Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. ................ POV «Кен»       Я залез в окно Картмана в одиннадцатом часу вечера.       Подоконник скрипнул — тот же самый, что пятнадцать лет назад, когда мы воровали у него чипсы и срали в его комнате ради прикола. Тот же, когда я залез в первый раз с историей, которая должна была быть смертельно смешной. Тот же, когда я бросился к подачке от жиртреста, как голодная псина.       Сколько раз я пролезал в эту дыру? Десять? Сто? Всегда за чем-то. За едой, за деньгами, за прикрытием. Никогда — чтобы забрать. Всегда — чтобы выпросить, украсть, выманить.       Сегодня я пришёл забирать.       Я не стал зажигать свет. Он сидел в кресле, уставившись в монитор. Даже не обернулся. Только пальцы замерли над клавиатурой. — Как ты зашёл? — Мать не закрыла. — Она никогда не закрывает, — он говорил в экран. — Я не про дверь.       Я сел на край его кровати. Пружины жалобно охнули — так же, как в детстве, когда мы прыгали на ней, пока миссис Картман кричала снизу. — Хочешь поговорить про Кайла?       Вот теперь он обернулся. — Ты удалишь видео, — сказал я.       Он не ответил. Смотрел на меня с выражением, которое у нормальных людей называется «ненависть», а у Картмана — «наконец-то ты пришёл». — Или что? — спросил он. — Или я расскажу ему. — Что? — он изобразил зевок. — Что я когда-то был к нему неравнодушен? Думаешь, его это волнует? — Нет. — Я выдержал паузу. Ровно столько, чтобы он успел уцепиться за свою браваду. — Я расскажу, как ты его любишь.       Он дёрнулся. Не лицом — плечом. Едва заметно. Но кресло скрипнуло. — Ты ничего не знаешь. — Знаю достаточно. — Я сцепил пальцы в замок, положил на колени. Спокойный. Расслабленный. Каким не был ни разу за последние три дня. — Ты не слил видео сразу. Ты хотел реакции. Хотел, чтобы он посмотрел на тебя. Хоть как-нибудь. Хоть с отвращением. — Заткнись. — Ты бы никогда не выложил его. Потому что Кайл бы отвернулся окончательно. А это единственное, чего ты правда боишься.       Он сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Я видел это даже в полумраке. — А знаешь, что самое смешное? — он вдруг улыбнулся. Недобро так. — Ты даже не видел это видео. А хочешь посмотреть?       Он развернул экран. Я не смотрел. Я смотрел в стену. Прямо перед собой. На обои с дурацкими цветочками, которые миссис Картман клеила ещё когда мы были детьми.       Но я слышал.       Стон.       Тихий, сдавленный. Такой, который не подделать. — Лео… — шепнул кто-то на записи. Чужой голос.       Ещё один стон. Громче. Лео.       У меня внутри всё сжалось. В паху дёрнуло — предательски, грязно. Я возбудился. От того, как он стонет. От того, что это делают с ним. От того, что это делаю не я.       И одновременно захотелось вырвать Картману глотку голыми руками. — Выключи, — сказал я.       Голос ровный. Каменный. Чужой. — Не хочешь посмотреть? Там видно, какой он… — Выключи.       Я повернулся к нему. Посмотрел в глаза. Он выключил. — Удали, — сказал я. — С чего бы?       Я сделал паузу. Длинную. Достаточно длинную, чтобы он услышал собственное дыхание. Чтобы услышал, как скрипят пружины кровати подо мной. Как за окном лает чья-то собака. — Потому что иначе ты навсегда останешься тем, кто причиняет боль. Вместо того, кто хотя бы попытался быть другим.       Это был удар не по гордости. По его последнему оправданию. Тишина. В комнате пахло духами его мамы и застоявшимся дымом. Я смотрел, как Картман сглатывает. Как его пальцы — здоровой руки, не той, что в фиксаторе — мёртвой хваткой вцепились в подлокотник. — Ты манипулируешь, — сказал он. — Да. — Ты стал страшнее. — Может быть.       Он открыл телефон. Я смотрел на экран. На то, как палец завис над кнопкой удаления. — Ты ведь даже не скажешь ему, — тихо сказал Картман. — Не скажешь, что я…       Он не договорил. — Нет, — ответил я. — Это останется между нами.       Он посмотрел на меня. И в этом взгляде — впервые за всю жизнь — не было попытки переиграть. Не было расчёта. Было только: почему ты мне это даёшь?       Я не ответил. Потому что сам не знал. Может, потому что я тоже знал, каково это — хотеть кого-то так, что готов сжечь всё вокруг. Может, потому что победа не требует уничтожения. А может, потому что Кайл прав. Я не такой. Несмотря на всё дерьмо, которое я делал — я не такой.       Он нажал «удалить». Показал экран. Файл исчез. — Копии на компе и в облаке тоже удалил, — добавил он. Будто оправдывался. — Доволен?       Я кивнул. — Да. — Я удалил, — тихо говорит он. — Чего ты ещё хочешь?       Я смотрю на него. — Чтобы ты забыл, что я вообще приходил.       Он усмехнулся. — И как ты это сделаешь?       Я достаю пистолет. Он не успевает даже вскрикнуть.       Выстрел прозвучал глухо, как удар подушки. Я даже не почувствовал боли — только толчок, а потом темноту.       И в этой темноте, перед тем как провалиться в ничто, я успел подумать: «Я всё равно вернусь. Но, может, однажды это будет не нужно».

***

      Автобусная остановка. Старая, ржавая, с облупившейся краской. Здесь мы курили в детстве, здесь же Картман впервые попробовал шоколадные грибы и утверждал, что разговаривал с единорогом. Здесь мы впервые напились. Здесь я впервые поцеловал девчонку — кажется, её звали Бекки, и она потом подстроила месть вместе с девчонками, потому что меня пришибло каким-то столбом и она решила, что я сбежал.       Сейчас жиртрест затаскивал свои шмотки в багажное отделение. Мы стояли втроём — я, Стэн и Кайл. Картман делал вид, что нас нет. — Я подумал, — сказал он, ковыряя молнию на чемодане, — и решил, что вы двое мне просто неинтересны.       Он пожал плечами. Легко. Свободно. — Слишком драматично. Делайте что хотите.       Стэн переглянулся с Кайлом. Я молчал. Картман забросил последнюю сумку. Залез в автобус. Проходя мимо Кайла, замер на секунду.       Кайл смотрел на него. Спокойно. Взросло. Без злости, без надежды, без ничего лишнего. Просто смотрел. — Пока, Эрик, — сказал он.       Картман дёрнулся. Услышать своё имя от Кайла — без «жиртрест», без «ублюдок», просто имя — было, кажется, страшнее, чем если бы Кайл плюнул в лицо. — Пока, — выдавил Картман.       И залез в автобус. Двери закрылись. Мы смотрели, как он уезжает. Как автобус скрывается за поворотом, как глохнут огни, как тишина возвращается на остановку. — Ну надо же, — усмехнулся Стэн. — Мир не крутится вокруг меня.       Кайл не засмеялся. Он просто стоял и смотрел туда, где скрылся автобус. — Кайл? — позвал Стэн. — Я в порядке, — ответил он. И пошёл прочь.       Я смотрел ему в спину. На рыжие волосы, на сутулые плечи, на то, как он засунул руки в карманы и идёт, будто ничего не случилось.       И думал: «Он тоже ничего не может с этим сделать. Со своей любовью. С этими глупыми чувствами. Как и я».

***

      Лео я ничего не сказал. Но он понял.       Патроны в ящике тумбочки исчезли — он наверняка заметил, когда искал носки. Картман отстал резко, без борьбы — даже Кайл удивился. И я стал слишком спокойным. Спокойным, как бывает, когда уже всё решил. Когда поезд ушёл и остаётся только сидеть на перроне и ждать следующего.       Он поймал меня на кухне. Не сказал ни слова. Просто вошёл, закрыл дверь и встал напротив. — Ты опять это сделал.       Не вопрос. Я молчал. — Кенни.       В его голосе не было злости. Только усталость. Такая густая, что я физически почувствовал, как она оседает на плечи, как давит на позвоночник. — Ты не обязан умирать, чтобы всё исправить.       Я усмехнулся. Уголком рта. — Это быстрее.       Он шагнул ближе. — Это не быстрее. Это страшнее.       Пауза. Я слышал, как в гостиной шумит телевизор — какой-то дурацкий сериал, который Мистер Мэкки смотрит перед сном. Как на улице смеётся компания — пьяные, счастливые, живые. А здесь, на кухне, было тихо. Как в могиле. — Каждый раз, когда ты так решаешь проблему, — сказал Лео, — я остаюсь здесь. С мыслью, что однажды ты можешь не вернуться.       Я открыл рот, чтобы сказать: «Я всегда возвращаюсь».       Но не сказал.       Потому что дело не в возвращении. Дело в том, что он знает. И остаётся. И смотрит на меня так, будто я — не урод, не сломанный механизм, не человек, который только что застрелился ради того, чтобы какой-то жирный ублюдок забыл про видео. — Ты мог сказать мне, — тихо добавил он. — Это было моё. — Мы вроде как уже не «моё» и «твоё», — сказал он.       И вот это ударило. Не в грудь. Не в живот. Куда-то глубже, где не было костей и мышц, только что-то незащищённое, о существовании чего я старался не знать.       Он не кричал. Он не обвинял. Он просто был разочарован. — Я не хочу, чтобы ты платил собой за мои ошибки, — сказал он. — Это не твои ошибки. — А чьи?       Я не ответил. Потому что ответ был: мои. Я не спросил. Я не заметил. Я смотрел на него и видел проект, а не человека. И теперь, когда я наконец увидел, было поздно что-то переигрывать. — Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказал Лео.       Просто. Без надрыва. Как факт. Я хотел сказать: я тоже не хочу. Но это было бы ложью. Потому что я хотел. Не смерть — я хотел результат. А результат всегда приходил через неё. — Я не знаю, как по-другому, — сказал я.       Лео поднял глаза. — Тогда научись.

***

      Я долго не мог уснуть.       Ноги сами понесли меня на улицу. В тот самый двор, где в детстве мы прятали пиво. Гаражи, ржавые, холодные. На одном из них мы краской написали «Стэн + Вэнди = любофь» — ещё до того, как они расстались в первый раз.       Земля ещё мёрзлая, но мартовская уже мягче, чем в феврале. Податливая.       Я достал пистолет.       Смотрел на него. Воронёная сталь тускло блестела в свете одинокого фонаря. Сколько раз я держал его? Десять? Двадцать? Сколько раз он был единственным, что работало? Кенни-младший — тот, который ещё не понимал, что умирает — сказал бы: «Чувак, это пиздец».       Но Кенни-младший умер лет тринадцать назад. Когда свалился с горки и сломал шею. Или, может, позже. Когда понял, что это работает. Что смерть — это не конец, а инструмент.       Я посмотрел на небо. Серое, плотное, как ватное одеяло. Ни звёзд. Ни просвета.       Хороший день, чтобы что-то закончить.       Я не знал, сработает ли это. Не знал, перестану ли умирать хоть когда-нибудь. Не знал, не зря ли я это делаю — отказываюсь от единственного инструмента, который у меня был. От единственного способа контролировать мир. От единственного способа защищать тех, кого люблю.       Я злился на Лео. Сейчас, ночью, когда никто не видит — я мог себе это позволить. Злился за то, что он заставил меня чувствовать. За то, что он был с кем-то. За то, что он оказался не тем, кого я придумал. Злился за то, что он оказался реальным.       Но даже сквозь злость — я знал. Я хочу попытаться.       Не ради него. Не ради «нас». Ради себя. Ради того, чтобы узнать, кто я. — Прощай, друг, — сказал я пистолету.       Я закопал его. Земля была холодная, твёрдая. Я ободрал пальцы, пока копал. Ногти сломались, под ними выступила кровь. Но я закопал. Глубоко. Так, чтобы не найти, даже если захочу.       Разровнял землю. Притоптал.       Посмотрел на небо. Оно не изменилось. Но внутри — что-то сдвинулось. — Не знаю, ради чего, — прошептал я.       Но сердце кольнуло. И я знал.       Ради него.       Ради того, чтобы смотреть на него утром. Ради того, чтобы злиться. Ради того, чтобы мириться. Ради того, чтобы однажды, может быть, научиться жить по-другому.       Я поднялся.       Колени дрожали. Пальцы саднило. Во рту — привкус крови и утренней свежести, будто я просто проспал всю ночь на улице.       Я одернул себя от того, чтобы начать расчесывать запястья и... ...пошёл к нему.