Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. ................ POV «Кен»       С уходом Картмана напряжение не исчезает. Оно меняет форму. Я становлюсь осторожным. Контролирующим. Сам понимаю, что перебарщиваю, но не могу остановиться.       Проверяю, заряжен ли телефон Лео. Пишу «ты дошёл?», даже если он вышел в гости к Скоту. Смотрю, кто ему звонит — мельком, случайно, просто экран попался в поле зрения.       Лео это напрягает. Сначала он ничего не говорит. Терпит. Потом начинает раздражаться. — Я не хрустальный, Кен. — Я знаю.       Я правда знаю. Но я также знаю, как легко треснуть. Как быстро человек перестаёт дышать. Как неожиданно приходит последняя секунда. Проклятие научило меня одному: всё может закончиться внезапно. И если я возвращаюсь — это не значит, что вернутся все остальные.       Лео продолжает противиться. Будто пытается доказать, что «не маленький». Несколько раз в неделю он приходит после полуночи. Спокойный. Уставший. Чуть отстранённый. — Где ты был? — Помогаю дочке знакомого с уроками.       Слишком ровно. Идеально. Складно. Как текст, который повторили три раза перед зеркалом.       Я киваю. Внутри — скребёт. Не ревность. Ревность — это когда знаешь соперника в лицо. А здесь — пустота. Я не знаю, кто это. Я не знаю, что это. Я не знаю, куда он уходит и кем становится без меня.

***

      Однажды я иду следом. Не планировал. Просто хотел встретить его после работы. Он не увидел меня. Секунда промедления — я хотел уже позвать его, и тут он свернул не к дому, а к остановке.       Ноги сами понесли. От работы. Через пару улиц. Через парковку. До мотеля. В груди что-то обрывается.       Он в опасности.       Его могут обмануть. Накачать чем-нибудь. Снова снять ужасное видео.       Я скользнул за ним в бар рядом с мотелем. На мне была куртка коллеги — на мою пролили бензин в мастерской, она осталась сушиться на работе. Хотел удивить Лео новым видом. Не планировал, что куртка станет камуфляжем.       Он подошёл к мужику за барной стойкой. Я сел поодаль. Сверлил взглядом — не подсыпал ли чего тот гад в напиток Лео.       Сам я вылакал чей-то недопитый коктейль. Оставленный кем-то. С разводом помады на стакане. Что мне будет, даже если он отравлен? Я не привык волноваться о таких вещах. В голове слегка зашумело. Приятно. Как после первого глотка пива. Я отставил стакан.       Говорили они недолго. Почти сразу встали и пошли к выходу. Мужик впереди — Лео послушно следует за ним. Как глупая овечка, идущая прямо в пасть к волку.

***

      Когда я стою под дверью номера — рука застывает в сантиметре от ручки.       А если он не в опасности? Если он выбрал сюда прийти? Если он — не тот, кого я придумал?       Я жду. Сердце колотится где-то в горле. В ушах шум — то ли от коктейля, то ли от страха.       Но что если его всё-таки заставили?       Я толкаю дверь. Не заперто. Влетаю внутрь. И замираю.       Лео сидит на коленях какого-то мужика.       Не в панике. Не в борьбе. Не связанный, не избитый, не напуганный.       Просто сидит. Как дома. Как в мой день рождения. Как сидел на моих коленях в тот вечер, когда мы целовались, а я не пошёл за ним в комнату. Не сказал, что хотел этого больше всего на свете.       Меня начинает тошнить.       Мужик поднимает голову. Лет сорок. Небритый. Взгляд испуганный, виноватый — он не ждал зрителей. — Чёрт… — выдыхает он.       И буквально выскакивает мимо меня, хватая куртку.       Дверь хлопает.       Тишина.       Я стою посреди комнаты. Дешёвые обои. Запах сырости и чужого пота. Лео медленно встаёт, поправляет футболку.       Взгляд холодный. Как сталь. — Ты следил за мной? — Я думал, ты в опасности. — Нет. — Он смотрит в глаза. — Ты думал, что я без тебя не справлюсь. Это бьёт точнее пули.       Становится жарко. Сердце будто хочет вырваться из груди. В ушах нарастает шум. — Я пытался защитить тебя. — От чего? — Лео делает шаг вперёд. — От меня самого?       Меня трясёт.       Не от злости.       От того, что картинка в голове не складывается. Я рисовал её полгода: Лео — нежный, испуганный, мой. А здесь стоит человек, которого я не знаю. Который смотрит на меня без вины. И в этом взгляде — уверенном, взрослом, чужом — есть что-то, от чего у меня перехватывает дыхание.       Он другой. Он не жертва. Он тот, кто выбирает. — Ты врёшь мне. — А ты душишь меня.       Пауза. — Это не одно и то же, — говорю я тихо. — Для меня — да.       Тишина становится густой. Я слышу своё дыхание. Слишком частое. — Ты думаешь, я наивный? — продолжает Лео. — Думаешь, если ты умер пару раз ради меня, то теперь можешь контролировать, где я и с кем?       Я вздрагиваю. Рот заполняется слюной. Комната слегка плывёт. — Не трогай это. — Тогда перестань трогать меня, как будто я вот-вот разобьюсь. — Я просто не хочу снова всё потерять. — Ты не можешь удержать мир руками, Кен. — А ты не можешь каждый раз проверять, насколько далеко можешь зайти.       Это уже про другое. Не про мужика. Про нас. Про то, что я боюсь, а он — нет. Про то, что я выбрал его центром своей вселенной, а он не просил об этом.       От усилившейся слабости приходится опереться о стену.       Лео устало проводит рукой по лицу. Ворот чёрной водолазки чуть сползает, открывая шею. Я замечаю, как двигается его кадык, когда он сглатывает. Как напрягаются мышцы предплечья. Как пальцы — сильные, уверенные — сжимаются в кулак и разжимаются. — Я не ребёнок. — А я не надзиратель. — Тогда перестань себя им назначать.       Я молчу. Потому что он прав. Я не умею иначе.       И тут ноги становятся совсем ватные. Тошнота подкатывает к горлу.       Я смотрю на Лео — и вдруг вижу.       Не мальчика, которого надо спасать. Не проект, который надо доработать. Не хрупкое существо, которое разобьётся от одного неверного слова.       Я вижу человека с твёрдым взглядом. С усталыми плечами, которые держат больше, чем должны. С руками, которые не дрожат, даже когда он злится — и которые, я вдруг понимаю, хочу чувствовать на своей коже. Вижу того, кто год защищал меня от меня самого — пока я не замечал.       Вижу того, кого хочу. Не защищать. Не спасать. Не жалеть.       Быть с ним. Быть под ним. Быть внутри него. Быть для него. — Ты… — начинаю я.       Тело тяжелеет и оседает на пол. — Кен?       Голос Лео — вдруг не холодный, вдруг испуганный, вдруг родной — отдаётся эхом в ушах. — Ты чего?       Меня трясут за плечи. Сильно. Больно.       Я пытаюсь сфокусировать взгляд — и вижу его лицо. Распахнутые глаза. Дрожащие губы.       Всхлип.       Он плачет. — Сука, — бубню я себе под нос. Голос звучит чужо, далеко. — В тот коктейль всё-таки что-то подсыпали…       Хочу сказать: «Не волнуйся».       Хочу сказать: «Я скоро вернусь».       Хочу сказать: «Не смотри на это».       Но тело уже не слушается.       Последнее, что я вижу — его лицо. Мокрое. Испуганное. Живое.       И мысль: я никогда не говорил ему, что он красивый.

***

      Я прихожу в себя на своей старой кровати. Плакат с горами. Сука! Спавн!       Голова ещё кружится, изображение нечёткое. Я хватаюсь за голову. В комнате пахнет мамиными сигаретами и сыростью. За окном — серое утро. Часы показывают, что прошло три часа.       Я жив.       Снова.       Телефон — три пропущенных от Лео. Поворачиваю голову — и вижу его.       Он сидит на краю кровати. Смотрит на меня. Глаза красные, опухшие. Щёки мокрые. Он не говорит ни слова.       Я сглатываю. Во рту — привкус металла и утренней свежести. Как и всегда. — Привет, — хриплю я.       Лео просто смотрит. Долго. Потом отводит взгляд. — Стоп. Ты видел, как я тут оказался?! — оживился я. — Что? — Ну принесли ли меня крысы или… — Какая разница?! — шепотом кричит он. Пять утра. Все в доме спят. — Я не знаю. Ты уже был здесь, когда я пришёл. Я бежал так быстро, как мог. Звонил. Писал. Я думал… я хотел убедиться, что ты… — он беспомощно разводит руками и отворачивается от меня.       Какое-то время мы молчим. Я смотрю на его спину. Мне не хочется его жалеть. Мне хочется подойти. Коснуться. Прижать к себе так, чтобы он перестал дрожать. И чтобы дрожал по другой причине.       И тут во мне поднимается злоба. Ядовитый смешок разрывает тишину. — Репетитор, значит.       Он дернулся, но не ответил. — Сколько это длится? — спрашиваю я. — Какая разница? — Хочу знать, сколько я был слепым. — С начала старшей школы. Раз в месяц. Несколько месяцев назад — чаще.       Зима. Его татуировка. — Это из-за того раза? — голос садится. — Из-за того, что я сказал? — Не только. — Но в том числе.       Он молчит. — Ты мог сказать мне, — говорю я. — Я говорил. — Лео поднимает глаза. — Я сказал тебе, что я не маленький. Ты кивнул и продолжил меня жалеть.       Я открываю рот. Закрываю. Он прав. Он всегда прав, а я всегда слышу только то, что хочу. — Я не жалел тебя. — Ты жалел себя через меня.       Это самый точный удар за всё время.       Я сижу в этой раздолбанной комнате, смотрю на спину парня, которого придумал, и понимаю: он был здесь всё время. А я не видел. — Я не знаю, как по-другому, — говорю я. — Я знаю. — Лео устало трёт переносицу. — И это не делает меня счастливее.       Я хочу сказать: «Прости». Хочу сказать: «Дай мне ещё один шанс». Хочу сказать: «Я люблю тебя, идиота кусок».       Но всё это будет про меня. Про то, какой я несчастный. Про то, как мне страшно. А надо — про него. — Ты…       Лео встаёт, не оборачиваясь. Но я вижу его лицо в профиль. На щеках застыли дорожки от слёз. Куртка сползла с плеч, открывая вид на спину, обтянутую чёрной водолазкой. Сексуально.       Раньше я бы не заметил. Раньше я бы подумал: «Бедный, устал». Сейчас я смотрю на линию позвоночника, на то, как ткань облегает поясницу, на изгиб шеи — и в паху тяжелеет. — Я хотел убедиться, что ты жив — убедился. — Пауза. Голос холодный, от него я поёжился. — То, что я переживал — не значит, что ты прощён.       Он уходит, так и не обернувшись.       Я ещё долго бессмысленно смотрю на дверь.

***

      Я спускаюсь на кухню — и утыкаюсь в Карен.       Она сидит за столом, пьёт чай и смотрит на меня так, будто я пришёл с того света. — Ты какой-то бледный, — говорит она.       Не вопрос. Констатация. — Нормально, — отвечаю я.       Она смотрит. Долго. Слишком долго для простого «ты бледный». — Ты спал? — спрашивает она. — Ага. — Врёшь.       Я молчу. Она отставляет кружку. Смотрит на свои руки. Пальцы перебирают край стола — нервно, мелко. — Тот парень, — говорит она. — Лео.       Я напрягаюсь. — Что? — Он приходил. И ушёл один, без тебя.       Я замираю. — Я открыла ему, — продолжает Карен. — Он спросил, здесь ли ты. Я знала, что ты всё равно время от времени ночуешь в своей комнате… поэтому сказала ему проверить.       Пауза. Она поднимает глаза. — Когда уходил — сказал: «Передай ему, что я дома».       Я сглатываю. — Ты передала. — Я передаю.       Я смотрю на неё. На её пальцы, которые всё ещё нервно гладят край стола. На черный потрескавшийся лак. На то, как она избегает смотреть мне в глаза. — Карен. — М? — Ты хотела спросить что-то ещё.       Она молчит долго. Потом поднимает взгляд. — Ты любишь его?       Вопрос бьёт под дых. Не потому что неожиданный. Потому что я сам не позволял себе думать об этом словами. — Да, — говорю я.       Хрипло. Чужим голосом. Она кивает. Медленно. Будто я подтвердил то, что она знала всегда. — Тогда почему ты здесь? — спрашивает она. — А не там? — Мы поругались. — Из-за чего?       Я мог бы соврать. Сказать «из-за ерунды», «он не так понял», «я дурак». — Из-за того, что я не вижу его, — говорю я. — Вижу кого-то, кого придумал. А настоящего — не замечаю.       Карен смотрит на меня. — И давно ты это понял? — Только что.       Она кивает. — Поздновато… и очень знакомо, — говорит она. Но без осуждения. Просто факт. — Знаю.       Она встаёт. Подходит ко мне — и не обнимает. Просто кладёт руку на плечо. Тяжёлую, тёплую, живую. — Ты всегда был таким, — тихо говорит она. — Придумывал людей. Защищал их от того, чего нет. Думал, что никто не справится без тебя. Что я не справляюсь без тебя.       Я молчу. — А потом они уходили. Не бросали тебя, хотели жить и свою жизнь, — продолжает она. — Но ты удивлялся.       Пауза. — Не удивляйся в этот раз.       Я смотрю на неё. — Что мне делать? — Не знаю. — Она убирает руку. — Я никогда не умела тебе советовать. Я просто…       Она замолкает. — Что?       Карен смотрит в сторону. На трещину на стене, мама собиралась зашпаклевать её ещё пять лет назад. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — говорит она. — Не правильным. Не удобным. Не тем, кто всегда всех спасает… Счастливым.       Я не могу ответить. Потому что я не знаю, как это — быть счастливым. Я знаю, как выживать. Как защищать. Как умирать и возвращаться.       А как просто быть — не знаю. — Иди, — говорит Карен. — Он ждёт. — Откуда ты знаешь?       Она усмехается. Устало. — Потому что он сидел у тебя два часа в комнате и ждал.       Я смотрю на неё. — Спасибо, — говорю я. — Иди уже.       Я иду.