голос.       Он замер. — Живо!       Лео шлёпнулся на пол и попятился назад. — А что теперь? — сраный алкаш рассмеялся.       Я не знал, что теперь.       Меня вдруг накрыло. Тошнота, как волна. Пальцы ослабли.       Пушка выпала из рук. Я никогда не наводил её на людей.       Тупая красная кепка удалялась от меня, будто ничего не произошло.       А Лео плакал и извинялся. Снова и снова.       Будто это он был виноват. Он смотрел на меня, как на своего отца... тогда...

***

      В тот же день Лео съехал.       Он уехал не из-за папаши. Не только из-за него...       Я упрямо ходил к нему каждый день. Обрабатывал спину, следил, чтобы он нормально ел. Делал вид, что всё под контролем. Потом возвращался домой — к Карен.       Пару раз пересёкся с мистером Мэкки. Тот подтвердил, что предложение всё ещё в силе. Каждый раз Мистэр М пытался залезть в мою голову. Устроить психологический штурм.       Он говорил мягко, аккуратно, но с этим своим «п’нятненько», будто я тупой и мне надо всё разжевать. Намекал, что я не смогу забрать Карен у родителей. Что система так не работает. Что надо быть реалистом. Я вежливо отказывался. Насколько мог. Не вижу смысла мусолить эту тему.       Лео пробыл у меня меньше недели, но без него дом сразу стал чужим. Он встречал меня тишиной — слишком аккуратной, чтобы быть настоящей.       Я медленно закрыл дверь. В коридоре пахло маминым вином и стиральным порошком. Сладко и кисло одновременно. Голова стала тяжёлой почти сразу.       Я снял куртку, бросил её на спинку стула. Не промахнулся. Руки дрожали. Не от усталости. От того, что весь день сдерживался.       Карен была у себя. Музыка доносилась глухо, сквозь дверь. Живая. Настоящая. Единственное в этом доме, что ещё не рассыпалось.       Я пошёл на кухню, открыл окно, закурил сигарету. Потом ещё.       Не помогло.       В груди сидело что-то острое. Как заноза, которую нельзя вытащить — слишком глубоко.       Когда я подошёл к её двери, музыка оборвалась. Значит, слышала шаги. Значит, уже насторожилась. Чёрт.       Я постучал. — Да? — голос у неё был притворно расслабленным.       Я открыл дверь и сразу понял — поздно. Слишком поздно для «спокойно».       Карен сидела на кровати, с телефоном в руках. Домашняя. Целая. И от этого стало хуже. — Нам надо поговорить, — сказал я.       Голос сорвался. Она смотрела внимательно. Не испуганно. Оценивающе. — Что случилось?       Всё, — хотел сказать я. Всё случилось.       Слова полезли сами.       Я сказал, что хочу уехать. Что хочу забрать её с собой. Что так больше нельзя. Карен удивилась. Сказала, что всё не так плохо. Что если я хочу — могу переехать сам. Я не воспринял это всерьёз. Не смог.       Она всё чаще показывала характер — и сейчас тоже. Мы говорили долго. Громче, чем планировалось. Потом тише. Ей нужно было время, чтобы принять это. Сестра пока не готова.       В какой-то момент она просто подошла и обняла меня.       И стало легче.       Просто — чуть легче.

***

      Я влетел в комнату Карен, едва не снеся дверь.       Бровь жгло. Тёплое текло по виску — я машинально вытер рукавом и только сильнее размазал. Дышать было трудно, воздух рвался из груди рывками, будто я всё ещё держу отца за ворот и не могу отпустить.       Чемодан стоял у стены. Старый, облезлый. Я схватил его и швырнул на пол. Он грохнулся так, что у меня в ушах зазвенело. В голове всё кипело — обрывки крика, матерщина, чужое дыхание до блевоты близко, удар, ещё один. Я не думал. Я действовал.       Я рванул дверцу шкафа и начал сгребать вещи. Всё подряд. Футболки, джинсы, носки — к чёрту сортировку. Лишь бы быстрее. Лишь бы увести. — Кенни, что случилось?! — Карен вырвала наушники из ушей. — Он сломан. Молния не работает!       Да какая сейчас разница?! — Свяжем твоими колготками! — рявкнул я, задыхаясь.       В чемодан полетели юбки, бельё, какие-то кофты. Руки дрожали, не слушались, я ронял вещи и злился ещё сильнее. — Фу! Кенни, не трогай моё нижнее бельё! — она вскочила с кровати. — Что происходит?! — Собирайся! — я даже не посмотрел на неё. — Ты уходишь со мной. — Что?! — она встала между мной и шкафом. — Почему?! Вы с отцом подрались?!       Я попытался шагнуть вперёд — не смог. — Ты не можешь здесь оставаться! — слова вырвались вместе с хриплым вдохом. — Это надо было сделать давно! Мы будем жить у мистера М!       Она уставилась на меня, как будто я заговорил на другом языке.       И в этот момент в комнату ввалилась мать. Пьяная. С красным лицом. С этим своим визгом. — Ты не заберёшь у меня мою доченьку! — заорала она. — Я её родила! А ты… ты можешь быть неблагодарным сколько хочешь за свои бесконечные появления на свет! — её слова слипались, язык заплетался. — Карен меня любит! — она ткнула пальцем в сторону сестры. — Да, моя девочка?! — Да, мам, — спокойно сказала Карен. — Я никуда не уйду.       Мир будто щёлкнул и выключился. — Что? — выдохнул я.       Я уже не слышал мать. Только Карен. — Прекрати включать подростка! — сорвалось у меня. — Ты хочешь сказать, что любишь её больше меня?! — Нет, — резко сказала она. — Это ты прекрати орать.       Я замолчал.       Она повернулась к матери, уже мягче: — Мам, тебе плохо. Пойдём, я помогу.       Она взяла её под руку.       Мои плечи безвольно опустились.       Что за херня?       Карен бросила на меня злой взгляд и одними губами сказала: «Сядь».       И я сел.       Они ушли. Дверь закрылась. Я схватился за голову. Внутри всё рвало и жгло. Хотелось выть, бить стены, ломать что-нибудь живое. — Кен… ты что… плачешь? — её голос заствил вздрогнуть.       Я мотнул головой. Ложь. Дешёвая.       Она подошла ближе, потянулась обнять — я резко отмахнулся. — Разве ты не хочешь уйти?! — Это мой дом, Кенни. — Я думал, твой дом там, где я! — в носу защипало, и это бесило сильнее боли в брови. — Прекрати меня опекать, — сказала она. — Мне пятнадцать. Я сама решаю. — Ты несёшь чушь. — Я не брошу маму. — А меня, значит, бросишь?! — я вскочил, руки тряслись. — Это я тебя защищал! Я о тебе заботился! А она валялась в депрессухе! — Из-за тебя я тоже была в опасности.       Эти слова ударили сильнее, чем отец. Я даже не сразу вдохнул, будто меня ударили в потдых. — Я ухожу, — выкрикнул я. — Приходи, когда одумаешься.       Я вышел, не чувствуя ног.       Дверь хлопнула — не специально. Просто руки больше не слушались. Коридор поплыл. Я упёрся ладонью в стену. Холодную. Реальную.       В голове гудело. Это мой дом. Прекрати меня опекать. Из-за тебя я тоже была в опасности.       Я сполз по стене и уставился на свои руки.       Все в ссадинах. Костяшки сбиты. Я даже не помнил, когда именно.       Я всё делал правильно.       Я защищал. Я заботился. Я повторял это, как заклинание. Как будто если сказать достаточно раз — оно станет правдой.       Не стало. Моё «я знаю лучше» вдруг стало страшным.       Из комнаты Карен донёсся глухой удар. Потом ещё один. Подушка. Кулак. Стена — не знаю. Я не хотел знать.       В груди дёрнуло — коротко, зло. Хотел вскочить. Вломиться обратно. Сказать что-то правильное. Что-то такое, от чего всё встанет на место, и она посмотрит на меня по-другому.       Я остался сидеть.       Потому что если бы вернулся — начал бы орать. Или умолять. Или и то и другое сразу. А это было бы ещё хуже.       Один щелчок, несколько часов и сестра всё забудет...       Нет.       Я поднялся медленно, будто резкое движение могло добить то немногое, что ещё держалось. Ноги ватные. Тело тяжёлое, как после драки, где ты вроде выстоял — но только формально.       На кухне было темно. Я не стал включать свет. Сел за стол. Посидел. Встал. Снова сел. Дом не отпускал. Он будто держал меня за шиворот: куда ты собрался, умник?       Кто-то же должен остаться, подумал я автоматически. И тут же скривился. Звучало как оправдание.       Я провёл ладонями по лицу. Кожа саднила. Глаза жгло — так, будто сейчас всё-таки прорвёт.       Не прорвало.       Если я сейчас... мне всё ещё хватает времени. Мысль была такая заманчивая. Все всё забыли бы. Только в моей голове осталась бы эта ссора. Переживу.       Лео.       Он решит, что сделал что-то не так. Что не успел. Можно, конечно, соврать. Глупыш поверит любому моему слову.       Я мог выдержать, если плохо мне. Я не мог...       Я встал, налил себе воды из-под крана и выпил, не чувствуя вкуса. Просто чтобы занять руки. Просто чтобы не делать ничего другого.       Карен.       Даже, если забудет — она может услышать, спуститься вниз и...       Нет. К чёрту. Резким движением я разрядил пистолет. Патроны зажал в руке. Выкинуть не смог — положил в карман.       Телефон в куртке завибрировал. Я дёрнулся, будто меня позвали по имени. Сердце глухо ударилось о рёбра.       Лео.       Короткое сообщение. «Ты как?»       Я уставился в экран. Пальцы зависли на клавиатурой.       Норм, хотел написать.       Разберусь.       Вместо этого пальцы сами набрали: «можно я приду??»       Нажал «отправить» сразу — пока не передумал.       Ответ пришёл почти мгновенно. «Да. Конечно.»       И вот тут внутри что-то треснуло. Просто стало ясно — больше не могу здесь оставаться.       Я надел куртку, на секунду замер у лестницы. Карен.       Прости, сказал я про себя.       Когда я вышел из дома, ночной воздух ударил в лицо. Холодный. Резкий. Настоящий. Я вдохнул глубоко. Впервые за весь день.       И пошёл. Потому что если бы остался — развалился бы прямо там, на кухонном полу.       Я пришёл без плана. Только с желанием чувствовать его рядом.       Когда дверь дома мистера Мэкки открылась, я даже не понял, как оказался в комнате Лео. Я просто упал в его руки, вцепился. Проскулил весь вечер, как раненая шавка — жалко, некрасиво, без остатка.       Он пытался обнять — я дёргался, отталкивал, не давал себя трогать. — Просто… побудь рядом, — выдавил я.       Голос был сухой, чужой. Дрожащей рукой я вложил в его ладонь патроны.       Лео ничего не спросил.       Он просто остался.