Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. ................ POV «Лео»       Мы сидели на кухне втроём.       Мистер Мэкки пил чай, Кенни — кофе, а я — какао с зефирками, которые он купил для меня. Я вдыхал сладкий запах какао и зефира, но в голове всё равно кружились мысли о Кенни. Как он сидит напротив, расслабленно держит кружку, пальцы обхватывают её так, будто держит меня. — Детишки, — сказал вдруг Мистер Мэкки. — Я должен кое в чём признаться.       Я оторвал взгляд от Кенни и посмотрел на него. Его глаза на мгновение встретились с моими, и внутри что-то дернуло. Мужчина будто что-то почувствовал, но не сказал. — Я поступил непрофессионально. — В смысле? — спросил я, стараясь звучать спокойно, но сердце подпрыгнуло. — Когда я предложил вам жить у меня… — он замялся. — Я был вашим школьным психологом. Это… ну, это нарушение границ.       Я кивнул слегка, чувствуя странное тепло. Кенни хмыкнул: — Мистер М, вам плевать на границы уже лет двадцать. — Да, но… — Но мы вам благодарны, — перебил я, едва слышно. — Серьёзно. Если бы не вы…       Я не договорил. Слова застряли в горле. Слишком много всего о Кенни, о том, как он заботится, как тихо улыбается, когда думает, что я не вижу. Слишком много всего, чего я не умею сказать вслух.       Мистер Мэкки посмотрел на нас. Тёплый взгляд, как будто он видел нас насквозь. — Вы хорошие мальчики, — сказал он. — Оба. И я рад, что вы здесь. Даже если это непрофессионально.       Я почувствовал, как плечо Кенни чуть дрогнуло рядом со мной. Он не смотрел на меня, но я уловил, как он напрягся. Я позволил себе мягкую улыбку. Он заметит, что я заметил? Замечает ли он всегда, когда я смотрю на него? — П’нятненько? — усмехнулся Кенни.       Я тихо рассмеялся. Потому что он всегда делает всё легче. Всегда заставляет меня чувствовать себя не таким одиноким. — П’нятненько, — сказал я, и на секунду я позволил себе посмотреть на него полностью — глаза, губы, линию плеча. Он заметил. Я знаю, что заметил. И внутри снова зашевелилось то, что я привык держать в узде: желание, трепет, тепло.       Я медленно откинулся на спинку стула, а Кенни мельком посмотрел на меня, улыбнулся краем губ. Я чуть склонил голову, думая: «Он здесь. Он рядом. Всё в порядке».       Но в глубине понимал: всё равно это больше, чем просто кухня, кофе и какао. Это — мы. И я хочу быть здесь с ним, даже если не могу сказать это вслух.

***

      Я знал, что Кенни что-то задумал, ещё за час до того, как это случилось. Он ходил по дому с таким видом, будто у него в голове работает казино — огни, звон монет, джекпот. Подмигивал мне из-за угла. Загадочно улыбался. На мой вопрос «что ты задумал?» отвечал «увидишь».       И от этого «увидишь» у меня внутри всё сжималось. Потому что я уже знал — я увижу что-то, от чего не смогу оторваться. И это пугало. Когда Мистер Мэкки ушел к Миссис Картман на ночь, я понял — всё. Началось. — Лео, — позвал он из гостиной. — Иди сюда.       Голос низкий, тягучий. Такой, от которого у меня мурашки по позвоночнику — и хочется бежать, и хочется провалиться сквозь землю, и хочется оказаться рядом с ним одновременно.       Я пошёл. В гостиной было темно. Только торшер в углу горел — тот самый, старый, с жёлтым абажуром. Кенни стоял посреди комнаты. Босиком. В джинсах. Без футболки. Музыка заиграла из его телефона. Что-то медленное, тягучее, с басами. Такое, что проникает под кожу и заставляет кровь течь быстрее. — Кенни… — Садись, — он кивнул на диван. — И смотри.       Я сел. Потому что ноги перестали держать. И смотрел. Он двигался так, будто знал своё тело до последней мышцы, до последнего позвонка. Плавно. Изящно. Каждое движение начиналось где-то в глубине — от бедра, через корпус, в плечи, в кончики пальцев. Он не танцевал — тек. Как вода. Как ртуть. Как что-то текучее и опасное.       Руки скользили по груди, по животу, по джинсам. Кен знал, куда вести ладонь, чтобы это выглядело красиво. Знал, когда замедлиться, когда ускориться, когда бросить взгляд через плечо — и этот взгляд прожжёт тебя насквозь. Знал, что он выглядит неотразимо.       Он подвёл глаза чёрным. Прямо, как тогда, у бара. Больше всего сводио с ума то, что ему было плевать на рамки. Он не думал: «ой, а не женственно ли это», «ой, а что подумают». Просто делал. Потому что это красиво. Потому что это часть него. Потому что Кенни Маккормик вообще не парится о том, как его воспримут. И от этого он был самым горячим из всех, кого я видел.       У меня внутри всё остановилось. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я смотрел на него — и не мог поверить, что это тот самый Кенни, который утром пил кофе на кухне и жаловался, что не хочет идти на работу. Тот самый Кенни, который постоянно бросается глупыми шуточками. Тот самый Кенни, который сейчас стоял передо мной и сжигал меня взглядом.       Он повернулся спиной. Руки за голову. Лопатки двигались под кожей, позвоночник изгибался. Обернулся через плечо. Улыбнулся. Медленно, дразняще. В глазах — огни того самого казино. — Нравится?       Я кивнул. Слова кончились. Они просто испарились, оставив после себя только бешеный пульс где-то в горле. Он расстегнул джинсы. Медленно. Очень медленно. Пальцы зацепились за пуговицу, потянули — и ширинка поползла вниз. Это было не просто «снять штаны». Это было представление. Ловкие пальцы. Изящные движения. Взгляд от котого перехватило дыхание. Я сглотнул. Во рту пересохло так, будто я неделю не пил. — Кенни… — выдохнул я. И в этом выдохе было всё: и «пожалуйста», и «остановись», и «не смей останавливаться». — Тсс.       Он стянул джинсы. Остался в боксерах — серых, обтягивающих. Член уже угадывался — твёрдый, напряжённый. Я видел, как ткань натягивается. Как он хочет... меня? И как совершенно этого не стесняется.       В этом был весь Кенни. Стоял передо мной в одних боксерах, с накрашенными глазами, с этой своей наглой улыбкой — и чувствовал себя королём мира. Потому что знал, что он красивый. Знал, что его хотят. И кайфовал от этого. Подошёл ближе. Встал между моих ног. — Руки дай.       Руки дрожали. Я ненавидел эту дрожь — и не мог её остановить. Он положил их себе на бёдра. — Держи.       Я держал. Чувствовал жар его тела через тонкую ткань. Чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — там, где вена проходит близко к коже. Медленные, ритмичные движения, в такт музыке. Бёдра ходили вперёд-назад. Я следил за ними взглядом, как кот за лазером. Это было так интимно, что у меня внутри всё горело. И он знал, что делает. Не просто танцевал — трахал меня глазами, даже не прикасаясь. — Лео. — М? — Можно я сяду на тебя?       Я сглотнул. В голове пронеслась тысяча мыслей — и ни одной внятной. Только: «да, да, пожалуйста, боже, да». — Да.       Он провёл руками по моим плечам. Плавно. Изучающе. Будто запоминал каждую линию. И сел — прямо на мои колени. Прижался бедрами к моему паху. Я застонал. Не сдержался. Просто не смог. — Хорошо? — голос раздался прямо над ухом. Горячий шёпот, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом. — Очень.       Кен двигался. Тёрся. Я чувствовал каждое движение — через джинсы, через его боксеры. Жар, трение, ритм. И от этого ритма у меня сносило крышу. Бёдра ходили плавно, круг за кругом. Он наклонялся, прогибал поясницу, запрокидывал голову — и всё это без единой мысли. Просто тело помнило. Сколько раз он делал это для чужих людей?       Неважно. Сейчас — для меня. — Кенни… — М? — Я хочу… — Чего? — Потрогать тебя.       Кен взял мои руки. Положил себе на грудь. Его кожа горела. Или это у меня руки горели? Я уже не понимал. — Трогай.       Я трогал. Грудь, соски, живот. Кожа горячая, гладкая, живая. Под пальцами — мышцы, рёбра, дыхание. Он тихонько застонал, запрокинув голову. Линия шеи, кадык, пульсирующая жилка под кожей — ещё чуть-чуть, и я сойду с ума. Хочу его так, как не хотел никого. Это слишком. Это правильно. И страшно. — Лео, — голос низкий, тягучий. — Можно?       Я поднял глаза. — Что? — Поцеловать тебя.       Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я смотрел на его губы — припухшие, влажные, такие желанные. — Да.       Я потянулся сам — не сдержался. Но он вдруг отстранился. Чуть-чуть. На миллиметр. Усмехнулся. Хитро, довольно. — Не-а. — Но ты же… — Это месть. — Он провёл пальцем по моей нижней губе. — За то, как ты меня дразнил тогда.       Я зарычал. Рванулся к нему — он отклонился, смеясь. Глаза горят, в них огонь, игра, желание. — Кенни… — Что? Не нравится, когда дразнят?       Я схватил его за затылок. Притянул к себе. Впился в губы — зло, жадно, требовательно. Кен застонал мне в рот. Расслабился. Отдался. Поцелуй был мокрым, глубоким, бесконечным. Я не мог остановиться. — Лео, — выдохнул он в перерыве между поцелуями, касаясь губами моих губ. — Ты даже не представляешь… — М? — Как часто я на тебя смотрю.       Я замер. Сердце заколотилось где-то в горле. — Когда ты не видишь. Когда думаешь, что я в телефоне или сплю. Я смотрю, как ты пьёшь кофе. Как кусаешь губы, когда злишься. Как улыбаешься во сне. — Кен… — Тсс, — он прижался лбом к моему лбу. Дыхание горячее, сбитое. — Я хочу тебя так, что иногда не могу дышать. Не просто секса. Тебя. Всего.       Я сглотнул. В горле пересохло. — Без шуток? — Конечно.       Он провёл рукой по моей щеке. Медленно. Нежно. Так, что у меня внутри всё перевернулось. — Я люблю тебя, Лео.       Слова упали в тишину, тяжёлые, настоящие. Я не знал, что ответить. Вообще ничего не знал. В голове было пусто и одновременно слишком много всего. Я только чувствовал — его тепло, его дыхание, его руки. И я поцеловал его снова. Потому что не мог не поцеловать.       Он застонал мне в рот. Прижался ближе. Я чувствовал, как дрожит его тело — или моё? Всё равно. — Лео… — шептал он между поцелуями. — Лео, я так долго представлял себе это… — Я тоже, — выдохнул я. И сам удивился своим словам.       Он улыбнулся. Прямо в мои губы. — Правда? — Правда.       Я целовал его снова и снова. Шею, ключицы, плечи. Кен запрокидывал голову, стонал, вцеплялся мне в волосы. — Лео… я хочу… — Чего? — Хочу, чтобы ты меня трогал. Хочу чувствовать твои руки. Хочу, чтобы ты смотрел на меня так, как сейчас.       Я поднял голову. Посмотрел в его глаза — тёмные, влажные, полные желания. — Я смотрю. — Я знаю.       Он потянулся ко мне. Поцеловал сам. Медленно. Смакуя. — Ты даже не представляешь, как ты красив, — шепнул он мне в губы. Я покраснел. Отвёл взгляд. Но он взял моё лицо в ладони и заставил смотреть. — Не прячься. — Я не… — Тсс. Просто будь здесь. Со мной.       Я выдохнул. Расслабился. Позволил себе утонуть в его глазах. — Кенни… — М? — Я боюсь. — Знаю. — Но я хочу. — Я тоже.       Кен провёл рукой по моей груди. Вниз. К животу. Остановился. — Можно?       Я кивнул. — Словами. — Да. Можно.       Его пальцы скользнули ниже. Я застонал, хотя он ещё ничего не сделал. Просто сама мысль заставила меня это сделать. — Лео… — М? — Я хочу, чтобы ты знал. Ты — всё, что мне нужно.       Слова ударили под дых. Я смотрел на него и не верил, что это происходит. — Кенни… я… — Тсс. Не надо слов. Просто будь.       Я прижался к нему. Спрятал лицо в его шее. Дышал. Чувствовал. Жил. — Лео, — выдохнул он. — Я хочу… — Что угодно. — Лео… достань… — Что? — Достань нас обоих.       До меня не сразу дошло. Пауза. Тягучая. Бесконечная. Его глаза блестят. В них желание. Мольба. Дошло. Внутри всё перевернулось. Я расстегнул свои джинсы. Достал. Потом — стянул его боксеры, освобождая его член. Мы оба — твёрдые, горячие. Близко. Слишком близко. Недостаточно близко. Он будто прочитал мысли и сжал нас в одной руке. — Ах... Кен… — Держись.       Его рука скользила медленно. Вверх-вниз. Оба члена вместе, прижатые друг к другу, трущиеся друг о друга. — Боже… — выдохнул я. — Хорошо? — Блять... да, — голос сорвался. Я не узнал его. Это был голос человека, который тонет. Который хочет тонуть.       Кен хрипло рассмеялся, запрокинув голову. Смех сорвался на стон. И этот стон прошёл сквозь меня, как электричество. — Люблю, когда ты ругаешься матом, малыш, — он ускорился. Я вцепился в его бёдра, чувствуя, как Кен двигается, как дышит, как стонет. Чувствуя, как его член трётся о мой — горячий, влажный, живой. — Лео… я сейчас… — взгляд с кошачьим прищуром от меня не отрывался. В этом взгляде было всё. И доверие. И вызов. И что-то такое, от чего у меня сердце останавливалось. — Я тоже.       Он сжал нас крепче. Двинул последний раз. Я кончил. Он — следом. Горячо, сильно, на его руку, на наши животы. Я чувствовал пульсацию. Чувствовал, как он дрожит. Чувствовал, как его дыхание срывается на мокрый, усталый выдох.       Кен навалился на меня, уткнулся лбом в моё плечо. Весь мокрый, липкий, тяжёлый. И я держал его. Потому что не мог не держать. — Лео. — М? — Это было… — Потрясающе?       Он фыркнул мне в шею. — Да, — я засмеялся. Коротко. Выдохом. — Скромный. — Я не про себя. Я про тебя.       Он поднял голову. Посмотрел мне в глаза. И в этом взгляде было столько… всего. Столько того, что я не умею принимать. — Лео. — М? — Я люблю тебя.       Слова снова упали в тишину, как камни в воду. И пошли круги.       Я смотрел на него. На его глаза — влажные, усталые, открытые. На его губы, припухшие после поцелуев. На то, как он ждёт.       Внутри у меня всё сжалось. Потому что я чувствовал то же самое. Я чувствовал это каждой клеткой. Это распирало грудь, душило, требовало выхода. Но я не мог. Не мог сказать это вслух так, как надо.       Потому что если скажу — это станет настоящим. Если скажу — придётся что-то с этим делать. А я не знал, что. Я не знал, как быть с тем, что кто-то может меня любить. Я не знал, как быть с тем, что я могу любить в ответ. Я просто не умел.       Поэтому я сделал единственное, что умел — перевёл тему. — Я тоже, — выдохнул я. Голос хриплый, чужой. — Даже если ты танцуешь так не только для меня. — Я танцевал только для тебя. — Нет. Я про… про работу в баре…       Он замер. Кенни явно понял, что я перевожу тему, но спорить не стал. Я почувствовал, как напряглось его тело. Как дыхание остановилось на секунду. — Ты знал? — Ты думал — я поверил в то, что барменам тоже делают макияж?       Тишина. Длинная. Неудобная. Кенни поморщился, будто съел что-то кислое. Он хотел отвернуться, но я не дал — держал его лицо в ладонях. — Я не знал, как тебе сказать, — голос глухой, виноватый. — Я думал… ты такой… — Какой? — Милый. Наивный. Думал, если узнаешь — посмотришь на меня иначе. — Иначе — это как? — Ну… как на грязь.       Я смотрел на него. На этого человека, который только что танцевал для меня как бог, который стоял передо мной в одних боксерах и чувствовал себя королём — а сейчас сжимался, будто ждал удара. — Ты думал, я не замечаю, как ты флиртуашь на автомате?       Он моргнул. — Или как ты теряешься от нежностей, потому что привык к грубости? Или то, как ты двигаешься, когда думаешь, что я не смотрю? Я всё замечаю, Кенни.       Он молчал. Смотрел на меня. В его глазах было что-то новое. Не страх. Растерянность. И надежда. — Я думал, ты не догадаешься, — тихо сказал он. — Или… не знаю. Мне было стыдно. — За что? — За то, что я там делаю. За то, что раздеваюсь перед чужими людьми. За то, что беру за это деньги. — Он сглотнул. — Я думал, для тебя это будет… слишком. — Слишком — что? — Грязно.       Я усмехнулся. Коротко. Почти нежно. — Кенни, я трахался с женатым мужиком два года. Думаешь, я имею право кого-то осуждать?       Он вздрогнул. — Это другое. — Почему? — Потому что тебя использовали. А я… я сам выбрал. — И что? — И… ну, это унизительно. — Для тебя? — Для… не знаю. Для нас? — Он запутался. Я видел это по глазам. — Я не хотел, чтобы ты думал, что я… что я такой. — Какой? — Лёгкий. Доступный. Грязный.       Я взял его лицо в ладони. Посмотрел прямо в глаза. — Кенни. Я смотрел, как ты танцуешь. И знаешь, что я видел?       Он молчал. Ждал. — Я видел человека, который знает своё тело. Который не стесняется. Который красивый. Настолько красивый, что у меня внутри всё переворачивалось. — Лео… — Я видел тебя. Не «грязного», не «доступного». Тебя.       Он замер. Глаза стали влажными. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее.       Кен выдохнул. Длинно. Дрожаще. И уткнулся лбом мне в плечо. — Я так боялся, что ты узнаешь, — прошептал он. — Боялся, что посмотришь на меня по-другому. — Я смотрю. — И как? — Как на человека, который только что танцевал для меня. Как на того, кто купил мне зефирки. Как на того, кто держит меня, когда мне страшно.       Он шмыгнул носом. — Ты слишком добрый. — Нет. Я просто вижу.       Какое-то время он молчал. Просто лежал на мне, дышал, приходил в себя. Потом поднял голову. Улыбнулся. Устало. Светло. — Спасибо, Лео. — За что? — За то, что не осуждаешь. За то, что… видишь.       Я провёл пальцем по его щеке. — Ты не грязь, Кенни. Ты просто человек, который делает то, что должен. И это не отменяет того, какой ты есть. — А какой я есть? — Мой.       Кен замер. Посмотрел на меня. В глазах — вопрос. И надежда. — Правда? — Правда.       Я поцеловал его. Медленно. Нежно. Вкладывая в этот поцелуй всё, что не умел сказать словами. Он выдохнул в мои губы. Расслабился. Доверился.       Мы остались сидеть на диване. Перепачканные друг другом. И это было лучшее место на земле. — Кенни. — М? — Я тоже... — сказать это было безумно тяжело. —… тоже… люблю тебя.       Он замер. Потом улыбнулся — так, как улыбаются, когда сбывается самое несбыточное. — Я знаю.