Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. ................ POV «Кен»       Всё произошло из-за ерунды.       Я пришёл поздно. Гораздо позднее обычного — злой, голодный, с ободранными мозолями на руках и ощущением, что день снова проигран. В квартире было тихо. Хозяин дома давно спал. Лео сидел на кухне с ноутом Мэкки, в наушниках. В моих наушниках. Но я не против, никогда не был против, просто в этот момент почему-то захотелось, чтобы он спросил разрешения.       Записная книжка. Кружка с остывшим чаем. Свет от компа — единственный в тёмной кухне.       Он поднял взгляд, увидел меня и тут же снял наушники. — Ты поздно, — сказал он.       Нейтрально. Без упрёка. — Ага.       Свет холодильника резанул глаза. Дверца скрипнула громче, чем нужно. Бананы, молоко, йогурт. Ничего, из этого не хочется. — Я тебе ужин оставил, — сообщил Лео. — Если будешь.       Вот это «если». — Я не маленький, — бросил я.       Лео моргнул. Медленно, как будто не сразу понял слова. — Я не… я просто сказал. — Да я понял, что ты просто сказал. — Я захлопнул холодильник. — Ты теперь вообще всё просто говоришь.       Он замер. Пальцы, которые лежали на клавиатуре, сжались в кулак — но не ударили, не сдвинули мышь, просто сжались, побелели костяшки. — Что ты имеешь в виду? — осторожно спросил он.       Я резко повернулся. — Да ничего. Ты ходишь, как по минному полю. Боишься лишний раз на меня посмотреть. Лишний раз рядом сесть. Будто я тебя укусить могу. — Кен… — Я тебя не кусал. — Голос сорвался на последнем слове, и я ненавидел себя за это. — Я просто… растерялся. А ты решил, что всё, приплыли, теперь мы будем делать вид, что ничего не было. — Я стараюсь быть нормальным, — тихо сказал Лео.       Он осторожно встал. Эта аккуратность злила ещё больше. — Вот именно! — сорвалось. — Ты стараешься. А раньше не старался. Слова повисли между нами.       Я увидел, как дёрнулось его лицо. Как он сжал край своей толстовки, чтобы удержать себя от привычного ковыряния костяшек. — Ты сам сказал, чтобы я ничего не думал, — напомнил он. Голос ровный, но слишком. Слишком ровный, слишком сухой, как будто он репетировал эти слова. — Я и не думаю. Я делаю ровно то, о чём ты попросил.       Вот оно.       Он прав. Он абсолютно прав.       Я провёл рукой по лицу. Кожа горячая, пальцы холодные. — Я сказал это, потому что я идиот, — процедил я. — Потому что испугался. Не потому что… чёрт. — Потому что что? — голос дрогнул. Он пытался это скрыть — я услышал. Так же, как услышал, как он сглатывает в тишине.       Я шагнул ближе. Потом остановился. Плечи свело — каменные, тяжёлые. — Потому что если я начну думать, то не смогу остановиться.       Лео смотрел на меня так, будто я говорил на другом языке. Будто эти буквы складывались в слова, но смысл ускользал. — Тогда зачем ты на меня злишься? — спросил он.       Я открыл рот. Закрыл.       Стукнул кулаком по столешнице — не сильно, но достаточно, чтобы сам вздрогнул. — Я не знаю, как это чинить, ясно? — вырвалось. — Я не умею… нормально. Я либо делаю вид, что ничего не происходит, либо лезу туда, куда нельзя.       Лео медленно кивнул. Не как согласие — как принятие. — Я не прошу тебя чинить, — сказал он. — Я просто не хочу быть тем, о ком ты жалеешь.       Это было почти шёпотом. Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сердце. Оно не болело, оно просто перестало помещаться в грудной клетке. — Я не жалею, — хрипло сказал я.       Пауза. — Я… боюсь.       Два слова, но сказать их было сложнее, чем выучить сраные теоремы в стереометрии.       Лео стоял напротив. Его пальцы больше не сжимали толстовку. Они висели вдоль тела — усталые, живые. Я смотрел на них и вспоминал, как эти пальцы касались моего лица в тот вечер. Легко. Будто я был чем-то хрупким. — Чего ты боишься? — спросил Лео. Не с вызовом. Не с требованием. Просто спросил.       Я смотрел на него. На тени под глазами — он почти не спал в последние недели. На то, как осунулось лицо. На эти дурацкие наушники, которые он носит, потому что у него своих нет. — Что я тебя сломаю, — сказал я.       Лео замер. — Я тебя не сломаю специально. Но я не умею… легко. Я не умею брать по чуть-чуть. Если я начну — я захочу всё. И не смогу остановиться. Или сделаю больно. Или ты уйдёшь, потому что это слишком. И я не знаю, что хуже.       Я выдохнул — и только тогда понял, что не дышал последние несколько секунд.       Лео молчал. Он смотрел на меня — не отводя взгляда, не прячась. И в этом взгляде не было жалости. Не было страха.       Было что-то, чему я не мог подобрать название. — Ты думаешь, я не знаю, каково это? — тихо спросил он. — Думаешь, я не боюсь, что ты посмотришь на меня и поймёшь: «Нет, не то»?       Я хотел сказать: «Ты — то».       Язык не повернулся. — Я не ребёнок, Кенни, — сказал Лео. — Я не разобьюсь, если ты скажешь правду. И не рассыплюсь, если ты ошибёшься. Я уже взрослый.       Он сделал паузу. Совсем короткую. — Просто ты этого не замечаешь.       Я смотрел на него. Он стоял в полутора метрах от меня. Свет от компа падал на его плечи. Обычная толстовка, потёртые джинсы, волосы падают на лоб.       Совсем обычный.       Совсем не тот, кого я придумал. — Я замечаю, — сказал я.       И тут же понял, что это ложь. Я замечаю, что он устал. Что у него дрожат руки, когда он слишком долго не ест. Что он ковыряет костяшки, когда нервничает.       Я не замечаю, что он — не мой проект. — Но ты такой… — я запнулся, ища слова. — Ты хрупкий. Нежный. Я хочу тебя защитить.       И только сказав это, я понял: я снова говорю о нём как о чём-то, что надо спасать. А не как о том, с кем можно быть.       Лео выдохнул. Так же, как я выдыхал минуту назад, когда пытался объяснить свой страх. — Ты издеваешься? — Родители ездили на тебе, — сказал я. — Не давали даже думать самому. В школе на тебя скидывали всю ненужную работу. Картман чуть не повесил на тебя убийство. Если бы я не забрал тот телефон…       Я осекся. Потому что понял, что сейчас скажу это. Тот вечер. Тот телефон. То, что я сделал. Но Лео уже не слышал. — Если бы ты что? — перебил он. И в его глазах уже было понимание. Он знал. Он всегда знал.       Он смотрел на меня — и в его глазах было не недоверие. Не злость. Понимание. — Ты тогда тоже… — голос Лео дрогнул. — Ты опять это сделал, да? Решил всё сам. Пожертвовал собой. — Это был единственный способ. — Для кого единственный? — тихо спросил он. — Для тебя? Или для нас?       Я не знал, что ответить.  — Ты даже не спросил меня, — сказал Лео. — Не спросил, хочу ли я, чтобы ты умирал ради меня. Не спросил, готов ли я жить с этим. — Ты бы не согласился. — Да. — Он кивнул. — Потому что это не решение. Это побег.       Слово повисло в воздухе.       Побег.       Я думал, я спасаю. Я думал, я защищаю.       А я просто сбегал. Снова и снова. В смерть, в контроль, в роль спасителя — лишь бы не оставаться здесь, не быть уязвимым, не ждать, что кто-то решит уйти сам. — Ты думаешь, я нуждаюсь в защите, — сказал Лео. — А сам не замечаешь, что я уже год защищаю тебя.       Я поднял глаза. — От чего? — От тебя самого.       Тишина.       Я слышал, как на улице ездят машины. Как тихо играет музыка в наушниках. Как Лео дышит — слишком часто, но старается это скрыть. — Каждый раз, когда ты умираешь, — сказал он, — я остаюсь. Каждый раз, когда ты говоришь, что это «быстрее», я молчу. Каждый раз, когда ты смотришь на меня как на ребёнка, я думаю: «Может, он просто не умеет иначе».       Пауза. — Я устал тебя защищать, Кенни.       Я смотрел на него.       На его руки, которые больше не сжимали толстовку.       На его плечи — опущенные, но не сломленные.       На его лицо — которое он держал ровно, хотя я видел, как дрожит нижняя губа. — Я не знал, — сказал я. — Ты не спрашивал.       Я не спрашивал.       Я не спрашивал, как он. Я не спрашивал, что он чувствует. Я не спрашивал, хочет ли он быть со мной или просто не знает, как уйти.       Я просто взял и решил.       За него. За нас. За всё. — Спокойной ночи, — сказал Лео.       Он закрыл крышку ноута. Мягко. Без хлопка. И вышел из кухни.       Я остался один.       Где-то за окном залаяла собака. Холодильник загудел, включился — выключился. Я стоял посреди тёмной кухни и смотрел на кружку с остывшим чаем.       Он оставил мне ужин. Он всегда оставляет.       А я даже не сказал «спасибо».       Идиот.       Нужно было просто съесть этот грёбаный ужин. И сказать «спасибо».